Читать книгу "Они придут"

– Но мы разговаривали! – вскричала Лера. – Я слышала звонки, сама тоже нажимала на контакт «Сережа», и мы говорили.

Они смотрели друг на друга, не понимая, что происходит, а потом Альберт ударил себя по лбу.

– Эврика! Вы, скорее всего, через какой-то мессенджер общались! Сейчас найдем, Лерочка! А заодно отыщем Сережу в соцсетях, все в наше время там есть, даже у глубоких стариков имеются профили в каких-нибудь «Одноклассниках». Мне, кстати, раньше приходило в голову поискать Сережу, только я не смог его найти. Думал, может, у него профиль закрытый или еще что. Сейчас увидим, зайдем через твой профиль. Сережа ведь у тебя в друзьях должен быть!

Лера неуверенно улыбнулась, мол, наверное.

Однако спустя полчаса стало ясно, что поиски ни к чему не привели. Все было бесполезно. Через мессенджеры Лера и Сережа не общались, а в социальных сетях его профиль отсутствовал. По крайней мере, в самых популярных, тех, где присутствовала Лера, где они могли быть в друзьях друг у друга.

– Куда он подевался? Что происходит? – недоумевала Лера.

Альберт не хотел волновать ее еще больше, хотя сам был на взводе. Что за чертовщина творится? Сережа как сквозь землю провалился. Или, точнее, его будто никогда не существовало! Но Альберт сам лично видел этого задохлика, общался с ним, ел за одним столом.

Стоп. Прокручивая в памяти сцены недавнего прошлого, Альберт понял, что Сережа ничего не ел и не пил. Альберт поглядел на стол и убедился, что на идеально чистой тарелке Сережи скучает ломтик сыра, а бокал вина полон, нетронут.

Сережа не ест, не пьет, приходит и уходит, когда захочет, потихоньку, беззвучно. Помнит ли Лера, как открывала ему дверь? Лучше не спрашивать.

Альберту стало страшно. Страшно, как никогда в жизни. Он сам не понимал, чего конкретно боится, но чувство было сильным и острым.

«Как, откуда появляется этот Сережа? А если ему и двери не нужны?» – пришла мысль.

– Немедленно звони матери, – резко сказал Альберт, – спроси у нее. Нужно выяснить, знает ли она Сережу.

Мать Леры, выйдя на пенсию, переехала в пригород Быстрорецка: исполнила давнюю мечту жить в собственном доме. Отец умер, когда Лерочке было одиннадцать.

– Мамуль, привет! – Лера говорила быстро, будто опасаясь, что мать не дослушает и бросит трубку. Или тоже пропадет, как загадочный Сережа. – Мне у тебя кое-что спросить нужно. Скажи, ты помнишь Сережу, моего друга? Мы с ним дружим с детства.

Альберт стоял рядом и слушал.

– Сережу? – в голосе женщины звучала растерянность. – Какого Сережу? Не припоминаю что-то. Не было никаких Се… Ой, Лерочка, а ведь был!

Лера посмотрела на Альберта с облегчением и почему-то с торжеством. Но радовалась, как стало ясно, рановато.

– Тебе годика три или четыре было, и ты все с ним носилась: Сережа то, Сережа сё. Утверждала, что у тебя есть дружочек Сережа. – Мать засмеялась. – Мы с твоим папой даже переживать начали: уж настолько ясно ты этого Сережу видела, что нам не по себе было. Разговаривать с ним могла часами. Задашь вопрос, бывало, и эдак головку наклонишь, будто слушаешь, чего он ответит! Тарелку рядом с собой велела ставить, мол, Сережа тоже кушать хочет. Никогда спать одна в комнате не боялась: дескать, я же не одна, Сережа рядом, мне не страшно. Всего и не упомнишь. В итоге, тебе лет пять было, мы тебя ко врачу отвели. Очень уж ты в своего придуманного Сережу верила. Доктор сказал, не переживайте, у детей часто бывают выдуманные друзья. Это у Лерочки воображение хорошо развито. Сказал, вырастет девочка, и все пройдет.

– И прошло? – негромко спросила Лера.

– Что? Не слышу, дочка. В общем, классу ко второму ты про него говорить перестала, про Сережу-то. Видно, переросла. А больше никаких знакомых Сергеев не было. Ни у нас с отцом, ни у тебя.

Лера скомкано попрощалась с матерью и в ужасе посмотрела на будущего мужа.

– Выходит, Сережа – мой воображаемый друг? – прошептала она.

– Но если это твоя фантазия, то каким же образом я его видел?

Она сжала ладони в замок.

– Лера, думаю, доктор был прав. У тебя сильное воображение. Настолько сильное, что ты сумела каким-то образом оживить этого Сережу и общаться с ним долгие годы. Ты не понимала, что его не существует, для тебя он был настоящим – и в итоге воображаемый друг ожил, очутился в реальном мире. Сережа был таким, каким ты хотела его видеть. – Альберт помолчал. – А для меня стал таким, каким хотелось бы мне, чтобы я не ревновал, не боялся соперника. Поразительно, что и говорить.

– Боже мой, разве так бывает? – В голосе Леры звенели слезы.

– Видимо, бывает.

Они помолчали, а потом Лера спросила:

– Ты думаешь, что я чокнутая, да? Если ты меня теперь бросишь, я пойму, честное слово. Меня саму трясет от ужаса, что я сумела оживить… – Она поперхнулась. – Привести в наш мир монстра.

– Не говори ерунды, – отмахнулся Альберт. – Само собой, я тебя не брошу, и мысли такой не возникло. Я люблю тебя и хочу, чтобы ты стала моей женой, чтобы мы всегда были вместе.

Он привлек Леру к себе и поцеловал.

– Но что же делать? Я имею в виду – с Сережей?

Альберт подумал пару секунд.

– Когда он появится, нужно ему сказать, что все знаешь. Ты должна быть сильной и храброй. При мне он вряд ли тебя навестит, так что придется справиться самой.

– Но как я ему скажу? Я не…

– Лерочка, милая, все получится, вот увидишь. Сережа – плод твоей фантазии. Ты когда-то создала воображаемого друга, придумала, дала ему имя. А теперь пришло время проститься. Это должно было произойти уже давно, Сережа и так загостился, слишком уж надолго задержался в твоей жизни. Пришла пора отпустить его. Он уйдет, вот увидишь. Нечего бояться. Просто нужно проявить твердость.

Альберт говорил убедительно, Лера слушала и кивала.

Будущий муж оказался прав. Все получилось как нельзя лучше.

Лере было грустно, она нервничала – а в таких случаях Сережа возникал всегда (теперь-то, проанализировав всю ситуацию, Лера это ясно осознала). Поэтому стоило Альберту в тот вечер уйти, как явился Сережа. Лера едва успела войти в комнату, заперев дверь за женихом, а воображаемый друг уже сидел в кресле. Она поняла, что часто именно так все и происходило: Сережа появлялся из ниоткуда, но ей это не казалось чем-то сверхъестественным. Позже она приходила к выводу, что он приходил, как все люди, через дверь. Потому что – а как иначе? Такие вот игры разума.

Лера сделала все, как велел Альберт. Сказала, что знает: Сережа – не обычный человек, а материализовавшийся воображаемый друг. Сказала, что игра затянулась, и им не стоит больше видеться.

– Тебя нет. Ты нереален. Ты существуешь только в моем воображении, – твердо сказала Лера и закрыла глаза. – Спасибо за все, но уходи и никогда не приходи больше.

Когда открыла глаза, Сережи уже не было.

Вот так. Легче легкого.

Прошло три года.

Сережа больше не появился, хотя втайне Лера со страхом ожидала этого, боялась, что он нарушит ее запрет. Альберт тоже этого опасался, но ни он, ни она не говорили об этом, не обсуждали Сережу.

Альберт и Лера поженились. Молодые супруги продали свои квартиры, купили общую, большую. Лера радовалась этому, ей казалось, что она сбила воображаемого друга со следа (хотя, конечно, в глубине души понимала, что его дверью в реальный мир была она сама, а не квадратные метры, на которых она обитала).

Через полтора года после свадьбы у них родился ребенок, Коленька. Родители Альберта жили в другом городе, мама Леры не могла часто приезжать, чтобы помочь с малышом. Рождение ребенка часто становится кризисным периодом в жизни семьи, и настоящим спасением, опорой для Альберта и Леры стала тетя Зина.

Она всегда появлялась в нужный момент и помогала во всем: приготовить обед, погладить белье, понянчиться с Коленькой, если Лере требовалось сходить в магазин или принять душ. Тетя Зина давала молодой матери возможность поспать, отдохнуть, с ней можно было поговорить по душам – причем в равной степени хорошо тетушка понимала и Леру, и Альберта.

Лера не представляла, как бы она справлялась без поддержки тетушки, а Альберт, приходя домой, рад был тому, что в доме порядок, а жена не вымотанная, не злая на весь свет из-за усталости и недосыпа. Когда Коленька немного подрос, супруги уходили в ресторан или в театр, а тетя Зина охотно оставалась присмотреть за ребенком.

– Наша тетя Зина – сущий ангел, – говорила Лера.

– Спасительница, – соглашался Альберт.

Ни он, ни она не задавались вопросом, откуда взялась эта милая, отзывчивая, улыбчивая женщина. Супругам и в голову не приходило, почему прежде никто из них о тетушке и слыхом не слыхивал. Они не знали номера ее телефона, понятия не имели, где она живет, чем занимается, не видели ее профиля в социальных сетях – и это не казалось им странным.

Лера, если бы ее спросили, с уверенностью ответила бы, что тетя Зина – родственница Альберта. А Альберт был убежден, что интеллигентная пожилая дама – это родная тетя его жены.

Все были счастливы и довольны – и Лера, и Альберт, и Коленька.

И та, кого прежде называли Сережей.

Тайна заброшенной школы

В родном городе я не появлялся десять лет, со дня похорон мамы. Отец был жив, но для меня это ничего не меняло, я не навещал его и не звонил. Осуждаете? Не стоит. Этот человек превратил мою жизнь в ад, именно из-за него я сбежал в шестнадцать лет учиться в соседний город. Не остановился на этом, продолжал карабкаться дальше, был упорным, старательным, после техникума поступил в университет в крупном областном центре, окончил его, нашел работу и неплохо преуспел.

Отец же не добился ничего, сначала тянул лямку на заводе, пока он не закрылся, потом перебивался случайными заработками. Пил люто – и не менее люто вымещал на мне и матери свою тоску по неудавшейся жизни. Мог оскорбить, наорать, ударить – в зависимости от настроения и количества выпитого.

Не раз и не два, даже не сто раз я просил мать бросить его, развестись. Квартира принадлежала ей, досталась от родителей. Она могла выставить мужа из дома – и начать все с нуля, дать тем самым шанс и себе, и мне.

Но мать этого не сделала. Болезненная, пустая и глупая жалость к дурному мужу оказалась сильнее сострадания к себе и своему ребенку. Сказать по правде, я презирал ее. И был зол на мать даже сильнее, чем на отца. Он-то кто? Животное, тупое, безмозглое, есть ли смысл обижаться на хорька, что он воняет, или на змею – за то, что жалит? Но мать в моих глазах была человеком с живой душой, и ее трусость, вялость, попустительство ранили сильнее.

Словом, я уехал, как только появилась возможность; мать умерла через восемь лет – сердце отказало. Отец пережил ее на целое десятилетие.

Сосед позвонил и сообщил. Когда-то мы с Вовчиком учились в одном классе, дружили. Он застрял в Гвардейске – так называется наш городок, по-прежнему жил этажом выше, и мы порой лайкали фото друг друга в соцсетях. Вовчик трудился в автомастерской, был разведен, как и я, написал, мол, так и так, батя твой отъехал, приезжай хоронить.

Вот я и явился.

Родные пенаты встретили меня как чужого. Это было не возвращение домой, а посещение музея собственного прошлого. Давно закрытого музея.

Ряды панельных пятиэтажек, серые сугробы, надписи: «Парикмахерская» и «Сосиски в тесте», нечищеные тротуары, вереницы машин, унылые лица прохожих. Я вышел из автобуса с одним чемоданом, надолго задерживаться не собирался, но, конечно, как пойдет. Хочешь насмешить Бога – расскажи ему о своих планах.

На здании администрации висел баннер: «С Новым годом!» Сейчас март. Гвардейск, как обычно, застрял, не поспевая за ходом времени.

Отец (как и я когда-то) жил в одном из вышеупомянутых пятиэтажных домов. Не изменилось ровным счетом ничего, и это было немного жутко. Жизнь ведь не должна стоять на месте.

А тут – все те же кривые горки, качели, похожие на виселицы, разбитые скамейки, клумбы из покрышек, магазин «Хлеб», бабушки на лавочках. Хотя, конечно, бабушки уже другие, произошла смена караула.

В подъезде воняло куревом, кошками, плесенью и готовящейся едой. Я поднялся по ступеням, достал ключ, но отпирать замок не потребовалось: дверь была открыта. Видимо, чтобы желающие проститься легко могли это сделать.

Только вот скорбящих посетителей не было, и я ничуть не был этому удивлен.

– Здоров, Митяй, – поприветствовал меня Вовчик, спускаясь по лестнице.

Я сказал ему, когда приеду, и он, видно, ждал, решил встретить. Это оказалось неожиданно приятно.

Мы пожали друг другу руки. Вот уж кто изменился, так это Вовчик: из тощего, жилистого парня превратился в плотного, коренастого мужика. Круглое лицо заросло щетиной, но улыбка была все та же – лукавая, немного нахальная.

– Что, не узнал? – Вовчик хохотнул и шлепнул себя по животу. – Трудовая мозоль! А ты, смотрю, тоже не молодеешь.

– Не мы такие – жизнь такая, – отшутился я.

Конечно, и я тоже изменился. Половина головы седая в тридцать пять лет. Но не красить же волосы! А сильнее всего выдают возраст глаза, вы замечали? Чем дольше живешь, тем больше тоски во взоре (независимо от того, счастлив ты или нет), и немой вопрос, будто не пойми кого спрашиваешь: и вот так проходит жизнь? А что же дальше?

Из мебели в квартире остались вешалка в прихожей, кухонный стол и шкафчики, табуретки и продавленный диван. Занавески напоминали половые тряпки. Вместо люстр и светильников – голые лампочки. Отец, видимо, решил, что этого минимума вполне хватит, распродав остальное за ненадобностью.

– Без излишеств, – снова хохотнул Вовчик, который не растерял веселого нрава.

Отец лежал в гробу, гроб стоял на тех самых уцелевших от распродажи табуретках. Лицо восковое, похудел и высох папаша до неузнаваемости, но при этом выражение спокойное, умиротворенное даже. Мне подумалось, может, он рад, что наконец выбрался из этой дыры, пусть и таким радикальным способом. Хотя его-то как раз, должно быть, все в жизни устраивало.

Похороны прошли быстро и по-деловому. Присутствовали пять человек, включая покойного. Я, Вовчик, священник и еще какой-то доходяга, который бил себя в грудь и утверждал, что он лучший друг отца, а тот «вот такой был мужик» – и тряс большим пальцем, показывая, какой именно.

Помянули отца мы с Вовчиком вдвоем, в ближайшем кафе. «Лучшему другу» я дал на бутылку, и он прослезился, благодаря меня. Полагаю, не возражал бы ежедневно предавать земле своих приятелей.

– Теперь что делать будешь? – спросил Вовчик. – Квартиру продашь?

Я кивнул: не жить же тут. От матери квартира давно перешла по завещанию ко мне, отец был в ней только зарегистрирован. Так что я мог распорядиться недвижимостью по собственному желанию в любое время.

Время, очевидно, пришло.

– Надеюсь, купит кто-то. Побыстрее бы, – проговорил я.

Деньги были нужны. Если честно, очень.

Вовчик пожал плечами.

– Купят, почему нет? Район нормальный, этаж второй, двушка. Найдутся охотники.

Проводив захмелевшего вскоре Вовчика, я подошел было к своей двери, но подумал пару секунд, повернулся и направился вниз по лестнице. Идти в пустую квартиру, откуда недавно вынесли гроб с телом, не хотелось.

Были бы лишние деньги, снял бы номер в гостинице или квартиру, пока улаживаю дела с продажей. Но денег не было, лишних тем более.

Полгода назад компания, где я работал, обанкротилась. Мы все оказались на улице, ни выплат, ни накоплений. Это был второй удар за последние три года – посыпалось что-то в жизни, сломалось. Жена мне изменила: я пахал, выплачивая ипотеку и зарабатывая нам на хлеб с маслом, она тоже времени зря не теряла. Банально, тупо, но я ни о чем не подозревал, пока не увидел своими глазами. Особенно погано, что жену я любил.

Квартиру после развода мы поделили, и я остался в однокомнатной на окраине. Мог бы сказать, с разбитым сердцем, но не скажу. Как узнал о ее предательстве, сердце мое не разбилось, а закаменело. Так и живу с той поры с камнем. Но ничего, привык, а потом работу потерял – и совсем тяжко стало.

Ладно, это мелочи, найдется что-то рано или поздно, квартиру продам – полегче с финансами будет.

Я шел по городу, отмечая про себя, что все-таки есть, есть перемены: магазин «Радуга» стал ломбардом. Кинотеатр превратился в складской комплекс. Вырос новый торговый центр «Гвардейск».

Погрузившись в свои мысли, я механически переставлял ноги, и они сами привели меня к школе, где я когда-то учился. Здание стояло в конце улицы, на фасаде по-прежнему висела табличка: «Средняя общеобразовательная школа № 3», но было очевидно, что никто там давно не учится.

Здание было заброшено. Вот и еще одна перемена в облике города. Народу, вероятно, все меньше, бегут люди из гостеприимного солнечного города Гвардейска, вот и некому стало сидеть за партами в школе номер три. Или на ремонт закрыли, да так и не открыли.

Впрочем, какая разница.

Футбольное поле напоминало обычный пустырь, сбоку приткнулась обрушившаяся теплица. Сам не зная, зачем, я поднялся на школьное крыльцо. Чего меня понесло в заброшенное строение? Наверное, дурацкий инстинкт, как у кинговских героев – совать нос в пасть к монстру, даже если знаешь, что зубы у него острые.

Дверь была закрыта. Мне бы уйти, но я обошел здание и проник внутрь через другую дверь, которая вела в спортзал. Она была тоже плотно прикрыта, однако не заперта на замок.

Внутри пахло сыростью, мокрым мелом, старым линолеумом и тем специфическим холодным душком, который бывает только в пустых учебных заведениях. Мне пришло в голову, что это запах вчерашнего дня, ушедшего навсегда детства.

Грязные полы, пустой вестибюль, длинные коридоры, выкрашенные облупившейся серой краской. Я усмехнулся, увидев уцелевший чудом плакат, изображающий двух жизнерадостных первоклассников. Покивал призыву «Берегите природу, это наш общий дом». Хмыкнул при виде пустующего стенда «Наши выпускники – гордость школы» (очевидно, гордиться школе некем). Вспомнил, как мы с пацанами убегали за угол, а завуч ловил нас и заставлял отдать сигареты. Как я впервые поцеловался – с Ленкой Тимошиной, кудрявой и симпатичной. Потом она вышла замуж за Вовчика. Теперь они разведены.

Я поднялся по лестнице на второй этаж: там был когда-то мой класс. Наша классная, Эльза Ивановна, преподавала математику и была женщиной мягкой и необидчивой.

Двери кабинетов были распахнуты настежь. Тут и там валялись пивные банки, обертки, фантики, еще какой-то мусор. Очевидно, я был не единственным посетителем: подростки и разные маргиналы приходили сюда приятно провести время. Сейчас в здании было пусто, тихо, но ближе к ночи могут явиться гости, и лучше бы мне с ними не сталкиваться, мало ли.

Пора уходить, решил я, но вместо того, чтобы повернуться и пойти обратно к лестнице, все-таки дошел до кабинета математики.

«Ребята, ну так нельзя, имейте совесть, в конце концов», – раздался в ушах голос Эльзы Ивановны, и я улыбнулся. Интересно, жива ли она?

В кабинете было не совсем пусто: три парты, которые словно бы забыли забрать, разбитый учительский стол, доска на стене, а еще – стенд.

Я подошел к нему не сразу, сперва прошелся по классу, а когда подошел, то подумал, уж не сплю ли я, часом.

На стенде висела фотография. Не старая, черно-белая, выцветшая, а вполне современная, сделанная недавно, хотя и в плохом качестве. Я подошел ближе, присмотрелся.

– Какого хрена, – прошептал я.

Дело в том, что это был мой снимок. Я стоял в этом самом классе – и на мне была та самая одежда, что сейчас: темно-синяя куртка на меху, ботинки, шапка. Руки в карманах. Привычная седина. Напряженный взгляд, плотно сжатые губы, складка между бровей.

Кто-то сфотографировал меня и повесил снимок на стенд. Хорошо, но ведь я только что вошел в класс, впервые после выпускного – и фотография уже висела! Это ведь невозможно!

Я завертелся на месте и наткнулся на одну из парт. Обернулся и увидел, что на ней лежит телефон. Старенький кнопочный аппарат с трещиной через весь экран. Секунду назад его не было, готов руку на отсечение дать!

Сердце колотилось так, будто кто-то бил молотком в грудь изнутри.

Первая мысль была: коллекторы.

Долги у меня есть. И немаленькие. Туго было с деньгами, взял в одной из контор, которая предлагает здесь и сейчас под грабительский процент, двести тысяч, думал, смогу быстро вернуть, но не вышло, и они превратились в шестьсот. Так что же, ловкие ребята нашли меня здесь? Приехали в эту глухомань, выследили, устроили перформанс, чтобы довести до инфаркта?

Вторая мысль – меня разыграли. Может, Вовчик?

Третья – что я схожу с ума.

– Эй! – крикнул я в пустоту. – Кто здесь? Слышите? Это не смешно!

Тишина была мне ответом.

Я повернулся к стенду, чтобы внимательнее рассмотреть фотографию, однако меня ждал новый удар: снимка не было!

Почудилось? Но с каких пор мне стало мерещиться?

Может, и телефон исчез? Нет, лежит на месте, как лежал. Я схватил его – аппарат был тяжелым и холодным, как надгробный камень. Я нажал на кнопку включения – экран остался мертвым.

– Ладно, – пробормотал я. – Ладно. Спокойно. Заберу это с собой.

Из школы выбрался почти бегом. Казалось, из каждого темного угла на меня смотрят чьи-то глаза.

Квартира, где умерли отец и мать, место, которое я ненавидел с детства, откуда мечтал свалить, была не лучшим местом, чтобы привести нервы в порядок и все обдумать, но другого места не было. Я закрылся на оба замка. Задернул грязные занавески, стал расхаживать по комнате.

Думал, думал, но так ни до чего и не додумался. Выпил воды из-под крана, присел на диван и незаметно заснул. Снилось, будто кто-то ходит по квартире босыми ногами и дышит мне в затылок.

Проснулся среди ночи – что-то загудело, а потом затренькало. Телефон! С вечера я положил его на кухонный стол. А теперь он сам по себе включился.

Я встал с дивана, в кухню вошел опасливо, словно там притаилось хищное животное.

Экран светился. Заряд – 100 процентов. Как?! Каким образом устройство могло зарядиться?

На экране повисло фото – зернистое, отвратительного качества, снятое на этот телефон. Я видел школьный коридор – пустой и темный. Оказалось, что в галерее несколько снимков, на следующем была лестница, по которой я спускался несколько часов назад, а на третьей – мой бывший класс, кабинет математики.

У доски стоял единственный ученик – я сам. Не ребенок или подросток, а я нынешний.

До самого утра заснуть я больше не смог. Мошенники, какие-то сволочи издеваются – так решил в итоге. В соседнем доме в былые времена сидел участковый, может и сейчас он там? Я решил сходить, узнать: возможно, какая-то новая фишка у преступников, новый вид развода честных граждан?

Участковый был совсем молоденький, не заматеревший еще, такой не развернет с порога. Он и не развернул, но помочь ничем не смог, хотя выслушал внимательно.

– Нашли в третьей школе, говорите? – Он почесал шею. – А школа закрыта пятый год.

– Я знаю.

– Чего вы туда полезли тогда?

– Ностальгия.

– Ясненько. – Парень долго вглядывался в фотографию на экране. – Фотомонтаж. Сейчас кто угодно это сможет.

– Аппарат же старый, – возразил я.

Он пожал плечами.

– Ну мало ли. – Полицейский внимательно посмотрел на меня. – Вы сказали, поминки были, отца похоронили. Выпивали вчера?

Хорошо еще, что я не поведал ему про появившуюся на стенде и пропавшую фотографию.

– Я не употребляю алкоголь. И никакой запрещенки не употребляю тоже.

– Это хорошо, – одобрил участковый. – Идите тогда домой. Ничего же страшного не произошло.

– Но как же ничего страшного, когда…

– Гражданин, это монтаж! Понятно вам? Глупая шутка. Успокойтесь.

Успокоиться я не мог, полицейский ни в чем меня не убедил.

Идти было некуда – только домой. В животе заурчало, я вспомнил, что не ел ничего со вчерашнего дня, зашел в магазин.

Купил кое-чего по мелочи, чтобы не слишком ударило по скромному бюджету, а когда расплачивался на кассе, услышал пиликанье. Сунул руку в карман, достал свой телефон – не сразу дошло, что это не он звонит.

Трезвонил найденный в школе допотопный аппарат. Я взял его в руки. Оказывается, это не звонок, а уведомление, что пришло сообщение. Мало того, в галерее появилось новое фото.

– Я думала, сейчас уже таких телефонов ни у кого нету, – кассирша стрельнула густо подведенными глазами и улыбнулась.

Не найдя в себе сил ответить остроумно, я отошел в сторону, и она обиженно отвернулась. Лицо, кажется, знакомое. Может, бывшая одноклассница? В любом случае, не до нее.

Сообщение было дикое: «Убийца мертвец».

Без знаков препинания. А на фото – я сам, на диване. Глаза закрыты, ноги поджаты. Сплю. Этой ночью! Боже! Кто-то был в квартире минувшей ночью! Так, стоп, что это? В углу комнаты, рядом со мной, – тень. Высокая, бесформенная. Конечность, похожая на сухую ветку, зависла в паре сантиметров от моего затылка.

Только добравшись до дома, я сообразил, что забыл пакет с продуктами возле кассы. Черт с ним, есть в любом случае уже не хочется.

– Привет, братан, – услышал я.

Вовчик. Вышел из подъезда, смотрит, улыбается. Через секунду взгляд его упал на мою руку, в которой все еще был зажат старый телефон, и я увидел, как меняется выражение его лица.

Друг детства побледнел и прикусил губу, глаза выпучились, он шумно сглотнул.

– Вовчик? В чем дело?

Тот покачал головой, мол, все нормально.

– Не ври. Ты в курсе, что это за телефон! Не отпирайся!

Я шагнул к нему, и Вовчик отшатнулся, словно испугавшись, что я его ударю.

– Чей это телефон? – заорал я. – Ты знаешь, что происходит!

Вовчик трясся так, что это казалось наигранным, однако я понимал: он не притворяется, да и зачем? Наоборот, Вовчик изо всех сил старался взять себя в руки, только у него не получалось.

– Ты где это взял? – сумел он выговорить.

– В нашей старой школе.

– З-зачем?

– Что – зачем? Зачем я туда пошел? Не знаю, ноги понесли, какая разница? Какое ты имеешь отношение ко всему этому?

– К чему? – прошептал Вовчик и побледнел еще сильнее, хотя это уже казалось невозможным.

Я коротко рассказал про фотографию на стенде и снимки в телефоне.

Вовчик обхватил голову руками и пошатнулся. Не будь меня рядом, грохнулся бы. Я подтащил его к стоявшей рядом скамейке, и Вовчик упал на нее, все так же держась за голову.

– Я не хотел! Думал, врет или выдумывает, – пробормотал мой школьный приятель.

– Чего не хотел? Кто врет?

Мне стали надоедать обрывки фраз и недомолвки, о чем я и собрался уже сказать Вовчику, но тут он сделал невозможное – разрыдался! Вместе со слезами из него буквально хлынул поток речи.

– Я не хотел! Выпил, было дело… Темно еще было, десять вечера. Я с того раза пьяный не садился за руль, ни-ни, честное слово!

– Ты сбил человека? – Догадаться было несложно.

– Да, – выдохнул Вовчик. – Около школы нашей. Она еще тогда не была заброшена, последний учебный год работала. Это в апреле было, в июне ее закрыть собирались.

– Кого ты сбил? Ребенка?

Вовчик отрицательно покачал головой.

– Друга твоего бати, – тихо сказал он. – Ну как друга? Собутыльника. Твой старик тогда сторожем школьным работал, ночным. Тот мужик к нему шел. Когда все случилось, я из машины вышел, стою, ничего сообразить не могу. Твой батя подоспел. Редкий, знаешь, случай: трезвый. Еще не успел принять на грудь, приятель как раз с бутылкой к нему шел. Я в полной прострации, телефон достал – в полицию звонить собрался. А твой батя вдруг спокойно так мне говорит, мол, ты что же, Вова, из-за пьяницы себе жизнь сломать хочешь? Я на него вытаращился, а он: «Колян конченый человек был, у него цирроз, отбросил бы копыта не сегодня, так завтра. Но для закона это роли не сыграет. Сядешь, как миленький, как будто академика сбил, а не алкаша подзаборного. Ты нетрезвый за руль сел, впаяют срок – мало не покажется». Я молчу, слушаю, потом говорю: «А что делать-то?» Смотри, отвечает он, никого нет, почти ночь, дождь льет, все следы смоет. Никто не узнает ничего – здесь только ты да я. Зароем труп, никто никогда не догадается. А сморчка этого и искать не станут, Колян один в трущобе на улице Кирова живет. Когда приходит, когда уходит, куда – бог весть. Ни искать, ни беспокоиться о нем не станут. Был человек – нет человека.

– Выходит, он тебя убедил? – спросил я.

Вовчик кивнул.

– В теплице мы Коляна зарыли, там никто копать, искать не стал бы. Туда никто не совался, но мы для верности еще столбы деревянные подпилили, теплица рухнула, стеклом все засыпало, так и стоит, может, ты видел.

Да, я видел.

– Значит, не…

– Погоди ты, – убитым голосом сказал Вовчик. – Начал, так доскажу. Вырыли мы яму, стали в нее мертвеца затаскивать, а оказалось, не мертвец это никакой! Жив был Колян-то! – Вовчик снова затрясся. – Застонал, забормотал. Я, дурак, и не проверил, думал, он точно труп, а он…

– Ладно, ясно, и что вы сделали?

Вовчик затравлено поглядел на меня.

– Я хотел в больницу! А батя твой опять завел: нанесение тяжких телесных, по пьяни, еще и с дороги сбитого убрал – а зачем? Дело-то совсем керосином пахнет! Но я на своем настаивал, и тогда он говорит: «Вызывай ментов, скорую, только я тоже молчать не стану, скажу, ты моего друга сбил и меня подговорил закопать тело, угрожал». А я ж говорю, я нетрезвый был, соображал туго, пока раздумывал, он схватил лопату и…

Мне стало в буквальном смысле дурно. Затошнило, голова закружилась. Поверить невозможно! Знал я, что папаша – старая сволочь, но чтобы такое сделать!

– Убил он его, Коляна-то. И мне говорит, скажу, это ты его укокошил, твое слово против моего будет, только мне он друг-приятель, с бутылочкой в гости шел, а ты пьяный ехал и погубил невинного человека, а когда понял, что тот жив и заяву может накатать, прикончил хладнокровно! Посмотрим, говорит, кому веры больше будет.

– Но зачем? – спросил я. – Зачем отцу было это делать?

– Затем, – буркнул Вовчик. – На всю оставшуюся жизнь дойная корова у него появилась. Ты не подумал, как он на копеечную пенсию жил, не работал, продать уже нечего было – а пил при этом каждый день, ел что-то? Несколько лет я твоего папашу, скотину эту кормил и поил! Он знал, кишка у меня тонка его грохнуть или пойти признаться, так и тянулось!

Вовчик сник.

– А за пару месяцев до смерти он приходит ко мне утром, весь белый, губы дрожат, в глазах, клянусь, слезы. Говорит, ночью ему покойник явился. Иди, говорит, признайся, убийца, пока не поздно. Облегчи душу исповедью, тебе же скоро самому на тот свет. Я решил, он поддал с утреца, но нет. С того дня он мне постоянно говорил, мертвец его преследует: возле изголовья стоит, из каждого угла смотрит, даже в окно по ночам заглядывает. Честно – я решил, совесть его мучает. Еще подумал, он с меня больше денег стрясти хочет, но он ничего не просил. А за день до смерти позвал к себе. Покажу, говорит, кое-что. Я прихожу – на столе телефон. Вот этот самый. – Вовчик покосился на старый аппарат, который я так и держал в руке. – Батя твой говорит: «Коляна это телефон. Сто пудов. Мы его вместе с ним закопали. А я проснулся – телефон на столе. А в нем фотографии». Посмотрел я, фотографий не увидел, твой отец их успел удалить. Только, говорит, они все равно потом появляются, пробовал уже удалять.