Текст книги "Стеклянный ангел"
![](/books_files/covers/thumbs_240/steklyannyy-angel-116487.jpg)
Автор книги: Зухра Сидикова
Жанр: Жанр неизвестен
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Но драчуны, дорвавшиеся за несколько лет взаимной ненависти до реального выяснения отношений, не прекращали, пока их не растащили в разные стороны бравые полицейские: Мишу в участок, а Сенина, по всей видимости, в отчий дом.
«Вот тебе еще одна несправедливость, – думал Миша, обходя заледеневшие лужи на асфальте, – нет, чтобы наоборот: отморозка этого в участок, и надолго, лет так на десять, а меня домой, к маме, которая волнуется сейчас, наверное… очень волнуется». Он соображал, как добраться до дома. Автобусы уже не ходят, это факт, двенадцатый час ночи. На такси, – он похлопал себя по карманам, – не наскрести.
И тут со спины его осветили фары. Скользнули по стене тени, и, вихляя, убежали прочь, куда-то за подворотню, в черноту ночи.
Два бугая схватили Мишу за руки, потащили к машине.
– Эй, вы чего? – закричал Миша, но тут его скрутили и втолкнули в открытую дверь.
Бугаи сели по бокам, и теперь вблизи Миша узнал в одном из них бульдога-охранника, того, что наддавал ему у здания суда.
«Понятно, – подумал Миша, – к Сенину везут». И даже не стал ничего спрашивать у парней, а чего спрашивать: из машины они его все равно не выпустят.
Странно, но страха Миша не испытывал. Не посмеет, думал он, сегодня столько свидетелей наблюдало их драку, не посмеет.
Маме, наверное, с ума бедная сходит, позвонить бы, предупредить, успокоить.
– Слушай, друг, – повернулся он бугаю, сидевшему слева, – дай позвонить. Очень нужно.
Бугай кулаком так ткнул Мишу в бок, что он задохнулся и долго приходил в себя, открыв рот и вытаращив глаза.
– Ну, ты, – неожиданно вступился Сенинский бульдог, – ты чего это руки распускаешь? Герман Олегович не велел его и пальцем трогать.
– А че он… – лениво пробасил бугай.
– Да ниче, я тя щас за это из машины выкину.
– Да ладно, Стас, – примирительно сказал бугай, – не буду больше.
Глава восьмая
Ехали долго – в городе пробки, за городом – мокрая дорога, дождь, все сильнее хлеставший по лобовому стеклу – так, что дворники не справлялись.
Миша узнал дом, к воротам которого его привезли. Дом Сенина-старшего, в прошлом году Миша караулил вот за этими березками, ждал своего подопечного, обвинявшегося в изнасиловании, и прятавшегося от правосудия и журналистов в отцовском доме. Через два дня девушка забрала заявление, оскорбление было компенсировано крупной суммой, и Миша злился – опять подонку сошло с рук.
Мишу завели во двор, он шел по выложенной гранитом алее, и думал о том, что во дворе их многоэтажки ночами собираются алкоголики, которые сломали все деревья и качели на детской площадке, которые мочатся в песочницы, и которых бесполезно увещевать, бесполезно им бить морды. Потому что они как птица-феникс возрождаются вновь и вновь, только не из пепла, а из грязи, которая чавкала под ногами и липла на обувь, когда Миша возвращался домой после работы и обходил алкоголиков стороной, потому что один в поле не воин, потому что против лома нет приема, потому что дома ждала мама, и он не имел права рисковать жизнью из-за песочницы. А здесь – Миша вдохнул полной грудью – такой чистый воздух и так волшебно пахнет хвоей. Это запах сосен, что темнеют в глубине участка, отделенного от леса только декоративной решеткой. Вокруг аллеи высажены вечнозеленые кустарники, в темноте белеет беседка, есть даже небольшой ручей с каменным мостом и ажурными перилами.
В огромном доме, больше похожем на замок, стояла тишина. Вслед за охранником, которого Миша про себя называл Бульдогом, он поднялся по лестнице, следом напирал бугай, который врезал ему в машине. Миша чувствовал себя арестантом, но старался не поддаваться страху, который, тем не менее, ледяной иглой покалывал в сердце.
Второй охранник остался у лестницы, Бульдог повел Мишу дальше. Они еще немного попетляли по коридорам, и, наконец, остановились перед высокой дубовой дверью с резными вставками по углам.
«Совсем зажрались, нувориши гребаные! – раздраженно подумал Миша, – только лакеев в ливреях не хватает!» – и спросил у Бульдога, который уже поднял свой кулак размером с маленький арбуз, чтобы постучать в дверь:
– Слушай, брат, ты в каком институте учился?
– А тебе какая забота? – спросил Бульдог с подозрением.
– Да вот узнать хотел, где таких холуев преданных готовят, может тоже надумаю.
– Ну ты, – Бульдог угрожающе развернул арбузный кулак в Мишину сторону, но тут из-за двери раздался спокойный, четко проговаривающий все звуки, голос:
– Это ты, Стас?
– Да, Герман Олегович. Разрешите?
Бульдог распахнул дверь и втолкнул Мишу в комнату. У порога Миша споткнулся о ковер и растянулся во весь рост, при этом пребольно ударившись коленом.
– Вставай, вставай! – зашептал Бульдог, поднимая Мишу за шиворот.
Но Миша вставать отказался наотрез и для пущей убедительности еще и заверещал:
– Ой, больно! Ой, больно, не могу!
– Что там у вас? – спросил голос из глубины комнаты
– Ну, ты, козел, поднимайся! – зашипел Бульдог и, с усилием рванув Мишу вверх, поставил его на ноги.
– Все в порядке, Герман Олегович, – совсем по-другому, вежливо и почти интеллигентно, ответил охранник и подтолкнул Мишу вперед, – вот привел, как вы велели.
– Хорошо, ступай, позову, когда понадобишься, – сказал голос, и Стас ретировался, для верности ткнув Мишу кулаком в лопатку.
– Будьте добры, молодой человек, подойдите к столу, – попросил голос, и Миша сделал несколько шагов вперед.
Из темноты выступило кресло, в котором сидел Герман Олегович Сенин собственной персоной.
Миша узнал это лицо – волевой подбородок, виски с проседью. Сенин-младший, кстати, совсем не похож на отца.
– Мне рассказывали о вас, как о талантливом молодом человеке, но я не подозревал, что у вас ко всему прочему такие недюжинные артистические способности, – сказал Сенин-старший с этакой снисходительной иронией в голосе.
– Да я еще и не так могу. Хотите арию Ленского спою? – сказал Миша и заорал на всю комнату:
– Куда, куда вы удалились?!
Сенин-старший только рассмеялся:
– Я давно за вами наблюдаю, молодой человек, и могу сказать: вы мне нравитесь.
– Звучит угрожающе, – сказал Миша и уселся без приглашения на стул, стоящий чуть наискосок от кресла. По всей видимости, он и был приготовлен для собеседника, но Сенин-старший пригласить Мишу сесть не успел, а может просто выдерживал паузу. Есть такой приемчик давления на психику. Миша это знал, понабрался опыта при общении с разного рода начальничками.
– Да, нравитесь, – повторил человек в кресле. – Вы активны, решительны, не боитесь проигрывать. Удивляюсь, почему вы так долго на таком неприглядном месте работаете? Все-таки после окончания вами института прошло достаточно времени. А у вас не наблюдается никакого подъема по карьерной, так сказать, лестнице.
– А я и не тороплюсь, – сказал Миша.
И не сказать, чтобы его особо уязвили эти слова, но неприятно ему было выслушивать такое от этого человека.
– Вы знаете, а ведь я могу вам посодействовать, – сказал Сенин-старший.
«Решил не тянуть кота за хвост, – подумал Миша, – решил сразу без обиняков. Правильно, зачем ему хороводы вокруг меня водить? Не велика птица, так, наверняка, рассуждает».
– Можете посодействовать? – переспросил он. – В самом деле?
Сенин-старший кивнул.
– В обмен на что? – спросил Миша.
Сенин усмехнулся, встал, подошел к столу, переложил какие-то бумаги с места на место и только потом сказал, серьезно глядя Мише прямо в глаза:
– В обмен на то, что вы отстанете от моего сына.
Миша глаза не отвел, хмыкнул, закинул нога на ногу.
– А если не отстану? – с нарочитой развязностью спросил он, стараясь придать голосу больше наглости, сыграл, как говорит Тарас Борисович, в хама.
– А если не отстанете, – сказал Сенин, и Миша просто физически ощутил, как взгляд этого человека леденеет, просто замораживает, аж до мурашек по спине, – в таком случае вы столкнетесь с большими трудностями и в работе, и в личной жизни.
– Вы мне угрожаете? – усмехнулся Миша.
– Угрожаю, – Сенин-старший вытянул руки поверх стола, скрестил пальцы в замок, все так же не сводя с Миши глаз.
– Ну что ж, – сказал Миши и встал, с шумом отодвинув стул, – в таком случае позвольте откланяться, а также поставить вас известность, что угроз ваших я не боюсь, и от сына вашего не отстану, чего бы это мне не стоило.
– Не отстану, – повторил он, смотря прямо в мрачнеющее лицо Германа Олеговича, – пока он не перестанет сеять вокруг себя зло, не перестанет калечить человеческие жизни.
Миша повернулся и пошел к выходу, ожидая чего угодно: того, что со спины нападут охранники, и, повалив на пол, забьют ногами, того, что запустят в голову той тяжелой хрустальной пепельницей, что стоит на столе, и даже того, что выстрелят в спину, – а кто его знает, может у них это как пить дать? – но только не этого спокойного голоса, который четко и раздельно произнес:
– Что, парень, зависть покоя не дает?
Миша застыл, потом повернулся, подошел к столу.
– Зависть? Какая зависть? О чем это вы?
– Да ты просто завидуешь моему сыну, завидуешь всем, кому повезло больше чем тебе, неудачнику, и это мерзенькое меленькое чувство прикрываешь негодованием об оскорбленном человечестве. Знаю я таких – натура у вас гнилая. Сами ничего добиться не можете, вот и пакостите.
– Да вы вообще о чем? – Миша почувствовал, что у него стало подергиваться левое веко. Так бывало при сильном волнении. Этого еще не хватало. Он сжал зубы, пытаясь унять тик.
– Ты просто завидуешь, – равнодушно повторил Сенин. – Ты – неудачник. Самый настоящий неудачник.
Словно отхлестал словами по лицу.
– Чему завидую? – спросил Миша. – Тому, что ваш сын подонок и мерзавец?
– Тому, что у него есть огромный дом, дорогие машины, счет в банке. А ты – нищий идеалист. Нищий и завистливый.
– А вам известно, что ваш сын периодически совершает что-либо
гнусное, аморальное, противозаконное – аварии, изнасилования, избиения,
оскорбления чести и достоинства? Конечно, известно. Ведь вы сами выгораживаете его, спасаете от реальных сроков, кидаетесь на защиту.
– Даже если так – кто тебе дал право выносить свои вердикты? Ты что – судья? Представитель небесной фемиды? Народный мститель?
– Нет, я просто ненавижу несправедливость, ненавижу подлость.
– Ну, вот и ненавидь себе, пожалуйста, кто ж тебе мешает? Всяких там бомжей, пролетариев общежитских, проституток с трассы. У тебя это хорошо получается, видел как ты по телевизору распинаешься. А от сына моего отстань, понял? Если еще раз подойдешь близко…
– Подойду, – перебил его Миша, – подойду. Буду снимать его, буду обо всех его мерзостях сообщать, буду за каждым шагом его следить.
– Слушай, парень, похоже, ты не понимаешь, с кем имеешь дело.
– Прекрасно понимаю, – Мишу охватила такая ярость, что ему уже было все равно, что с ним будет, – вы достойный отец своего сына.
Сенин ничего не ответил, откинулся в кресле, прищурился, потом позвал:
– Стас!
Стас вошел мгновенно, видно стоял за дверью.
– Отвезите молодого человека домой, – сказал Сенин.
– Вот возьми, – Стас протянул Мише черный пакет. Миша приоткрыл его и на дне пакета увидел свой фотоаппарат и телефон.
– И вот это тоже тебе, – сказал Бульдог и со всего размаху врезал Мише под дых, – от Германа Олеговича и от меня лично.
* * *
– Ты почему не спишь, сынок?
– Не спится, мама.
– И за компьютером не сидишь, как обычно, – Мама присела на край дивана, потрепала Мишу по волосам. – Случилось что-нибудь?
– Ничего не случилось. Все в порядке.
– Но ведь я вижу. И синяки опять. Ты даже в детстве так не дрался. Расскажи мне, что происходит? Я очень волнуюсь.
– Да нечего рассказывать, мамочка, – Миша привстал на постели. – Обычные рабочие дни. А то, что физиономия в синяках – так это издержки профессии. Кому ж понравится, что его фотографируют в самом непотребном виде? Вот и бьют… Только не говори мне, чтобы я нашел другую работу. Не сейчас, прошу тебя.
– Хорошо, не буду, – вздыхает мама, – а давай-ка лучше мы с тобой чаю попьем. Я печенье испекла – очень вкусное.
– Нет, мама, не хочется.
– Ну, как знаешь, сыночек. Не переживай так сильно, и постарайся заснуть. Хорошо?
– Спокойной ночи, мама.
– Спокойной ночи.
Мама укрыла его, подоткнула ему одеяло, как в детстве, еще раз погладила по голове.
– Послушай, мам, – окликнул он ее, когда она уже скрылась за ширмой. – Почему мы никогда не говорим об отце?
За ширмой несколько минут было тихо
– А что о нем говорить, Миша? Я не знаю, о чем говорить… Все, что нужно было, я тебе рассказала.
– Ты, правда, не знаешь, где он сейчас?
Он слышит, как мама вздыхает.
– Может быть, мы не будем об этом говорить? Это не очень легко… Я ведь тебе уже рассказывала… Правда, ты был еще маленьким, наверное, не все мог понять. Но ведь мы еще тогда с тобой договорились, что не станем больше обсуждать эту тему.
– А мое отчество? Матвеевич…
– Нет, Миша. Это имя твоего деда. Ты ведь знаешь… Зачем снова спрашивать?
Мама снова помолчала. Потом заговорила, и по ее голосу Миша почувствовал, как она волнуется, как ей тяжело.
– Я тогда была очень молодой, не понимала, что происходит. Мне было девятнадцать, и он был первым, и казался особенным. Самым умным, самым красивым, самым лучшим.
– А потом это оказалось не так?
– А потом оказалось, что он женат, и что его жена скоро родит ему ребенка. Он ушел и больше не искал со мной встреч. Наверное, таких как я, у него было много.
– И ты не пыталась его найти?
– Зачем? Если бы он захотел, он и сам мог бы меня найти.
– Но он не захотел.
– Не захотел… – сказал мама, и снова помолчала. – Но я ни о чем не жалею, слышишь, ни о чем. – Миша увидел, что она улыбается. – Ты самое лучшее, что есть в моей жизни.
– Прости меня, мама, я не буду больше говорить о нем.
– Спокойной ночи, дорогой, отдыхай, и постарайся ни о чем не тревожиться.
– Спокойной ночи, – сказал Миша и выключил ночник.
Поворочался, посчитал до ста, представил, как прыгает с парашютом, как летит над землей, раскинув руки. Обычно это помогало уснуть, но сейчас сон не шел. В ушах все время стоял голос Сенина-старшего:
– Ты просто неудачник! Ты – неудачник…
Глава девятая
Тарас Борисович – маленький, кругленький, волосики гелем зализаны на бочок – похож на колобка, который целый день катается по редакции, раздавая указания налево и направо.
Сегодня колобок был не в духе, он смотрел поверх Мишиной головы, избегая смотреть в глаза. Мишу охватили недобрые предчувствия.
– Ты чего это вытворил вчера? Я тебя просил, чтобы ты не лез больше к Сенину?
– Тарас Борисович, там интересный материал. Эта девушка оказалась любовницей Аркадия Сенина, она беременна от него.
Тарас Борисович вдруг покраснел, набычился, бровки поползли вверх под прилизанную челочку. Он в негодовании замахал на Мишу руками:
– Тише, тише ты!
– Вы понимаете, Тарас Борисович, у меня и снимки были. Я снимал в больнице крупным планом – лица… этой женщины – матери, и этого подонка. Но эти ублюдки – его охранники – уничтожили фотографии, просто удалили из фотоаппарата. Очень удачные, уникальные можно сказать кадры… – торопливо говорил Миша, словно этим можно было остановить то, что последует дальше.
– Не нужны мне твои кадры, – сказал Тарас Борисович. – Уходи, Миша, уходи.
– Что случилось, Тарас Борисович? Что-то я не пойму.
– Да чего здесь понимать? Я тебя увольняю. Увольняю, Плетнев. Из газеты и с канала. Забирай манатки и проваливай.
– Тарас Борисович, как же так?
– А вот так. Уходи немедленно. Не расстраивай меня.
«Быстро же ты подсуетился, олигарх сраный», – подумал Миша. Он совершенно не знал, что ему теперь делать.
– Как же вы без меня? – он криво ухмыляется, так что сам себе противен, и говорит дурашливо:
– Ведь я спец по эксклюзиву!..
– Иди отсюда, прошу тебя! – прошипел Тарас Борисович. – Мне скоро из-за твоего эксклюзива башку оторвут. Зарплату потом передам через кого-нибудь. Иди, и чтоб ноги твоей больше здесь не было.
Миша вышел. Что ж теперь по полу валяться, в ноги упасть? Молить о прощении? Вот так вот, через три года служения верой и правдой, постоянного риска, недосыпания… Черт с тобой, урод прилизанный… Иуда, предатель… Сдал с потрохами и спасибо не сказал… А я задницу рвал, пахал как лошадь.
Миша постоял в коридоре за закрытой стеклянной дверью, через которую видно было, как бывшие сослуживцы перешептываются, поглядывая на него. Потом уныло поплелся к выходу. В голове гудело, уши горели.
«Вот гад, – бормотал он, – гад, скотина, ублюдок, – и неясно было о ком это он, о Тарасе Борисовиче или о Сенине-старшем.
Надо бы вернуться, выяснить все до конца, но не хотелось устраивать разборки при коллективе. Может потом, – хотя какой в этом смысл? Тараса уже не переубедить, и унижаться Миша не хотел.
– Мишаня! Мишаня! Подожди! – услышал он голос за спиной.
Секретарша Валентина Васильевна, цокая шпильками, торопилась к нему по коридору.
– Вот возьми, – она протянула конверт, – это твое выходное. Колобок передал.
Миша стоял с опрокинутым лицом, и она его пожалела. У нее на лице была написана эта жалость. Жалость к лузеру.
– Послушай, Миша, – сказала она и сочувственно похлопала его по плечу, – не расстраивайся так сильно.
– Не понял, что произошло… – Миша и сам до всего уже дотумкал, не дурак, да и вчера ему недвусмысленно все объяснили, но он хотел услышать подтверждение своим предположениям от официального, так сказать, лица.
– Звонили от Сенина, – сказала Валентина Васильевна, – от Сенина-отца, сказали, что если Колобок тебя не уволит, наш канал прикроют. Навсегда.
– Вот оно что, – усмехнулся Михаил, – теперь понятно.
Он вспомнил, какое было лицо у Сенина, когда он говорил о том, что Миша не понимает, с кем имеет дело. Теперь Миша понимает – его теперь вообще не возьмут ни на один канал, ни в одну газету. Сенин выписал ему пожизненный волчий билет.
– Ну, пока, Миша. Звони, если что, – Валентина Васильевна поцеловала его в щеку и зацокала прочь на своих высоченных шпильках.
И этот цокот показался Мише барабанной дробью, которую выбивали в давно минувшие времена при исполнении смертного приговора.
«Доигрался, Мишаня, – подумал он, – где теперь бороться за справедливость будешь? Не иначе в Макдональдсе за прилавком… А можно еще пылесосы продавать. Если возьмут, конечно. С твоим-то гуманитарным…»
На улице накрапывал холодный осенний дождь. Засунув руки поглубже в карманы старой ветровки, и подняв воротник, Миша поплелся прочь от здания редакции, которое, казалось, глядело ему вслед подслеповатыми окнами и то и дело разевало хлопающие двери, словно беззубый рот, скривившийся в усмешке:
– Неудачник! Неудачник!
Глава десятая
Камера уныло болталась за плечом, на куртке-ветровке сломалась молния, и ветер без стеснения врывался в ее и без того холодное нутро, выдувая последние остатки тепла.
Машина не завелась, черт бы ее побрал, пришлось бросить на парковке. Ну ее эту рухлядь, пусть и остается там, пока не сгниет.
Переполненные автобусы проходили мимо, не останавливаясь. Чертовый час пик, и не уедешь, а он так замерз, даже зубы стучали.
В кафе что ли зайти, горяченького пожрать? Выпить хоть граммулечку. Ну ладно – не выпить, и не граммулечку, мама расстроится, не любит, когда он выпивший, ну тогда хотя бы чая горячего, пельменей каких-нибудь, или лучше супчика с зеленью, с черным перцем. Домой торопиться не стоит, сначала нужно успокоиться, иначе мама все по лицу прочтет.
Вон знакомое кафе в переулочке светит приметными окнами с китайскими фонариками. Фонарики китайские, а еда самая что ни на есть русская.
– Девушка, мне, пожалуйста, борща тарелочку! И сметанку не забудьте, будьте любезны, и зеленюшечки! – Миша сглотнул слюну и потер ладони.
В дальнем углу кафе темнокожие студенты отмечали какое-то событие, должно быть чей-то день рождения. Белые рубашки, белые зубы, а лица грустные, несмотря на то, что вроде положено веселиться. Парень в шляпе на курчавых волосах, судя по всему именинник, подперев кулаком подбородок, печально и протяжно пел на незнакомом гортанном языке. Остальные тихонько подпевали, покачиваясь и хлопая себя по коленям.
«Бедняги, – подумал Миша, – холодно им в России. Холодно и одиноко. Совсем как мне».
Официантка поставила перед ним тарелку огненно-красного варева с расплывшимся пятном сметаны. Миша вдохнул чудесный запах, плотоядно щелкнул зубами и взялся за ложку.
– Плетнев? Ты? – кто-то похлопал его по плечу.
Михаил обернулся, неловко встал, чуть не опрокинув при этом тарелку с заветным борщом.
– Какие люди и без охраны! – воскликнул, раскинув руки, и самого аж передернуло от дурацкой заезженной фразы. «Только тебя, рыжий, здесь не хватало!» – подумал про себя, а вслух сказал:
– Здорово, Андрюха. Какими судьбами?
– С человеком одним должен был встретиться, видно, разминулись. А ты чего здесь?
– Да вот погреться зашел. Может, присядешь?
– Нет, извини, тороплюсь! Ты где сейчас?
– А нигде! – неожиданно для самого себя сказал Миша, хотя Андрюха Рыжов был последним человеком, которому следовало знать, что он, Михаил Плетнев, в полном ауте. Бывший сокурсник и вечный соперник – более удачливый, как это ни прискорбно. Работает на Главном Новостном, не то, что Миша – поскакушка на побегушках…
– Как это нигде? – Рыжов поджал тонкие губы. – Я ведь тебя видел на каком-то канале, не помню, правда, на каком…
Не преминул все-таки поддеть, это уж обязательно – по правилам давней игры.
– Турнули, – сказал Миша, – только что.
Ну, понеслось. Нашел перед кем откровенничать, но есть в нем такая особенность характера – если уж вожжа под хвост попала, считай все. Случалось с ним такое.
Рыжов не стал спрашивать, за что турнули с работы его друга Плетнева Мишу, вместо этого сделал озабоченное лицо и взглянул на часы.
– Слушай, мне некогда – спешу! Звони, если что, увидимся, – пожал руку, пошел к выходу.
Миша сел доедать борщ. Борщ остыл, покрылся неаппетитной жирной пленкой. Миша поглядел на нее задумчиво и откинулся на спинку стула.
Африканцы за соседним столиком совсем загрустили, похоже даже обилие на столах русской водки не спасало их от осенней хандры.
– Послушай, Миха! – кто-то опять постучал по плечу, Плетнев повернул голову: это Рыжов вернулся. Может, хочет заплатить за остывший борщ?
– Вот моя визитка, возьми. Ну, возьми же. Даю тебе сроку две недели – у нас на канале открывается вакансия штатного фотожурналиста. Если за это время подготовишь и принесешь что-нибудь стоящее, составлю тебе протекцию. Приличный оклад, командировки в Европу. Второго декабря в 9.00. Адрес, надеюсь, знаешь. Две недели, слышишь? Время пошло!
Рыжов уже исчез за дверью, а Михаил все сидел с повернутой в сторону ушедшего приятеля головой. Было неудобно, затекла шея. В голове громко ворочались мысли. О чем это говорил Андрюха – о командировках в Европу?
Миша поборол ступор, который ранее поборол его, медленно встал из-за стола, мысленно попрощался с так и не попробованным борщом, потом – мысленно же – с грустными африканскими студентами, и, так и не поужинав, с завывающим вслух желудком вышел в холодный осенний вечер – сырой и неуютный.
Чернокожий именинник стоял на крыльце и на чистом русском языке вдохновенно материл кого-то по телефону.
* * *
Прошло два дня, а Миша так ничего и не придумал. Бесцельно шатался по городу, утром второго дня даже сел в электричку и ехал до последней станции, наблюдая, как за окном уныло тянутся бесконечные серые поля и теряющие листву перелески. Две недели на то, чтобы достать что-нибудь стоящее – где его достать стоящее-то? Люди вон вокруг какие – скучные, предсказуемые, обычные. Тетки с сумками, плохо пахнущие мужики, безвкусно одетые девчонки. Ясень пень он не там ищет, но доподлинно знает, убеждался не раз – где-нибудь на тусовке в верхах тоже самое: тетки с сумками, вонючие мужики, и безвкусно одетые девчонки – только мишуры побольше да понтов гламурных.
В городе зарядили дожди – поздняя осень, самое мерзкое время года: слякоть, голые деревья, куцые унылые дни. Сам воздух серый, тусклый, неприятно влажный. Казалось, изморось оседает на легких мутной слизью. Скорее бы зима, скорее бы насыпало снега, прикрыло сияющей белизной эту черную грязищу, эти мокрые неопрятные крыши, этот асфальт с намокшими комьями липкой земли и бурыми пузырчатыми лужами, отражающими свинцовое низкое небо.
Мама все беспокоится, все расспрашивает, что с ним, почему такой расстроенный, почему не ходит на работу, все заглядывает к нему в комнату с озабоченным лицом: Мишенька, может быть, чаю? Мишенька, может быть, бульончика? Мишенька, может, котлет? Он раздражался и даже заорал один раз, чтобы она оставила его в покое. Бедная мама расстроилась, задрожала лицом.
Какой он все-таки подлец! Нельзя так с ней. Маму все время жалко, все время хочется сделать что-нибудь для нее. С тех пор, как он себя помнил, он знал, чувствовал: мама несчастна, и он ничего не может с этим поделать.
Он старался: был примерным сыном, хорошо учился, не шлялся вечерами с дружками, не бухал пиво во дворе, не водился с испорченными девчонками. В общем, не делал ничего такого, что могло бы огорчить маму.
Разве может он сейчас сказать, что его уволили? Что он не знает, как ему быть, что делать. Что у него нет средств к существованию, и он не может придумать, чем теперь он будет зарабатывать на жизнь.
Не везло ему в профессии, явно не везло, а ведь так все хорошо начиналось: школа с золотой медалью, институт с красным дипломом. Но все было впустую. Все это оказалось никому ненужным. В этой профессии нужны связи, а связей у него как раз и нет. Он перебивался, переходил с места на место – внештатником, фрилансером. Неудачник с красным дипломом, светлая, но невостребованная голова.
То, что предложил Андрюха Рыжов, – огромный шанс, огромный… ему бы только попасть туда, только зацепиться! А дальше все пойдет как по накатанной, он-то знал, был твердо уверен: ему нужен только шанс – один единственный! – оказаться в нормальном месте, повариться в нормальном деле, тогда он сможет себя проявить. У него для этого есть все: мозги, внешность, грамотная речь, креативность. Все, о чем пишут в требованиях к претендентам – а потом прокатывают без зазрения совести, потому что объявление об открытой вакансии служит всего лишь прикрытием для высшего начальства, требующего принимать по конкурсу, а на самом деле местечко уже заготовлено для кого-то своего. Отсюда на экране повсеместно эти совершенно несимпатичные рожи с явными проблемами дикции.
Где найти материал? Что придумать? Что предпринять?
К концу второго дня, он так измучил себя этой постоянно прокручивающейся в голове мыслью, что почувствовал, что если не отключится, просто не выдержит – крыша съедет. Решил расслабиться. В кино сходить что ли? Может, пригласить кого-нибудь? Он зашел в новый торговый центр, взглянул на афишу. Шел какой-то американский боевик. Ну что ж самое то. До сеанса час, позвонить Катюшке – должна успеть, если захочет. С последним, то есть хотением, могут, конечно, возникнуть проблемы – он не звонил ей уже недели три, но стоит попробовать – одному идти в кино как-то совсем неприлично.
– Катюша, привет!
– Привет, – Катин голос не предвещал ничего хорошего.
– Слушай, ты извини, я не звонил давно – дела были.
– Ну?
– И в тот день, когда ты мне звонила, я не мог разговаривать. У меня планерка была.
– Ну?
– Извини, говорю, – Миша почесал голову. Похоже, разговор зашел в тупик.
– Дальше.
– В общем, я хотел тебя в кино пригласить.
– Да ну?
Миша помолчал. Он конечно никогда не заблуждался насчет Катюшкиных умственных способностей, – красивым девушкам это где-то даже мешает, – но чтобы вот так?
– Ты прямо как Эллочка-людоедка, – сказал он.
– Какая еще Эллочка? – с угрозой в голосе спросила Катя.
– Я тебя в кино приглашаю… от всей души… – решил не нарываться Миша. – А после сеанса мы могли бы к тебе зайти. Твоя подружка еще не вернулась из отпуска?
– А не пошел бы ты? – почти дружелюбно спросила Катя.
– Куда? – спросил Миша, хотя уже догадывался.
– Хочешь, я тебе адрес пришлю эсэмэской? – великодушно предложила Катя.
– Нет, спасибо, – вздохнул Миша и нажал отбой.
Боевик был настолько кровавым, что Мишу затошнило. Герой подстреливал всех налево и направо, не разбираясь, кто прав, кто виноват. Похоже, это просто доставляло ему удовольствие. Миша этого удовольствия не разделял, поэтому встал и пошел к выходу. На него зашипели и зашикали. Кому-то он отдавил ноги, и этот кто-то так в отместку двинул кулаком ему по колену, что он громко ойкнул и хотел уже затеять драку в темноте, но тут подошла тетечка, проверяющая билеты при входе, и строгим голосом попросила его выйти из зала.
Миша решил не связываться и, прихрамывая на одну ногу, заковылял к выходу.
Немного посидел у маленького фонтанчика, дно которого было завалено монетками. Глупцы, подумал Миша, неужели они бросают монетки для того, чтобы еще раз сюда вернуться? Потом решил съесть гамбургер в Макдональдсе на втором этаже. Странное дело – вне дома его всегда тянуло слопать что-нибудь вредное, от чего потом ныл желудок, за который так беспокоилась мама.
Великое изобретение человечества эти торговые центры. Под одной крышей кафе, рестораны, магазины, курсы иностранных языков, парикмахерские, фитнес. Он шел к эскалатору, на ходу читая вывески. «Магазин подарков и сувениров, антиквариат». Остановился, разглядывая выставленные на витрине забавные вещицы – нэцкэ, миниатюрные шахматы, стеклянные фигурки – жирафов, оленей, бабочек и ангелов: толстенькие прозрачные карапузы со стрелами в красных коробочках в виде сердечка, всевозможные ангелы на елку – с разноцветной подсветкой и с приделанными к кудрявым головкам петельками, в которые продета серебряная нить. И в самом центре витрины – в стеклянной коробочке, украшенной маленькими хрусталиками звезд,– ангел с распростертыми за спиной крыльями, с нимбом на прозрачных слоистых кудрях, и с крошечными весами в правой руке, – точно такой же ангел выпал из ладони убитого в железнодорожной посадке человека.
Миша настороженно прислушался к неясной, нечеткой еще, какой-то скользкой, неопределенной идейке – чуть-чуть забрезжившей, чуть-чуть клюнувшей в висок.
Он быстро вошел в магазин, попросил женщину-продавца показать стеклянного ангела в коробочке.
Она осторожно открыла дверцы шкафа, тоже стеклянного, бережно взяла коробочку и на сложенных лодочкой ладонях поднесла к прилавку, вынула фигурку, поставила перед ним.
– Точно такой же, – сказал Миша, – я беру.
Женщина назвала цену, и ему показалось, что он ослышался.
– Сколько, сколько? – спросил он.
Она повторила.
– Почему так дорого? – удивился он.
Очень дорого – почти столько лежало в боковом кармане куртки, на которой мама вчера вручную починила замок. В боковом кармане, в белом конверте – его выходное пособие, последние его деньги.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?