Читать книгу "Это было в полярных широтах. Спасательные операции в Арктике и Антарктике"

«Красин» медленно пробивался к цели. Льды не щадили корабль, оставляли вмятины в корпусе, а руль был поврежден настолько серьезно, что возникла угроза потерять его целиком; пока же дело ограничилось потерей одной из лопастей левого винта. Особенно доставалось кочегарам ледокола. Сколько драматических рассказов и песен сложено о каторжном труде этих «духов из преисподней», но всякий раз, когда заходит речь об их работе, находятся все новые и новые детали, заставляющие нас поражаться: как люди в силах выдерживать такое?! Шутка сказать, за одни сутки красинским кочегарам, например, приходилось вручную перебросать в топки до ста пятидесяти тонн угля!

Один из журналистов на «Красине» записал в те дни: «Машинисты и кочегары, отработавшие за некомплектом (то есть из-за нехватки рабочих рук. – З. К.) вторую смену, выползали из своего клокочущего ада… Повесив обессилевшие руки между колен, сидели люди. Глаза их были пусты, головы опущены, и градины пота выступали на лбу, хотя вокруг не было машинного зноя». Они дышали почти одной угольной пылью, а не воздухом, руки их были обожжены, кожа содрана, пузырилась, глаза воспалены. Когда много позже, в минуты их наивысшего триумфа, газеты всего мира разнесли фразу, сказанную папой римским о его спасенных соотечественниках («Бог их спас руками безбожников»), красинский кочегар Арсений Иванович Дятлов с достоинством произнес: «Я так думаю, про кочегаров он сказал»…

Ледокол окутывали постоянные туманы, мешавшие начать разведывательные полеты. Сиротливо стоял на палубе «Красный медведь», нервничали томившиеся от вынужденного безделья летчики. Лишь капитан Эгги внешне был невозмутим, он уверенно вел корабль сперва на север, а потом на северо-восток, в обход Шпицбергена. С большим трудом удавалось ему и его штурманам держать заданный курс – ведь они были «без глаз»: ледокол не имел ни радиопеленгатора, ни радиолокатора, ни эхолота, а шли они сейчас в абсолютно незнакомом районе, с неведомыми глубинами, неизученными течениями, непредсказуемо грозными льдами!

Наступило 8 июля, день, когда сделал первую попытку взлететь Чухновский. Почти вся команда ледокола сошла на лед, чтобы выровнять взлетно-посадочную полосу, срубить ропаки и торосы, засыпать снегом ямы и выбоины. Машина стала набирать высоту, как вдруг все находившиеся внизу увидели, что правая лыжа резко клюнула носом и неуклюже повисла в воздухе. Люди замерли в ожидании неминуемого несчастья, доктор помчался в каюту за медикаментами и бинтами.

Пилоты, заметив неладное, тотчас повели «юнкерс» на снижение. У самой поверхности льда, в каких-то метрах от нее лыжа внезапно дернулась и приняла нормальное горизонтальное положение. Очевидно, когда Чухновский погасил скорость, поток воздуха заставил лыжу вернуться в прежнее состояние. Слегка накренившись влево, самолет пробежал несколько десятков метров и остановился неподалеку от ледокола. «Мастерство летчиков плюс счастливый случай» – так расценили происшедшее красинцы.

Миновало два дня, и экипаж Чухновского, устранив неисправность, собрался в большой полет. Предполагалось сделать разведку льдов на пути к «группе Вильери» (так стали именовать пятерку оставшихся на льдине после эвакуации Нобиле). Летчики должны были внимательно осмотреть ледяное поле в районе красной палатки для последующей посадки здесь, а также сбросить на лед продовольствие и одежду – ведь люди находились там уже полтора месяца. Чухновский составил подробную инструкцию для обитателей лагеря, ее перевел на итальянский находившийся на «Красине» корреспондент газеты Corriere della Sera («Вечерний вестник») Д. Джудичи. О том, с какой тщательностью и заботой это готовилось, можно прочесть в упомянутой выше книге Р. Л. Самойловича: «Чухновский и я пригласили Давида Джудичи присутствовать при упаковке вещей для группы Вильери. Мы старались предусмотреть все, что может им понадобиться на льду, но мне хотелось, чтобы их соотечественник, лучше знавший характер и потребности своих земляков, указал нам на то, что мы могли упустить из виду, мало зная этих людей».

Взяв на борт посылки для итальянцев, продукты на две недели для себя, винтовку и горючее на шесть часов полета, экипаж в составе Чухновского, Страубе, Алексеева, бортмеханика Шелагина и кинооператора Блувштейна в 16 часов 25 минут 10 июля взлетел со льда. Машина пошла курсом на восток, к небольшому острову Карла XII. Примерно через два часа с борта самолета поступила радиограмма: лагерь итальянцев найти не удалось и они возвращаются. В эти самые минуты над «Красиным», над морем и ближайшими островами архипелага начал сгущаться туман.

Моряки стали бросать в топки котлов ветошь, облитую машинным маслом, чтобы валивший из труб густой черный дым помог пилотам сориентироваться, но разве найдется столько тряпья! Тогда прямо на льду разложили костер. В огонь полетели керосиновые бочки, ящики, доски, бочонки с машинным маслом, с палубы ледокола взлетали в воздух сигнальные ракеты. Взлетали и тотчас исчезали на фоне светлого летнего полярного неба. Судовые радисты непрерывно сообщали Чухновскому обо всех принимаемых мерах, а вот рация самолета почему-то долго молчала. И вдруг в 18 часов 45 минут в эфир прорвались слова: «…группу Мальмгрена!»

Тщетно вахтенный радист «Красина» Иван Юдихин крутил рукоятки приемника, тщетно взывал к своему воздушному коллеге. Лишь через одиннадцать минут эфир донес одно единственное слово: «Карла», и тогда стало ясно, что пилоты обнаружили группу Мальмгрена где-то близ острова Карла XII. Прошел еще час, в костер отправилась последняя бочка с машинным маслом. То и дело красинцам мерещился шум моторов над головами, но тут поступила четкая радиограмма с самолета: «Не можем подойти к „Красину“ из-за тумана. Видели группу Мальмгрена. Ищем посадку в районе Семи Островов». Затем штурман-радист Алексеев запросил у «Красина» погоду и замолчал до 23 часов 30 минут.

А потом, после нескольких сбивчивых фраз и невнятно переданных цифр широты и долготы, пришла подробная радиограмма, принятая в 1 час 10 минут ночи 11 июля 1928 года. Она гласила, что на небольшом высоком остроконечном торосе обнаружены двое, стоявших с флагами, третий лежал навзничь. Это была группа Мальмгрена. Указывались точные координаты льдины с людьми, сообщались детали ледовой обстановки в том районе. Рассказывалось, что из-за тумана вернуться к ледоколу оказалось невозможно и летчикам пришлось совершить вынужденную посадку на припайный лед примерно в одной миле от берега островка. При этом от удара о торос у машины снесло шасси и сломало два винта из трех. После лаконичных: «Все здоровы. Запасов продовольствия на две недели», – следовала фраза, навсегда вошедшая в историю: «Считаю необходимым „Красину“ срочно идти спасать Мальмгрена». Как написала позднее одна итальянская газета: «героизм, достигающий самых высоких вершин, не может иметь более простого и искреннего выражения»!

Действительно, экипаж, проявивший храбрость и самоотверженность, сам оказался в предельно опасной ситуации. Как выяснилось уже по завершении эпопеи, летчики никак не могли исправить повреждения своими силами и должны были ждать помощи «Красина», который, по их собственному настоянию, двинулся к тому месту, где находилась «группа Мальмгрена». Продуктов у экипажа имелось примерно на две недели, да еще Блувштейну и Страубе вскоре удалось убить на ближайшем берегу двух оленей, мясо которых они варили в морской воде (соль забыли взять в лихорадке сборов). Спали летчики по очереди, не более трех часов каждый – слишком сложно было разместиться всем одновременно в тесной кабине.

Обстановка все время оставалась критической. В любое мгновение могло оторвать от берега кусок припая, на котором беспомощно распластался их самолет. Ветры и волнение уже подломили «подошву» припая, и во время очередного прилива лед у берега дышал, ходил то вверх, то вниз… Почти целую неделю провели здесь наши пилоты в тревожном ожидании, но, как они признавались потом, все выпавшие на их долю лишения они переносили безболезненно и спокойно: их поддерживало сознание до конца выполненного долга, успокаивал голос чистой совести.

Возбуждение, охватившее весь экипаж ледокола, казалось, передалось и самому «Красину»: он резво двинулся вперед, благо по курсу не попадалось больших скоплений льда. В ночь на 12 июля корабль миновал остров Карла XII, и теперь чуть ли не все население ледокола высыпало на верхнюю палубу в надежде вот-вот увидеть на льду людей. То одному, то другому моряку мерещилось, будто он видит впереди человека, однако «человек» оборачивался либо торосом, либо снежным надувом. Время от времени над океаном громко звучала судовая сирена, как бы призывая тех, кого они сейчас искали, отозваться.

И вдруг в какой-то момент с палубы ледокола увидели человека, медленно двигавшегося по льдине и нелепо размахивающего руками. Часы показывали 5 часов 20 минут утра. Примерно через полтора часа «Красин» почти вплотную подошел к льдине с людьми. Их было двое. Один нервно бегал взад и вперед, показывая жестами, чтобы ледокол не налег всем корпусом на льдину и не сломал ее. Второй лежал вверх лицом. Иногда он слабым движением приподнимал голову и плечи и тут же бессильно опускал их. Третьего человека не было видно.

Несколько моряков, включая судового доктора Средневского, быстро спустились по штормтрапу на лед, взяв с собою доски, лестницы и веревки для форсирования разводьев, а также носилки для пострадавших. Двигались спасатели быстро, а вот продвигались страшно медленно: мелкобитый лед и обилие воды резко тормозили их переход. Спешить же приходилось изо всех сил, потому что обломок льдины, на котором находились те двое, имел размеры восемь на десять метров…

Дзаппи самостоятельно дошел до борта ледокола, сам поднялся по штормтрапу. Узнав, что перед ним начальник экспедиции, он обеими руками схватил руку Самойловича и долго молча держал ее. Мариано, которого принесли на носилках, крепко обнял рукою… ногу Рудольфа Лазаревича, в его глазах светилась радость, «симпатичное измученное лицо его сияло блаженной детской улыбкой человека, возвращенного к жизни… который чувствовал себя среди друзей, среди спасителей. Я погладил его по руке, – продолжает профессор Самойлович, – и если бы не постеснялся окружающих, наклонился бы и поцеловал этого счастливого человека. Я был глубоко взволнован, к горлу подступал какой-то комок, мешавший говорить. Да и все мы переживали незабываемые минуты высшей человеческой радости, ибо (теперь я уж это знаю) спасти человека от смерти – это действительно величайшее счастье».

Точно то же, теми или иными словами, мог сказать любой из красинцев. Один из них, уже знакомый нам кочегар Дятлов, много десятилетий спустя вспоминая рейс «Красина», как бы сам себе отвечал на вопросы, с какими чувствами шли они тогда в Арктику, что испытали, спасая погибающих:

«Зачем шли? – Люди гибнут, надо спасать, елки-палки! За делом они в лед полезли, не за ради баловства. Для науки люди ценные… И стремление такое образовалось: вытащить их. Еще считали: если пробьемся, знаменитое дело сделаем. Ну про это, пока грузились, думали. После, когда мы Мариано тащили в носилках, разве кто, елки-палки, про почет вспоминал!» Один из кочегаров, только что вылезший из «преисподней», потный, весь перепачканный копотью, подошел к Самойловичу и сказал: «А ведь спасли все-таки!» – и начальник экспедиции увидел, как по лицу моряка катятся слезы, оставляя светлые полоски на черных щеках…

На вопросы о Мальмгрене Дзаппи сперва отвечал нечто неразборчивое, норовя вместо этого пространно рассказать о перенесенных ими страданиях, о том, что они с Мариано чуть ли не две недели ничего не брали в рот, однако после настойчивых требований собеседников односложно заявил: «Это был настоящий человек. Он умер месяц тому назад». С Мариано разговор был явно не ко времени, итальянец пребывал в лихорадочном состоянии, у него был жар, зловеще чернела обмороженная ступня правой ноги. По мнению доктора, не явись сейчас «Красин», Мариано не протянул бы и полусуток (как, впрочем, и тот осколок льдины, который служил им приютом!).

Когда обоих итальянцев поместили в лазарет и стали раздевать их, всем сразу бросилось в глаза полнейшее несоответствие в одеждах: Дзаппи был экипирован вдвое, втрое лучше своего товарища! И вообще Дзаппи выглядел крепким, бодрым, практически здоровым, тогда как жизнь Мариано, исхудавшего, обмороженного, висела на волоске. У всех без исключения красинцев сложилось твердое убеждение, что Дзаппи обирал и объедал своего спутника. Вполне естественно, что быстро возникли и с каждой минутой крепли подозрения о трагической судьбе молодого шведского геофизика Финна Мальмгрена, чье имя было хорошо известно в советских научных кругах и пользовалось большой симпатией.

Сам Дзаппи рассказал следующее. Мальмгрен, у которого при падении дирижабля была сломана рука, быстрее двух своих спутников выбился из сил. На четырнадцатый день путешествия по плавучим льдам он окончательно свалился с ног и объявил, что дальше не пойдет. До самой последней минуты молодой исследователь думал о судьбе оставшихся в красной палатке и все время повторял: «Вы должны идти вперед, чтобы спасти покинутых нами. А меня оставьте здесь спокойно умереть». По словам Дзаппи, Мальмгрен упорно отказывался от пищи и в конце концов велел вырубить для него углубление во льду, где бы он мог встретить свою смерть (очевидно, надеясь, что здесь его не заметит какой-нибудь проходящий медведь и не примет за вылезшего из лунки тюленя).

Таким образом, итальянцы оставили Мальмгрена по его настойчивой личной просьбе, причем абсолютно без пищи и пресной воды, так что гибель шведского геофизика была вопросом считанных часов, если не минут… Когда наши пилоты заметили «группу Мальмгрена», самого Мальмгрена в ней уже давно не было (летчикам лишь показалось, будто они видят фигуру третьего человека).

Далеко не все на борту «Красина» поверили в версию Дзаппи. У многих возникли мысли о преднамеренном убийстве, даже о каннибализме. Нужно сказать, что подобные подозрения время от времени можно услышать и в наши дни, тем более что итальянская правительственная комиссия, созданная специально для расследования обстоятельств гибели Мальмгрена, не опубликовала никаких материалов о своей работе. В марте 1929 года она лишь вынесла решение, по которому поведение Дзаппи и Мариано во время всей экспедиции было признано достойным похвалы, а вот Нобиле был обвинен и в плохой организации полета дирижабля, и в том, что первым покинул льдину.

В книге «На спасение экспедиции Нобиле» Р. Л. Самойлович не уходит от этого чрезвычайно щекотливого вопроса. Он пишет о том, что при выходе из лагеря группа Мальмгрена имела месячный запас провизии, а шведский ученый был оставлен во льдах на пятнадцатый день (по собственной ли просьбе, брошен ли – об этом все равно никто никогда уже не узнает…). Следовательно, продолжает автор, «у его спутников оставался еще достаточный запас продовольствия. Можно ли думать при таких обстоятельствах о каннибализме? Мне кажется, что нет, об этом не может быть и речи».

Наши моряки очень хотели найти останки Финна Мальмгрена, чтобы торжественно похоронить их. Но, видя, как крошится тающий июльский лед, помня, что двое итальянцев были сняты с ледяного островка чуть ли не в последний момент, красинцы с болью в сердце отказались от таких намерений – нужно было, не теряя ни секунды, идти к красной палатке. Между тем спасенные итальянцы вели себя на борту ледокола по-разному. Мариано почти все время молчал, Дзаппи же становился все бодрее, все активнее. Он ни за что не желал лежать на койке в лазарете, громко разговаривал, бурно жестикулировал, совершенно не считаясь с тем, что рядом страдает и борется со смертью его товарищ (через несколько дней больного передали на «Читта ди Милано», и судовые хирурги, которым ассистировал доктор Средневский, ампутировали Мариано гангренозную ногу).

Однажды красинский санитар Анатолий Иванович Щукин обратился к итальянцу со словами: «Товарищ Дзаппи», а тот, немного понимавший и говоривший по-русски, неожиданно взорвался: «Я для тебя не „товарищ“, я для тебя „господин“ Дзаппи, понятно?!» Да, человек порой способен напрочь забыть добро, и тогда готово всплыть из глубин души самое дурное и низменное…

К вечеру того же длинного и незабываемого дня 12 июля 1928 года «Красин» мастерски, словно к портовому причалу, не отколов ни единой льдинки, подошел к полю, в центре которого стояла изрядно полинявшая и пообтрепавшаяся красная палатка. Был спущен парадный трап, моряки стали сходить на лед, и к ним один за другим подходили Вильери, Трояни, Чечиони, Бегоунек, Бьяджи… Люди, ставшие друг другу родными и близкими, жарко обнимались, что-то сбивчиво говорили, и вряд ли кто-нибудь взялся бы сказать, кто из них чувствовал себя в эти минуты более счастливыми – спасенные или спасители!

Красинцы с жадностью и жалостью рассматривали хозяйство воздухоплавателей. Ледяное поле имело размеры триста пятьдесят на сто двадцать метров, снег и лед уже успели основательно подтаять, всюду было сыро и грязно. У входа в палатку стояло изваяние мадонны ди Лоретто, на которую итальянцы истово молились в продолжение всего их вынужденного сорокавосьмидневного дрейфа. На обрывке голубой материи был выведен по-латыни девиз: «Ubi nec aquila» – «Куда и орел не залетал». Сколько гордости, героики, мечтаний было заложено в этих словах, а чем все завершилось?.. (Острословы с ледокола моментально сделали свой «перевод» латинской фразы: «Куда ворон костей не заносил!») Неподалеку от палатки торчал хвостом вверх самолет Лундборга с изображением трех корон; обломки же самой «Италии» «отъехали» за время дрейфа метров на триста.

Наверное, нет нужды рассказывать о том, как встретили обитателей красной палатки на борту «Красина». Нельзя умолчать о другом: снова верен себе оказался «господин» Дзаппи. Он через доктора передал начальнику советской экспедиции требование разместить офицеров-итальянцев отдельно от всех остальных спасенных. Это звучит невероятно – лишь несколько часов назад они были на грани гибели, и вот опять громко заявляет о себе «классовое самосознание»! Самойлович отреагировал быстро и достойно. Он попросил доктора Средневского информировать коммодора Дзаппи о том, что на «Красине» подобного разделения быть не может и что лучшая каюта на корабле будет предоставлена именно нижнему чину, механику Чечиони, у которого после перелома неправильно срослась нога.

Жизнь всех спасенных была ныне в безопасности, и только сгущавшийся прямо на глазах туман за стеклами иллюминаторов грозно напоминал о том, что неминуемо случилось бы, задержись «Красин» в пути, застрянь он в хаосе льдов всего на несколько часов… По всему ледоколу бурлили разговоры о свершившемся, звучала итальянская, английская, французская, немецкая речь – трудно представить себе публику более интернациональную, чем та, какая собралась утром 13 июля в просторной кают-компании «Красина».

Особенно оживленно было в радиорубке, здесь не успевали принимать поздравительные, приветственные, благодарственные радиограммы. Из Рима писали: «Вы совершили дело, которое станет достоянием истории. Вы работали в тяжелых условиях Арктики с целью выполнить задачи благородной гуманности». Руководители советской экспедиции отвечали: «Благодаря исключительной энергии общественных кругов Советского Союза, огромной помощи советского правительства мы счастливы были спасти тех людей, которые во имя науки, прогресса человечества жертвовали своей жизнью». Красинцев приветствовали редакции центральных газет, Президиум Академии наук, многочисленные государственные и общественные организации, восторженные соотечественники.

Когда «Красин» отваливал от опустевшей льдины, на капитанский мостик поднялся Вильери. Он долго не отрываясь смотрел на исчезающие в тумане торосы, среди которых провел столько тревожных дней и ночей, а потом сказал: «Теперь я понимаю, почему вы выдвинули проект посылки именно „Красина“. Ледокол полностью оправдал возлагавшиеся на него надежды. Даже не зная, какова его мощность, мы верили в то, что только „Красин“ может нас спасти».

Ледокол пошел на выручку к экипажу Чухновского. По дороге он пересек то место, где всего двое суток назад были спасены Дзаппи и Мариано. Теперь здесь была чистая вода… Правда, позже снова встретились льды, сперва битые, затем сплошные. Ледокол остановился, но до самолета было уже рукой подать. И скоро улыбающиеся летчики появились у борта «Красина», причем не одни – их сопровождали люди с норвежского судна «Браганца» (эта небольшая шхуна одной из первых вышла на поиски итальянского дирижабля и одной из последних покинула осенью воды, омывающие Шпицберген). Как выяснилось, группа норвежцев вместе с отрядом итальянских спасателей пешком направилась к нашим летчикам, чтобы выручить их из ловушки. Чухновский потом весело рассказывал, что больше всего на свете он и его друзья жаждали… соли, а ее-то храбрые спасатели как раз и не догадались захватить!

Не без труда погрузив на палубу тяжелый «юнкерс» Чухновского, моряки взяли курс на Западный Шпицберген, на Кингсбей, где стояла «Читта ди Милано», чтобы передать туда всех спасенных. По очень образной арифметике Бориса Григорьевича Чухновского, наша экспедиция спасла ровно в семь раз больше людей, чем все иностранные экспедиции, вместе взятые! Как тут не вспомнить строки из книги замечательного немецкого писателя Лиона Фейхтвангера «Успех», где говорится о Нобиле (автор называет его Южанином), этом единственном спасенном не нашей экспедицией: «Южанин дал спасти себя раньше всех своих спутников… Уцелевшие своим спасением были обязаны ледоколу, принадлежавшему стране, которая в области политики являлась самым ярым противником его собственной страны»!

Но оставались еще шестеро из группы Алессандрини, шестеро пропавших на самолете «Латам», и, как ни призрачны были надежды на спасение этих двенадцати жизней, красинцы готовы были продолжать поиск. Однако сам «Красин» отчаянно нуждался в ремонте, а руль можно было починить только в крупном, хорошо оборудованном доке. Ближайший находился в Норвегии, туда и решили пойти после захода в Кингсбей.

Спасенных передали на итальянское судно, познакомились при этом с генералом Нобиле, пленником собственной каюты. Выслушали тысячи горячих слов, личные дневники красинцев пополнились благодарственными записями на итальянском и немецком языках. «Профессору Самойловичу моя глубокая благодарность за то, что он возвратил меня семье, и мое восхищение ловкостью, мужеством и самоотвержением, с которым „Красин“ совершил свой подвиг человеколюбия» – это от инженера Феличе Трояни. «Благодарю профессора Самойловича и его сотрудников за жизнь, которая была спасена ими 12 июля 1928 года» – это от доктора Франтишека Бегоунека, впоследствии крупного ученого-физика, академика Чехословацкой академии наук. «Благодарю вас за жизнь, которую вы мне возвратили, благодарю за вашу ласковую помощь, за вашу приветливость. Память о вас и о составе „Красина“ навсегда сохранится в моем сердце, и мои молитвы всегда будут сопровождать вас, чтобы бог сохранил вас для новых подвигов, гуманных и научных» – а это Филиппо Дзаппи, единственный «господин», так и не ставший красинцам «товарищем»!

«Красин» шел в док, и вдруг его радисты приняли тревожную радиограмму с никому не ведомого немецкого парохода «Монте-Сервантес». Капитан этого туристского лайнера в сдержанных выражениях просил немедленной помощи: льды пробили корпус, в пробоины поступает вода, продержаться на плаву судно может не дольше шестнадцати часов, а на борту триста восемнадцать членов команды и полторы тысячи пассажиров! Израненный льдами ледокол, сам нуждающийся в экстренной помощи, с командой, изнуренной почти месячным пребыванием в «экстремальной обстановке», тотчас же изменил курс и направился к немецкому судну, находившемуся в восьмидесяти милях от него.

Через десять часов ледокол подошел к двухтрубному пароходу водоизмещением в четырнадцать тысяч тонн, с обнажившимися кормовыми винтами, беспомощно накренившемуся на правый борт. «Красин» был чуть ли не вдвое короче «немца», а его капитанский мостик едва доходил до нижней палубы океанского лайнера, специально построенного для рейсов между Европой и Южной Америкой.

Красинские водолазы Дмитриев и Желудев в течение часа осматривали подводную часть судна, после чего поставили диагноз: на глубине трех метров в носовой части по правому борту имеется пробоина длиной почти четыре метра и шириной около полутора метров, причем стальная обшивка корпуса загнулась и на добрых четверть метра вошла внутрь трещины. На немецком пароходе не нашлось ни цемента, ни брезентового пластыря, ни хотя бы досок. Наши моряки под руководством старшего механика Михаила Ивановича Ершова и старшего помощника капитана Павла Акимовича Пономарева (впоследствии он возглавил экипаж первого в мире атомного ледокола «Ленин») немедленно приступили к заделке пробоины всеми имевшимися у них средствами.

В носовой трюм опустили шланги, начали откачивать воду. Вскоре, однако, стало ясно, что откуда-то продолжает поступать вода, ибо уровень ее в трюме, несмотря на активную работу помп, никак не хотел снижаться. Вновь ушли под воду водолазы, на сей раз – с левого борта, и на глубине двух метров ниже ватерлинии обнаружили солидную горизонтальную вмятину. По ней шла трехметровая трещина, а по обоим ее концам виднелись сквозные пробоины – две в носовой и одна в кормовой части парохода.

День за днем моряки латали борта германского судна, откачивали воду, осушали трюмы. Настроение у пассажиров «Монте-Сервантеса» постоянно менялось. Когда они впервые услышали о течи, их удалось убедить, что лопнула какая-то труба. Но вода появилась в каютах, и люди вновь заволновались. Как только подошел «Красин» и начались аварийные работы, все мгновенно успокоились, однако тут же разнесся слух еще о двух пробоинах, и опять возникла тревога. Вот-вот на борту «Монте-Сервантеса» могла начаться паника, а ведь там находилось почти две тысячи человек!

Красинские умельцы трудились истово, но все время добавлялись какие-то новые заботы. Оказалось, например, что воду из трюма можно откачать целиком лишь после того, как оттуда будет полностью удален песок, насыпанный для балласта. Тут же выяснилось, что песок этот, вопреки строжайшим правилам, засыпан «навалом», что он не в мешках. Потребовалась адова работа наших людей по переброске этого злосчастного песка сначала на палубу «Красина», а затем, после полной откачки воды, обратно в трюм парохода.

Временами мешала крупная волна, ледокол был вынужден на двое суток отойти от борта судна и встать на якорь в сравнительно безопасном месте. Затем для заделки левого борта потребовались массивные стальные щиты. Пришлось пожертвовать полом машинного отделения ледокола, оторвать от «Красина» частицу «живого тела», и можно лишь представить себе, с какими чувствами рушили свое, родное красинские механики! Наконец, восемь с половиной суток спустя после начала спасательных работ, все было завершено. По мнению наших моряков, германский пароход мог самостоятельно возвратиться в Гамбург, однако его капитан и слышать не желал о том, чтобы отпустить своего спасителя. В поведении капитана был, конечно, резон: едва лишь он намекнул пассажирам о предстоящем самостоятельном плавании, те стали угрожать бунтом и требовать, чтобы «Красин» проводил их судно до ближайшего норвежского порта. Это в итоге было сделано, и наградой красинцам стал «Интернационал», торжественно исполненный оркестром «Монте-Сервантеса».

Ледокол пришел в порт Ставангер, и только теперь его экипаж начал понимать, что же он сделал. Их встречали тысячные толпы норвежцев, торжественно эскортировали разукрашенные флагами суда, в воздухе рвались ракеты, звучали «Интернационал» и крики «ура». Наш полпред в Норвегии Александра Михайловна Коллонтай от имени советского правительства выразила благодарность морякам и летчикам «Красина». Днем и ночью полторы сотни норвежских рабочих под руководством нескольких инженеров чинили ледокол в доке. Повреждения оказались куда серьезнее, чем думали прежде, и ремонт вместо ожидавшихся трех-четырех дней занял почти две недели.

Стоял уже конец августа, и, пока «Красин» дошел до кромки льдов, наступил сентябрь. В один из дней судовые радисты перехватили радиограмму, гласившую, что в море обнаружен поплавок с гидросамолета «Латам». Это означало, что экипаж летчика Гильбо и Руал Амундсен, скорее всего, погибли… Но моряк всегда живет надеждой, и красинцы не переставали мечтать, что им еще удастся кого-нибудь спасти. С волнением смотрели они сейчас на те самые островки, возле которых два месяца назад сняли со льда умирающих людей. Однако ни единого следа тех, кого они так упорно разыскивали, обнаружить не удавалось.

Совершенно незаметно и как-то очень решительно надвинулась зима. Была середина сентября, время для высоких широт уже отнюдь не благодатное. Приходилось задумываться над тем, чтобы самим успеть убраться подобру-поздорову из этого в полном смысле слова «медвежьего угла». И все же «Красин» стремился сделать максимум. Снова решено было возобновить полеты «Красного медведя» (пока ледокол чинился в доке, пилоты приводили в порядок свою машину на Шпицбергене, ставили ее на поплавки). Сложность заключалась в том, что никто не знал, найдется ли посреди моря для нашего гидроплана полоска чистой воды, а если найдется – не затянет ли ее мгновенно свежим льдом? Но тут вмешалась непогода, и полеты пришлось вообще отменить. «Красный медведь» вновь занял место на палубе ледокола. А сам корабль к этому моменту остался в Северном Ледовитом океане в полном одиночестве – все суда и самолеты покинули арену действий. Эпопея заканчивалась.

«Красин» настойчиво продолжал утюжить воды океана в поисках группы Алессандрини. Когда же стало ясно, что необходимо без промедления уходить от надвигающейся зимы на юг, руководство нашей экспедиции решило сделать последнее усилие: соорудить на каком-либо приметном мысу Земли Франца-Иосифа продовольственный склад, ибо расчеты и интуиция подсказывали, что именно к этому архипелагу могли прибиться унесенные ветром итальянцы. Корабль подошел к берегу Земли Георга, и на мыс Ниль были выгружены продукты и лес для постройки хижины. С океана шла крупная зыбь, моряки работали на выгрузке по пояс в ледяной воде. В результате от идеи поставить здесь домик пришлось отказаться. Вечером 22 сентября из Москвы на «Красин» пришел радиоприказ: «Возвращайтесь».