Текст книги "Пещера"
![](/books_files/covers/thumbs_240/peschera-179055.jpg)
Автор книги: Жозе Сарамаго
Жанр: Зарубежная фантастика, Фантастика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Гончар же, оставив позади три отдельно стоящих дома, которые никто не придет поднимать из руин, едет сейчас вдоль задыхающейся от гнили реки, потом минует одичавшие поля, брошенную в небрежении рощу, и столько раз уж он свершал этот путь, что перестал замечать окружающее запустение, однако две заботы, которые сегодня томят душу, оправдывают его рассеянность. И если первая – коммерческое рвение, заставляющее его ехать в Центр, – со всей очевидностью не заслуживает специального упоминания, то вторая, та, которая еще неизвестно сколь долго будет омрачать его дух и вселять беспокойство в душу, порождена внезапным, совершенно необъяснимым и неожиданным побуждением, возникшим, когда проезжал он мимо улицы, где живет Изаура Эштудиоза, а именно – зайти и осведомиться, как поживает кувшин, не выявилось ли в ходе эксплуатации какого-нибудь тайного порока, не течет ли он и хорошо ли сохраняет воду холодной. Совершенно очевидно, что Сиприано Алгор не сегодня и не вчера познакомился с этой женщиной, да и во всем городке едва ли найдешь человека, с которым он в силу ремесла своего не был бы знаком, и хотя семьи их никогда не связывали так называемые узы дружества, Сиприано и Марта Алгоры все же присутствовали в свое время на похоронах Жоакина Эштудиозо, чью фамилию жена его Изаура, по причине замужества переехавшая некогда сюда из своего дальнего городка, взяла и носит. Сиприано Алгор помнил, как говорил ей соболезнующие слова в воротах кладбища, на том самом месте, где сколько-то месяцев спустя снова встретились они и обменялись мнениями и обещаниями по поводу разбившегося кувшина. Она всего лишь еще одна местная вдова, которая полгода будет носить глубокий траур, а следующие полгода – полутраур, и еще очень повезло ей, потому что в иные времена оба вида траура, продолжаясь по круглому и целому году, сильно обременяли тело женщины – насчет души нам ничего не известно, – не говоря уж о тех, кого в силу преклонного их возраста закон и обычай обязывал ходить в черном до конца дней своих. Сиприано Алгор спросил себя, случалось ли ему в промежутке между двумя встречами на кладбище хоть раз поговорить с Изаурой Эштудиозой, и полученный ответ удивил его: Да я ее и не видал даже, что соответствовало действительности, и удивляться тут совершенно даже нечего и нечему, ибо, когда правит случай, будь то в двухмиллионном городе или в деревне с двумя сотнями обитателей, происходит исключительно то, что должно произойти. В этот миг мысли Сиприано Алгора попытались было устремиться к Марте и на нее возложить ответственность за фантазии, от которых голова кругом, но не тут-то было – честность и бескорыстие оказались начеку и возобладали: Оставь дочку в покое, ни в чем она не виновата и слова сказала те самые, которые ты хотел услышать, и речь сейчас о том, способен ли ты дать Изауре Эштудиозе что-нибудь, кроме нового кувшина, и о том, не забудь, согласится ли она принять от тебя что-нибудь, что рисуется в твоем воображении, если ты еще не утратил дара воображать. Внутренний монолог на этом месте споткнулся, оказавшись не в силах перешагнуть через такое условие, и внезапный затор тотчас же был использован второй докукой, а верней сказать, тремя докуками на одном стебле – глиняные куклы, Центр, начальник департамента закупок: Ладно, поглядим, обломится нам что-нибудь, или выйдет облом, пробормотал гончар, и если внимательно вслушаться в эту лексически двусмысленную фразу, может показаться, что она придает восхитительной теме Изауры оттенок немого сообщничества. Но поздно, мы уже пересекаем Аграрный или Зеленый Пояс, как продолжают называть его люди, обожающие маскировать словесами корявую действительность – это бескрайнее пластиковое море цвета грязного льда, над которым подобием айсбергов или гигантских костяшек домино высятся теплицы. Внутри не холодно, а, наоборот, стоит такая жара, что работающие там люди задыхаются, тушатся в собственном поту, валятся без чувств, становятся похожи на тряпки, сперва намоченные, а потом выкрученные чьими-то безжалостными руками. Какие слова ни подбери для описания – страдания, ими описываемые, все те же. Сегодня Сиприано Алгор идет порожняком, он больше не принадлежит к гильдии продавцов по той бесспорной причине, что товар его не интересует покупателей, и сейчас не на заднем сиденье, вопреки предположению пса Найдёна, а на соседнем с водительским, куда определила их Марта, лежат штук шесть бумажных листков, которые суть единственная и зыбкая цель настоящей поездки, и счастье, что пес, перед этим несколько мгновений терзавшийся, что лишился той, кто покрывал эти листки узорами, уже вышел из дому. Говорят, что пейзаж есть состояние души, и предстающее снаружи видим мы внутренним взором, но потому, наверно, что наши необыкновенные органы внутреннего зрения не могут различить эти фабричные корпуса и ангары, эти дымы, пожирающие небосвод, эту ядовитую пыль, эту вечную грязь, и толстый плотный слой копоти, и вчерашний мусор, наметенный на мусор давний, и завтрашний мусор, наваленный поверх сегодняшнего, и вполне достаточно здесь обычных глаз, чтобы даже всем довольная душа усомнилась, что счастье, которым она наслаждается, и вправду выпало на ее долю.
Перед Индустриальным Поясом, у заброшенных пустырей, ныне занятых бараками, горит на шоссе грузовик. От товара, который он вез, уже и следа не осталось, лишь там и сям валяются почерневшие обломки ящиков без маркировки, сообщающей о содержимом и происхождении. Либо сгорел груз с машиной вместе, либо успели вытащить из кузова. Покрытие мокрое, и, значит, пожарные прибыли на место, но, вероятно, с опозданием, раз грузовик сгорел дотла. Впереди стоят две машины дорожной полиции, а на обочине – армейский автомобиль. Гончар сбросил скорость, рассматривая происходящее, но хмурые полицейские резко приказали проезжать, едва лишь он успел спросить, есть ли погибшие, и вместо ответа он услышал: Давай-давай, в сопровождении соответствующих жестов. Тогда только Сиприано Алгор поглядел вбок и заметил среди бараков солдат. Толком рассмотреть на ходу он не успел, но, судя по всему, они выгоняли наружу обитателей. Стало ясно, что на этот раз налетчики одним грабежом не ограничились. По неизвестной причине они – чего раньше не бывало – подожгли грузовик, то ли потому, что водитель не стерпел и воспротивился их бесчинству, а то ли потому, что решили изменить стратегию, хотя уму непостижимо, какую прибыль собирались они извлечь из этого, поскольку насильственные действия совершенно явно встретят противодействие властей. Сколько помнится, подумал гончар, впервые в квартал трущоб нагрянула армия, до сих пор полиция справлялась сама, являлась, иногда задавала вопросы, иногда обходилась без них, забирала двоих-троих, тем дело и кончалось, жизнь входила в прежнее русло, арестованные же рано или поздно возвращались. Гончар Сиприано Алгор забывает о соседке Изауре Эштудиозе, которой подарил кувшин, и о начальнике департамента закупок, который то ли пленится эстетической привлекательностью кукол, а то ли нет, все мысли его обращены к этому грузовику, обугленному до такой степени, что не понять, какой груз он вез и вез ли. Ли, ли. Гончар повторил эту частицу, уподобляясь тому, кто, споткнувшись о камень, возвращается, чтобы споткнуться еще раз, и ударяется о него снова и снова, словно бы для того, чтобы высечь из камня искру, которая высекаться не желает, и Сиприано Алгор проехал в этих бесплодных думах добрых три километра и почти уже сдался, и вот уже пустующее место взялась оспаривать у начальника департамента закупок Изаура Эштудиоза, но тут вдруг искорка наконец проскочила, сверкнула и озарила простую истину – грузовик сожгли не люди из трущоб, а сами полицейские, создав повод для вмешательства армии. Голову даю на отсечение, что именно так и было, пробормотал гончар и внезапно ощутил страшную усталость, причем не потому, что чересчур сильно напряг мозги, а потому, что мир остается неизменным, что лжи в нем по-прежнему много, а правды совсем нет, а если какая и бродит где-то здесь, то постоянно меняет обличье и не только не дает нам времени осознать себя, но еще и заставляет сперва удостовериться, вправду ли она правда, а не ложь. Сиприано Алгор бросил взгляд на часы, но это ничем не помогло ему, если в мысленном споре между вероятностью лжи и возможностью правды он искал ответ в расположении стрелок, которые, образовав прямой угол, сказали бы «да», острый – осторожное «наверно», тупой – категорическое «нет», а сойдясь воедино, вообще рекомендовали бы больше ни о чем таком не думать. Когда же немного погодя он снова посмотрел на циферблат, стрелки отмечали только часы, минуты и секунды, превратясь в подлинные, действенные и точные части механизма. Успею вовремя, сказал он, и сказал сущую правду, мы всегда едем во время, ко времени, со временем, и никогда – вне его, сколько бы нас в том ни обвиняли. Он уже в городе и едет по проспекту, который приведет его к цели, и перед ним, быстрее пикапа, движется мысль, начальник департамента закупок, начальник департамента, начальник закупок, а Изаура Эштудиоза, бедняжка, осталась позади. В глубине, на высоченной серой стене, преграждающей путь, блестящие ярко-синие буквы на огромном белом прямоугольнике складываются в слова ЖИВИ В БЕЗОПАСНОСТИ, ЖИВИ В ЦЕНТРЕ. В правом нижнем углу еще строчка, еще три слова черным цветом, но близорукий Сиприано Алгор с такого расстояния прочесть их не может, да и в отличие от основного текста не заслуживают они прочтения и вполне могут быть сочтены хоть и дополнительными, но никак не чисто служебными, а рекомендуют ОБРАЩАТЬСЯ ЗА СПРАВКАМИ. Плакат этот появляется здесь время от времени, слова на нем всегда одни и те же, меняется только цвет букв, да иногда появляются изображения счастливых семей – муж тридцати пяти лет, жена тридцати трех, сынок одиннадцати, дочурка девяти, и время от времени к ним присоединяются седовласые неопределенного возраста бабушка с дедушкой, у которых кожа почти без морщин, а широкая улыбка обнаруживает сияющую белизну превосходных зубов. Сиприано Алгоре это приглашение показалось дурным предзнаменованием, он так и слышит зятя, в бессчетный раз предвкушающего их будущую жизнь в Центре, когда его произведут в охранники следующей категории: Того и гляди мы втроем тоже попадем на такой плакат, думал сейчас гончар, счастливую чету будут изображать Марта и Марсал Гашо, а я сойду за дедушку, если они сумеют уговорить меня, а вот бабушки нет, бабушка умерла три года назад, и внуков пока бог не дал, зато можно поместить на снимок Найдёна, собаки хорошо смотрятся на рекламе счастливых семей, придавая ей, как это ни странно, едва ощутимый, не постигаемый разумом, но легко распознаваемый оттенок человечности. Сиприано Алгор свернул направо, на улицу, параллельную Центру, продолжая в то же время думать, что нет, не может такого быть, не допускаются в Центр ни собаки, ни кошки, самое большее – птицы в клетках, попугаи, канарейки, щеглы или какие-нибудь волнистые астрильды и, конечно, аквариумные рыбки, особенно тропические, у которых много плавников, а кошки – нет, а о собаках и толковать нечего, только вот еще не хватало снова бросить бедного Найдёна, будет с него и одного раза, и в этот миг наконец удалось втиснуться в этот поток мыслей Изауре Эштудиозе, вот она стоит у кладбищенской стены, вот прижимает к груди кувшин, вот машет с порога, но исчезает так же внезапно, как появилась, впереди уже виден въезд в подземный этаж, где оставляют грузы и где начальник департамента закупок проверяет накладные и счета-фактуры, решая, что брать, а что нет.
Помимо того грузовика, который сейчас в работе, своей очереди ждут еще только два других. Гончар логично рассудил, что если он сегодня не привез товар, то ему и не надо становиться в хвост. Его вопрос входит исключительно в компетенцию начальника департамента закупок, а не его подчиненных, права голоса лишенных, а потому Сиприано Алгор должен всего лишь предстать перед прилавком и объяснить, с чем прибыл. И вот, поставив свой пикап в сторонке, гончар взял листки и твердо, как ему казалось, а на самом деле – шатко, ибо всякий более или менее внимательный наблюдатель тотчас заметил бы, что дрожь в коленках влияет на равновесие, пересек пространство, покрытое давними и свежими пятнами машинного масла, подошел к стойке, учтиво приветствовал стоявшего за ней и сообщил, что ему необходимо видеть начальника департамента. Служащий удалился, унося это устное ходатайство, и вскоре воротился со словами: Минутку. Однако таковых прошло не менее десяти, прежде чем появился – нет, не сам начальник, а один из его заместителей. Сиприано Алгору вовсе не хотелось излагать свою историю тому, кто по сути и по штатному расписанию прикрывал вышестоящего. Тут хорошо было, что уже на середине изложения заместитель смекнул, что доведение дела до конца сулит большую мороку, решение же так или иначе будет принимать лицо, на принятие решений уполномоченное и по этой самой причине соответственно оплачиваемое. Заместитель же, как становится ясно из его поведения, есть лицо социально обделенное. Он резко прервал гончара на полуслове, выхватил у него из рук заявку и эскизы и удалился. Потом вынырнул из той же двери, куда несколько минут назад нырнул, и сделал Сиприано Алгор знак пройти – и нет необходимости лишний раз напоминать, что в подобных ситуациях ноги с неодолимой силой усиливают прежнее свое дрожание, – а сам вернулся к исполнению своих обязанностей. Начальник держал заявку в правой руке, эскизы же были разложены перед ним на столе наподобие пасьянса. Он жестом предложил Сиприано Алгору присесть, благодаря чему тот смог позабыть о дрожи в коленках и приступить к изложению своего дела: Добрейшего вам дня, сеньор, простите, что отрываю вас от работы, но вот что пришло в голову нам с дочерью, и, по правде говоря, больше в ее голову, нежели в мою. Начальник прервал его: Прежде чем продолжите, сеньор Алгор, вынужден предуведомить вас, что Центр принял решение прекратить закупку товаров вашего производства, тех, имеется в виду, которые вы поставляли нам до приостановления закупок, да, так вот, а теперь мы отказываемся от них окончательно и бесповоротно. Сиприано Алгор повесил голову, понимая, что сейчас надо особо тщательно выбирать слова, чтобы ни в коем случае не поставить под удар затею с куклами, а потому ограничился лишь тем, что пробормотал: Хоть я и ожидал этого, сеньор начальник, но все же позволю себе сказать, что тяжко мне после стольких лет совместной работы услышать из ваших уст такие слова. Так уж устроена жизнь, рано или поздно она всему кладет конец. Но ведь чему-то и дает начало. Чему-то другому. Начальник департамента помолчал, рассеянно поворошил листки на столе и сказал: Ко мне тут ваш зять приходил. По моей просьбе, сеньор, по моей просьбе, чтобы вывести меня из неопределенности, я должен был знать – работать ли мне дальше или прекратить. Ну, теперь вот знаете. Да, теперь знаю. И еще вы, наверно, знаете, что Центр считает нормой своей деятельности и делом чести не допускать давления или хотя бы вмешательства в свою коммерческую деятельность третьих лиц и уж тем паче – своих сотрудников. Какое же это было давление. Ну, вмешательство. Прошу прощения. В наступившей тишине гончар с тревогой думал: Что еще предстоит мне услышать сейчас. Долго пребывать в неведении ему не пришлось – начальник раскрыл папку, полистал ее, внимательней глянул на одну страницу, на другую, что-то набрал на калькуляторе и наконец сказал: У нас на складе, безо всякой надежды на реализацию, пусть даже по остаточной стоимости, даже ниже нашей закупочной цены, скопилось большое количество вашего товара, который занимает место, а места мне не хватает, и в связи с этим я вынужден просить вас вывезти изделия вашей гончарни не позднее чем через две недели, я собирался завтра вам позвонить и сообщить об этом. Да у меня же маленький автомобиль, это ж бог знает сколько ездок придется сделать. Если по одной в день – справитесь. А кому же я теперь продам свою посуду, потерянно спросил гончар. Ну, это уж ваше дело, не мое. Можно ли мне будет, по крайней мере, предложить товар в городские магазины. Наш контракт расторгнут, так что – поступайте по своему усмотрению, торгуйте с кем хотите. Много ли я наторгую. Да, это вопрос, там, снаружи, серьезный кризис, а кроме того, начальник замолчал, взял листки, собрал их в стопку, а потом медленно принялся раскладывать по одному, рассматривая с таким вроде бы неподдельным вниманием, словно видел в первый раз. Сиприано Алгор не стал переспрашивать: Кроме того – что, приходилось ждать, скрывая беспокойство, в конце концов – или в начале их – правила игры устанавливает начальник департамента, а игра здесь идет не на равных, все карты у одного партнера, а если нужно, они поменяют достоинство по воле того, кто ведет игру, и король может бить туза или вдруг стать младше дамы, а валет будет равен двойке, а та – старше всего королевского двора, хотя надо все же признать, что у гончара на руках – шесть кукол, так что хотя бы численное превосходство на его стороне. Начальник снова собрал эскизы в стопочку, рассеянно отложил в сторону и, еще раз заглянув в папку, договорил наконец: Кроме того, помимо катастрофического положения, в котором пребывает традиционная торговля, положения крайне неблагоприятного для товаров, с течением времени и в связи со сменой вкусов утративших спрос, вашему гончарному предприятию запрещается проводить коммерческие операции на стороне, в случае если Центр решит заказать предлагаемый вами сейчас товар. Я правильно понимаю, что нельзя будет продавать наших кукол в городе. Вы понимаете правильно, но не все. Что-то я запутался. Вы не сможете продавать в городские магазины не только своих кукол, но и любую другую продукцию своей мастерской, даже если допустить такую абсурдную возможность, ее вам закажут сделать. Ага, стало быть, с той минуты, как я опять стану поставщиком Центра, я больше никому ничего не смогу продавать. Совершенно верно, и удивляться тут нечему, это правило существовало всегда. И все же, сеньор начальник, в нынешнем-то положении, когда некая категория товаров перестала интересовать Центр, может, справедливо было бы дать поставщику право искать для нее других покупателей. Мы оперируем коммерческими понятиями, сеньор Алгор, а теории, которые не служат фактам и не подкрепляют их, Центром не рассматриваются, и, раз уж зашла речь об этом, позвольте вам сказать, что и мы достаточно компетентны, чтобы выдвигать теории, и кое-какие мы выбросили сюда, на рынок, я хочу сказать, но они неизменно призваны подтверждать факты и в случае необходимости оправдывать их, если последние плохо себя, так сказать, ведут. Сиприано Алгор сказал себе, что на вызов отвечать не станет. И не уступит искушению вступить с начальником в дискуссию типа «стрижено-брито», то есть я утверждаю, ты отрицаешь, я протестую, ты оспариваешь, такие беседы обычно плохо кончаются, ибо совершенно неизвестно, когда именно неверно истолкованное слово возымеет в виде катастрофического последствия потерю самого тонкого и трудоемкого элемента диалектического убеждения, ибо гласит древняя мудрость: С начальством спорить – что против ветра это самое. Начальник одарил его полуулыбкой и заметил: По правде сказать, не знаю, зачем я вам все это говорю. По правде сказать, сеньор, меня это тоже удивляет, я ведь простой гончар, и ради той малости, которую я могу продать, не стоит тратить на меня ваше терпение и удостаивать меня плодами ваших размышлений, ответил Сиприано Алгор и тотчас прикусил язык, ибо ведь буквально только что решил не подливать масла в огонь и без того уже довольно напряженного разговора, и нате вам – тотчас устроил провокацию, столь же прямую, сколь опрометчивую. И, подумав, что таким манером избегнет язвительного ответа, поднялся и произнес: Прошу прощения, что отнял у вас время, сеньор начальник, оставляю вам рисунки, чтобы вы могли оценить их, если только. Если только – что. Если только вы уже не приняли решение. Какое решение. Не знаю, сеньор начальник, я мысли читать не умею. Например, решение не заказывать вам кукол. Точно так, сеньор начальник, ответил гончар, не отводя глаза, а себя про себя обругав за глупость и неосторожность. Я еще не принял никакого решения. Позвольте спросить, скоро ли примете, потому что, сами понимаете, положение наше. Скоро, оборвал его начальник, может быть, уже завтра вас известят. Неужели завтра. Завтра, да, я не желаю, чтобы говорили, будто Центр не дает последнего шанса. Могу ли я заключить из ваших слов, что решение может быть положительным. Может быть, и положительным – вот все, что я могу вам сказать сейчас по этому поводу. Спасибо. Пока не за что. За надежду, которую вы мне подали, это уже очень немало. Надежды особенно питать не следует. Я тоже так думаю, но что же поделать, надо же за что-то цепляться в такие скверные дни. До свиданья, сеньор Алгор. До свиданья, сеньор начальник. Гончар взялся уж было за ручку двери, но начальник еще не все сказал ему: Договоритесь с моим помощником, ну, с тем, который проводил вас сюда, договоритесь, как и когда вы заберете со склада свой товар, помните, у вас всего две недели, а вы должны вывезти все до последней плошки. Так точно. Это выражение, особенно применительно к вывозу керамической посуды со склада, в штатских устах звучит странно и больше подошло бы к обстоятельствам боевой операции, нежели к такому обыденному делу, но если рассматривать его в категориях военного искусства и применительно к Центру и к гончару, можно увидеть в действиях последнего дальновидную и многообещающую тактическую уловку, которая заключается в том, чтобы отвести свои силы, затем собрать их и в должный момент, то есть когда будет одобрено изготовление кукол, возобновить наступление, многообещающую, сказали мы, и неизвестно, обещает ли она успех или конец всему, разгром, беспорядочное бегство в стиле спасайся кто может. Сиприано Алгор слушал, как помощник говорит, не делая пауз и не поворачиваясь к нему: Каждый день в четыре часа вам надлежит являться сюда и самостоятельно или с чьей-то помощью вывозить товар, но учтите, что нанимать здешний персонал вы не имеете права, слушал и спрашивал себя, стоит ли подвергать себя такому унижению, позволять разговаривать с собой как со слабоумным, как с полным ничтожеством, да еще чувствовать в глубине души, что они правы и что для Центра совершенно не важны и не нужны аляповатая глазурованная глиняная посуда или нелепые кукольные сестры милосердия, эскимосы и бородатые ассирийцы, никакого значения они для него не имеют, ни малейшего, пустое место, ноль. Да, именно это мы для Центра – ноль. Сиприано Алгор наконец сел в машину, взглянул на часы, зятя забирать еще только через час, и тут вдруг решил зайти в Центр, он уже давным-давно не пользовался главным входом, покупки делал Марсал Гашо, которому как сотруднику полагались скидки, а слоняться по торговым залам просто так не принято и не поощряется, и всякий, кто гуляет там праздно и с пустыми руками, очень скоро попадает под пристальное наблюдение охраны, и совершенно не исключено, что и собственный зять осведомится: Отец, вы чего тут делаете, раз ничего не покупаете, а он тогда ответит: В посудный отдел иду, посмотреть, есть ли там еще товары производства «Гончарня Алгор», узнать, сколько стоит кувшин, украшенный кусочками мрамора, сказать: Да уж, вещь редкостная, мало сейчас уже осталось мастеров, способных сделать такое чудо, и продавец, услышав мнение взыскательного знатока, тотчас посоветует отделу закупок срочно приобрести еще сотню кувшинов, инкрустированных кварцем, и в этом случае нам не придется рисковать и возиться с клоунами, шутами и мандаринами, от которых еще неизвестно чего ждать. Сиприано Алгору нет надобности говорить себе: Не поеду, несколько недель назад он уже сказал так дочери и зятю – и одного раза довольно. И сейчас, склонив голову на руль, он предавался этим бесплодным размышлениям, как вдруг появился охранник и сказал так: Если вы уже решили свой вопрос, уезжайте, тут вам не парковка. Знаю, ответил на это гончар, завел машину и без лишних слов выехал. Охранник записал номер, в чем не было необходимости, эту машину он знал с первого дня службы тут, в цокольном этаже, но так демонстративно сделал это, потому что ему не понравилось, каким тоном сказано было это «знаю», ибо к людям вообще, а к охранникам особенно следует относиться уважительно и не буркать неприязненно «знаю», но прибавить что-нибудь вроде «понял, сейчас все сделаю, извините, сеньор», и охранник не только рассержен, но и слегка растерян и думает, что, быть может, не стоило добавлять «тут вам не парковка», тем более так надменно, с таким видом, словно он владыка мира, а меж тем не владеет даже этим грязным подземельем. Он зачеркнул номер и вернулся на свой пост.
Сиприано Алгор нашел тихую улочку и приткнулся там убить время, пока не придет пора забирать зятя у двери, куда вход разрешен только службе безопасности. Машину поставил на углу, откуда за три квартала виднелся один из исполинских фасадов Центра, соответствовавших жилой его части. Если не считать дверей, которые открываются наружу, стены глухо непроницаемы и, обещая безопасность, не отвечают за отсутствие естественного света и воздуха. Не в пример этим гладким фасадам, те, что развернуты другим боком, буквально прострочены окнами, многими сотнями и тысячами окон, неизменно закрытыми, потому что внутри установлены кондиционеры. Известно, что когда мы не знаем точную высоту здания, но желаем хотя бы приблизительно определить его размеры, то называем обычно число этажей – два, пять, пятнадцать, двадцать или тридцать и так далее, от единицы до бесконечности. Здание Центра не столь мало и не столь велико, оно довольствуется показом сорока восьми этажей и еще десять скрывает под землей. И раз уж Сиприано Алгор припарковался именно на этом углу, мы начнем сейчас выкладывать кое-какие параметры, характеризующие величину Центра, и сообщим, что ширина боковых фасадов равна ста пятидесяти метрам, а лицевых – свыше трехсот пятидесяти, не беря покуда в расчет – само собой разумеется – ту конструкцию, о которой, пусть и туманно, упомянуто было в начале нашего повествования. Кладем с небольшим округлением в среднем по три метра на каждый этаж, включая и толщину потолочных перекрытий, а также и десять подземных этажей, и получаем сто семьдесят четыре метра. Умножив это число на полтораста метров ширины и триста пятьдесят – длины, вычисляем объем – плюс-минус, туда-сюда девять миллионов сто тридцать пять тысяч кубических метров. И нет человека, который с изумлением не признал бы, что Центр в самом деле огромен. И вот сюда, процедил сквозь зубы Сиприано Алгор, мой дорогой зять хочет меня вселить, за одно из этих окон, которые нельзя открыть, потому что, говорят, это нарушит термостабильность кондиционированного воздуха, но на самом деле причина в другом, а именно в том, что покончить с собой, если уж так хочется, можно, а выброситься для этого со стометровой высоты из окна – нельзя, ибо этот отчаянный шаг будет слишком, извините за каламбур, бросаться в глаза и возбуждать нездоровое любопытство прохожих, которые тут же захотят узнать причину. Сиприано Алгор уже сказал, и не раз сказал, а много раз, что никогда не согласится переехать в Центр и никогда не оставит гончарню, перешедшую по наследству от деда и отца, и даже сама Марта, единственная его дочь, которой ничего не остается как сопровождать мужа, когда его переведут во внутреннюю охрану, сумела с благодарной откровенностью понять дня два-три назад, что окончательное решение остается только за ним, за отцом, сколько бы ни давили на него, как бы ни упрашивали и ни настаивали, пусть даже все эти уговоры и оправдывались до известной степени ее дочерней любовью и той слезливой жалостью, которую старики, пусть даже и противясь ей, пробуждают в душах людей, получивших правильное воспитание. Не поеду, нет и нет, не поеду, хоть убейте, бормотал себе под нос гончар, сознавая, впрочем, что эти слова, как бы решительно и убежденно они ни звучали, призваны изобразить напрочь отсутствующую решимость и замаскировать внутреннюю слабость, подобную пока еще невидимой трещине на стенке кувшина. И разумеется, упоминание о кувшине стало убедительным поводом для того, чтобы мысли гончара вновь двинулись в сторону Изауры Эштудиозы, однако, следуя путем этих светлых мыслей – если, конечно, это в самом деле был свет разума, а не молниеносное озарение, – пришел Сиприано Алгор к довольно неловкому выводу, выраженному в мечтательном бормотании: В этом случае мне не надо будет перебираться в Центр. Протестующий жест Сиприано Алгора, произнесшего эти слова, не позволяет нам пренебречь тем очевидным обстоятельством, что гончар, с явным удовольствием думая об Изауре, не смог удержаться от выражения неудовольствия. Терять время на объяснения, почему он получает удовольствие, будет едва ли не бессмысленно, ибо кое-что в жизни определяется исключительно нами самими, некий мужчина, некая женщина, некое слово – вот этого было бы довольно, чтобы мы изложили в меру всеобщего разумения и все бы поняли, о чем речь, но существует и нечто другое, более того – тот же самый мужчина и та же самая женщина, то же слово и тот же миг, если взглянуть на них под другим углом, увидеть их в другом свете, вызовут сомнения и растерянность, беспокойство и странный трепет, и потому Сиприано Алгору мысли об Изауре перестали доставлять удовольствие, виной чему эта фраза: В этом случае мне не надо будет перебираться в Центр, которую можно истолковать и так: Вот женюсь на ней, будет кому обо мне заботиться, лишний раз показывая то, чего показывать уже не надо, и трудней всего человеку распознать свои слабости, распознать – и в них признаться. Особенно если проявились они не вовремя, как плод, который едва держится на ветке, потому что родился слишком поздно, не в сезон. Сиприано Алгор вздохнул и взглянул на часы. Пора было забирать зятя у служебного входа.
Псу Найдёну Марсал Гашо не понравился. Столько всего случилось за это время и о стольких новостях, о взлетах и падениях духа и надежды надо было рассказать, что у Сиприано Алгора по пути из Центра просто руки не дошли поведать зятю еще и о таинственном появлении собаки и о необычном ее поведении после этого. Любовь к истине, подкрепленная щепетильной правдивостью повествователя, не позволяет умолчать о том, что единственный и мимолетный эпизод пришел гончару на память, но развития получить не успел, ибо Марсал с более чем обоснованным негодованием прервал рассказ тестя, вопросив, какого дьявола ни он, Сиприано Алгор, ни дочь его Марта не подумали сообщить ему, что происходит дома, не поделились идеей лепить кукол, не рассказали об эскизах и о первых пробах: Прямо даже кажется, что меня для вас вовсе не существует, заметил он с горечью. Сиприано Алгор состряпал объяснение, где соседствовали нервозность и собранность, присущие всякому художественному творчеству, и где доказывалось, что никакой любезностью не удалось убедить дежурного, чтобы пригласил к телефону охранника, проживающего вне Центра, ради разговора с родственниками, а в завершение были добавлены несколько наскоро сляпанных словесных украшений. По счастью, попавшийся на дороге сгоревший грузовик сумел отвлечь внимание от этого конфликта, способного перерасти в семейную ссору, угроза которой, впрочем, не миновала, но отсрочилась, ибо Марсал Гашо решил прояснить все вопросы наедине с женой, затворив дверь спальни. С видимым облегчением гончар отставил в сторонку тему кукол и высказал подозрения, зароненные в его душу этим инцидентом, на что Марсал, все еще досадуя на неуважительное к себе отношение, отвечал отрывисто и грубовато во имя деонтологии, этического сознания и чистоты процессов, по определению характерных для представителей структур, именуемых силовыми. Сиприано Алгор пожал плечами: Рассуждаешь так, потому что носишь форму, а был бы штатским, как я, запел бы иначе. То, что я служу охранником в Центре, еще не делает из меня ни полицейского, ни военного, отрезал Марсал. Не делает, но приближает к ним. Вы еще скажите, что вам совестно везти в своей машине охранника и дышать с ним одним воздухом. Гончар ответил не сразу, коря себя, что в очередной раз уступил глупому и беспричинному желанию подразнить зятя: Зачем я это сделал, спрашивал он себя, как будто назубок не знал ответа, заключавшегося в том, что этот человек, этот Марсал Гашо, хочет отнять у него дочь и на самом деле уже отнял, женившись на ней, отнял навсегда и безвозвратно. В конце концов я устану отказывать и перееду с ними в Центр, думал гончар. Потом проговорил так медленно, словно каждое слово тащил за собой волоком: Ну, прости, не хотел тебя обидеть и неприятного говорить не хотел, иногда не могу с собой совладать, это сильней меня, и не стоит спрашивать, почему так, все равно не отвечу, а отвечу – так совру, но причины, наверно, есть, поискать – так найдутся непременно, объяснений для всего на свете всегда в избытке, пусть даже и неверных, дело в том, что времена меняются, что старики стареют и с каждым часом – все больше, что работа перестала быть такой, как прежде, а нам, людям, которые от природы всего лишь то, что они есть, остается одно – понять, что миру мы не нужны теперь, если вообще были нужны когда-то, и этого последнего допущения вроде бы достаточно и довольно, и в некотором роде хватит навек, пусть и на наш, на отмеренный нам век, ибо это и есть вечность, и не более того. Марсал молчал и только положил свою левую руку на правую руку тестя, сжимавшую обод рулевого колеса. Сиприано Алгор забыл обиду и глядел на эту расслабленную, но крепкую руку, которая словно сулила защиту, на пересекавший ее извилистый косой шрам, последнюю памятку тяжелого ожога, неизвестно по какой удивительной случайности не задевший вены. Неопытный и неловкий Марсал помогал растапливать печь, имея в виду покрасоваться перед девушкой, за которой ухаживал уже несколько недель, а может быть, еще больше – перед ее отцом, предстать перед ним взрослым мужчиной, хотя на самом-то деле только-только вышел из отрочества, и полагая, что о жизни, как и о мире вокруг этой жизни, ему известно все, на самом деле знал только и исключительно, что ему нравится дочка гончара. И всякий, кто в свое время тоже пребывал в плену подобной уверенности, без труда представит, какие ликование и восторг обуревали парня, когда он охапку за охапкой подтаскивал дрова к печи и полено за поленом швырял в ее зев, какой наивысшей наградой были ему в такие минуты радостное удивление Марты, и благосклонная улыбка ее матери, и серьезный, угрюмо-одобрительный взгляд отца. Внезапно, совершенно непонятно почему, ибо на памяти гончаров такого не случалось ни разу, язык пламени, тонкий, извилистый и стремительный, как язык змеи, с глухим ворчанием метнулся из зева печи и впился в беззащитную, ничего не подозревающую, ни в чем не повинную руку. Именно после этого случая и зародилась глухая неприязнь семейства Гашо к семейству Алгоров, которые оказались не только непростительно беспечны и безответственны, но и, по устоявшемуся мнению родни Марсала, бессовестно злоупотребляли чувствами наивного парня, используя его как даровую рабочую силу. Как видим, не только в глухих углах, удаленных от цивилизации, встречаются мозговые придатки, способные производить подобные идеи. Марта так долго лечила руку Марсалу, так часто утешала его и остужала ожог своим дыханием, что обоюдная их тяга возобладала, и в протекшие года они поженились, но примирению семей это не поспособствовало. Сейчас любовь их, казалось, уснула, и это воспринималось как естественное воздействие времени и житейских забот, однако если древняя мудрость еще хоть что-то значит, если хоть чем-то способна она пригодиться нынешнему невежеству, припомним ее, произнесем вполголоса, чтобы не смеялись над нами, что пока живешь – надеешься. Да, это так, и чем гуще и чернее тучи у нас над головой, тем синее пребывающее за ними небо, но дождь, град и зарницы всегда идут сверху вниз, и, по правде говоря, когда приходит пора разобраться в таких материях, человек не знает, что и думать. Марсал Гашо уже убрал руку, ибо так уж повелось у мужчин, что они, оберегая свою мужественность, считают, будто проявлениям нежности надлежит быть краткими, мимолетно-молниеносными, и иные склонны полагать, что тому виной присущая их полу застенчивость, и это вовсе не исключено, однако следует признать, что ничуть не меньшее мужество – в полном смысле этого слова – проявил бы Сиприано Алгор, если бы затормозил, обнял бы зятя и поблагодарил его за участие, произнеся единственные слова, которые достойны звучать в такой ситуации: Спасибо, что положил свою руку на мою, вот что надлежало сказать, а не пользоваться серьезностью момента для того, чтобы пожаловаться на ультиматум, поставленный начальником департамента закупок: Нет, ты представляешь, он дал мне две недели на вывоз всего товара со склада. Две. Две, и безо всякой посторонней помощи. Очень жаль, что я не смогу посодействовать. Разумеется, не можешь, у тебя времени нет, да и для карьеры твоей нехорошо, если вдруг грузчиком заделаешься, но что хуже всего, просто ума не приложу, как избавиться от этих черепков, которые никто уж не купит. Ну, кое-что все же продастся. Дай бог распродать все, что у нас в гончарне. Если так, то – да, положение наше затруднительное. Поглядим, может быть, сгружу просто на обочине. Полиция не даст. Эх, будь у меня не эта колымага, а самосвал, и проблем бы не было – нажал кнопку и меньше чем за минуту опорожнил кузов. Ну, раз бы не попались дорожной полиции, ну, другой, а на третий – непременно бы сцапали. Вот еще вариант – найти где-нибудь тут яму, не очень даже глубокую, и сложить все в нее, и представь, как забавно было бы лет через тысячу или две послушать споры археологов и антропологов о том, откуда, мол, взялась такая прорва плошек, мисок и тарелок и кому они понадобились в такой глуши. Это сейчас глушь, а лет через тысячу или две очень даже может быть, что туда, где мы сейчас с вами находимся, придвинется город, заметил Марсал. И помолчал, как если бы только что произнесенные им слова потребовали нового осмысления, а потом слегка растерянно, как бывает, когда, сам не понимая, как это вышло, приходишь к логически безупречному выводу, добавил: Или Центр. Нам, пребывающим во всеоружии знания о том, что в жизни этого зятя и этого тестя пресловутый Центр играет какую угодно, но только не миротворящую роль, удивительно, что неожиданная и опасная фраза, произнесенная сотрудником внутренней охраны Марсалом Гашо, не возымела последствий, не выстрелила новым спором, где снова сшиблись бы все уже ранее известные нам противоречия и возникла бы целая гирлянда обвинений, высказанных обиняками или прямо. Причина же этого молчания, неясная ни зятю, ни тестю, но очевидная для кого-то вроде нас, наблюдающих за этим со стороны, – предположим, что это так, – кроется в том, что, вероятней всего, ни для зятя, ни для тестя слова, сорвавшиеся с уст Марсала – и особенно если учтем, в каком контексте сорвались они, – Америку, что называется, не открывали. Скорей напротив – допуская, что Центр в своем безостановочном поглощении пространства когда-нибудь уничтожит и те поля, мимо которых сейчас бежал пикап, охранник Марсал Гашо в душе восхищается могучей экспансией, распространением во времени и в пространстве предприятия, платящего ему скромное жалованье. Такая трактовка была бы убедительна и закрыла бы вопрос раз и навсегда, если бы ей не предшествовала крохотная, почти незаметная пауза, если бы эта умственная заминка не возвещала, простите такое дерзостное предположение, появление кого-то, просто-напросто способного думать иначе. И, значит, нетрудно понять, что Марсал Гашо не может идти по открывшейся перед ним дороге, раз уж дорога эта суждена не ему, а другому человеку. Что же касается гончара, то он давно живет на свете, а потому знает – чтобы погубить розу, нет способа лучше, чем силой разлепить лепестки бутона, когда в нем еще так смутно брезжит ее грядущий образ. И тесть, сохранив слова зятя в памяти, сделал вид, что не понял их истинный смысл. Остаток пути оба промолчали. Как всегда, Сиприано Алгор сперва остановился у дома своих сватов, с которыми сложились несвойственные свойственникам отношения, высадил Марсала, чтобы тот зашел, поцеловал мать и отца, если тот окажется на месте, справился об их здоровье и вышел, пообещав завтра прийти на подольше. Обычно хватало пяти минут для исполнения этого привычного сыновнего долга, а более пространные и содержательные беседы происходили на следующий день, иногда – за обедом, иногда – нет, но почти неизменно – без Марты. Сегодня, однако, в пять минут не уложились, не хватило и десяти, и прошло чуть ли не двадцать, прежде чем на пороге появился Марсал. Он вспрыгнул в пикап и с силой захлопнул дверцу. Был он сумрачен, чтобы не сказать – угрюм, и для сурового-взрослого выражения лица не очень еще годились его моложавые черты. Что так долго сегодня, там у них все в порядке, все здоровы, спросил Сиприано Алгор настойчиво, а не походя. Да нет, ничего, пустяки, извините, что задержал. Ты вроде расстроен чем-то. Нет-нет, я же говорю, пустяки, не беспокойтесь. Они были уже почти на месте, пикап свернул направо, готовясь начать подъем по склону к гончарне, и Сиприано Алгор, сбрасывая скорость, вспомнил, что проехал мимо дома Изауры Эштудиозы, проехал и не вспомнил, и тут сверху выскочил и с лаем понесся к ним пес, и это была для Марсала уже вторая за день неожиданность, вторая или даже третья, если счесть второй то, что он застал в родительском доме. Откуда эта собака взялась, спросил он. Приблудилась несколько дней назад, и мы ее оставили, симпатичная зверюга, и назвали Найдёном, хотя найдены-то были мы с Мартой, а не он. Когда пикап добрался до верху, одновременно или с перерывом в несколько секунд произошло несколько событий – на пороге кухни появилась Марта, заворчал Найдён, Марта двинулась навстречу мужу, Марсал устремился к ней, пес заворчал громче, муж обнял жену, а та его, они поцеловались, и Найдён перестал ворчать и вцепился в ботинок Марсала, тот дрыгнул ногой, пес не отпускал, Найдён, крикнула Марта и то же самое крикнул гончар, пес выпустил башмак и попытался схватить Марсала за лодыжку, Марсал пнул его прицельно, но не слишком сильно, Не бей его, вступилась Марта, Он меня укусил, возразил Марсал. Это потому что он тебя не знает. Меня ни одна собака знать не желает, и в каждом из ужасных слов, слетевших с уст Марсала, сдавленным рыданием звучали страдание и жалоба. Марта обняла его за плечи: Не смей так говорить, а он и не говорит, в этом нет необходимости, есть такое, что произносится однажды, и больше никогда, и Марта будет слышать эти слова до гробовой доски, если же мы поинтересуемся, что делает в это время Сиприано Алгор, проще всего было бы ответить: Ничего, если бы только при этих словах зятя он не отвел глаза, то есть, значит, что-то все же сделал. Пес отступил в сторону конуры, но на полдороге остановился, обернулся и стал смотреть. Время от времени он испускал тихое рычание. Марта сказала: Он не знает, что люди обнимаются, и решил, что ты хочешь причинить мне зло, но Сиприано Алгор, чтобы немного разрядить атмосферу, выдвинул идею более тривиальную: А может, он просто ненавидит людей в форме, натерпелся, надо полагать, от них. Марсал Гашо ничего не ответил, поскольку в этот миг метался, вернее, его мотало, между двумя сокровенными идеями, – во-первых, он раскаивался, что во всеуслышание вымолвил слова, которые теперь отныне и впредь будут звучать как прилюдное признание горьких чувств, до сей поры сберегаемых на самом дне души, а во-вторых, каким-то наитием понимал, что, если уж слова эти сорвались с его уст, это может значить, что он готов свернуть с одной стези и вступить на другую, хотя покуда еще не понять, куда она его поведет. Поцеловав Марту в лоб, он сказал: Пойду переоденусь. Быстро смеркается, не поздней чем через полчаса совсем стемнеет. Сиприано Алгор сказал дочери: Ну, имел я разговор с этим самым начальником. Ой, из-за истории с псом я и позабыла спросить вас, как прошло. Обещал, что завтра, может быть, решит вопрос. Так скоро. Трудно поверить в самом деле, а еще трудней – что решение может быть в нашу пользу, но так, по крайней мере, он мне ответил, дал понять, что даст ответ. Дай-то бог, эхом отозвалась Марта. Однако пятнышек нет лишь на том солнышке, что сейчас говорит со мной. О чем вы. О том, что за доброй вестью неизменно следует скверная новость. И какая же. В двухнедельный срок я должен вывезти со склада весь свой товар. Я поеду с вами и помогу. Даже и не думай, если Центр сделает заказ, времени у тебя будет в обрез, придется лепить, формовать, обжигать, раскрашивать, загружать и разгружать печь, и мне бы хотелось первую партию поставить до того, как вывезу плошки-миски, чтобы начальник не перерешил. А что же мы делать-то будем со всей этой посудой, куда мы ее денем. Не беспокойся, мы с Марсалом уже придумали – вывезем в поле и свалим в яму, пусть пользуется, кто хочет. Что там от нее уцелеет при стольких переездах. Немного, я полагаю. Подошел пес и ткнулся носом в ладонь Марты, словно прося объяснить ему новую конфигурацию увеличившегося семейства. Марта сказала: Если будешь так себя вести, что придется выбирать между тобой и мужем, не сомневайся – выберу его. Подступающая тьма постепенно размывала и поглощала черный силуэт шелковицы. Сиприано Алгор пробормотал: Надо бы тебе приветить Марсала, а то что же это, сказал – как ножом ткнул, и Марта ответила вполголоса же: Да, как ножом, и очень больно. Зажегся фонарь над дверью. На пороге возник Марсал Гашо, уже переодевшийся в домашнее. Пес Найдён поглядел на него внимательно, с поднятой головой сделал несколько шагов к нему и остановился, выжидая. Марсал подошел вплотную: Ну, мир, спросил он. Холодный нос прикоснулся к шраму на левой кисти. Значит, мир, сказал гончар: Я прав оказался, наш Найдён не любит людей в форме. Да кто же в этой жизни не в форме, в штатском лишь тот, кто нагишом, сказал Марсал, но в голосе его уже не чувствовалась горечь.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?