Читать книгу "Под грузом тайны"

Алекс М
Под грузом тайны

ПРОЛОГ. ГРУЗ

* * *

Два часа ночи, и порт не спит.

Он вообще никогда не спит, этот порт, но ночью дышит иначе: тяжело, глухо, будто старик ворочается на мокрой от пота простыне. Краны качают стрелами над причалами, прожектора режут темноту на неровные куски, и где-то за волноломом бьёт волна о бетон, ровно и тупо, с интервалом в четыре секунды. Я считал.

Я стоял у борта погрузчика и смотрел на контейнер номер сорок семь.

Синий, двадцатифутовый, с облупленной маркировкой на борту. В документах он шёл как «моющие средства, порошок стиральный, 12 000 кг, страна отправления Турция, порт погрузки Стамбул». На самом деле внутри лежали восемьсот коробок сигарет без акцизных марок, упакованных в плёнку и переложенных поддонами с настоящим порошком по краям. Для запаха. Для проверки, если вскроют борт и сунут нос.

Не вскроют. Не должны. Но каждый раз, когда я стою вот так, в два часа ночи, у борта погрузчика, и смотрю на синюю железную коробку, в которой лежит мой третий срок, у меня немеют пальцы.

Я сцепил их и расцепил. Сцепил и расцепил.

Ладно. Работаем.

– Лёня!

Перец вынырнул из-за штабеля поддонов с таким видом, будто его кто-то за шиворот дёрнул из-под земли. Рыжий, мелкий, в оранжевой жилетке поверх куртки, с планшетом в одной руке и рацией в другой. Глаза бегали.

– Тимур Русланович, всё готово, погрузчик на месте, Серёга за рулём, Валерка страхует, ребята на складе ждут...

– Лёня. Тише.

Он осёкся. Я знал, что ему физически тяжело молчать: Перец разговаривал, как другие люди дышали, то есть непрерывно и без сознательного усилия. За двенадцать лет совместной работы я привык, но иногда хотелось взять его за рыжие усы и подержать так секунд десять. Для профилактики.

– Рыбкин где?

– На посту. Сидит в будке у второго причала. Ковыряется в бумагах.

– Один?

– Один. Тимур Русланович, я вам клянусь, он один, я проверил.

Рыбкин. Вот с Рыбкиным было плохо. Новый досмотрщик, двадцать шесть лет, из Краснодара, полгода на таможне, рожа честная, и взгляд такой, с прищуром, какой бывает у молодых ментов, которые ещё верят, что мир можно починить.

Купленные досмотрщики стоили от пятидесяти до ста пятидесяти тысяч за контейнер, в зависимости от содержимого. Рыбкин был не купленный. К нему подходили, два раза. Первый раз он молча покачал головой. Второй раз встал и вышел из кабинета.

Такие, которые встают и выходят, самые опасные. Потому что непредсказуемые.

– Лёня. Если Рыбкин пойдёт к сорок седьмому, я должен знать об этом за три минуты. Понял?

– Понял, Тимур Русланович. А если пойдёт?

– Отвлечёшь.

– Как?!

– Лёня. – Я посмотрел на него, и он замолчал. – Ты двадцать лет людей отвлекаешь. Придумай.

Перец судорожно кивнул и побежал к причалу, стуча берцами по мокрому бетону. Я проводил его взглядом, потом повернулся к сорок седьмому.

Погрузчик подъехал. Серёга за рулём, молчаливый мужик из Ейска, грузит контейнеры шестнадцать лет. За левые получает пятьдесят тысяч сверху и молчит, как грунт на дне. Валерка страхует, следит за камерами, при необходимости поворачивает нужную так, чтобы она снимала стену склада, а не ворота.

Работаем.

Замок на контейнере щёлкнул. Створки разошлись, и я увидел стену коробок, плотно уложенных от пола до потолка. Верхний ряд, четыре коробки, с надписью «Порошок стиральный, 25 кг». Под ними, начиная со второго ряда и до самого дна, сигареты. Восемьсот коробок по десять блоков. Восемь тысяч блоков. Акцизная разница, если считать в рублях, три с половиной ляма чистых.

Мне хватило бы одного звонка, чтобы всё это уехало в склад, рассортировалось и через три дня разъехалось по точкам в Краснодарском крае. Один звонок. Пять минут. Дело, которое я ненавидел и от которого не мог отказаться.

Я достал телефон и набрал Аслана.

Гудок. Два. Три. Аслан не любил отвечать быстро, принципиально. «Пусть подождёт» было его жизненным кредо. Даже если звонил я.

– Ну? – голос Аслана, хриплый, густой, с чеченским рыком на гласных.

– Сорок седьмой открыт. Принимаем.

– Хорошо. Мои ребята на складе?

– На складе. Лёня координирует.

– Лёня... – Аслан помолчал. – Тимур, я тебе десять раз говорил, Лёня болтливый. Сменить надо.

– Лёня мой. Не трогай.

– Твой, твой. Всё твоё, пока всё идёт. Если встанет...

– Не встанет.

– Рыбкин?

– Рыбкин на посту, Лёня следит.

– Рыбкин мне не нравится, – голос Аслана упал на полтона, и в трубке стало слышно его дыхание. – Молодой, борзый, честный. Худшая комбинация.

– Я разберусь.

– Ты всегда говоришь «разберусь», Тимур. А потом я разбираюсь.

– Аслан.

Пауза. Длинная. Я слышал, как он чиркнул зажигалкой, затянулся.

– Ладно. Работай. Ночь длинная.

Я убрал телефон.

Ночь действительно длинная. Но не настолько длинная, чтобы я расслабился. Расслабляться на разгрузке левого контейнера было всё равно что закуривать на бензозаправке: может, пронесёт, а может, рванёт так, что фамилию по зубам восстанавливать будут.

Серёга вёл погрузчик ровно, без рывков. Первый поддон вышел из контейнера и поехал к воротам склада. Я шёл рядом, считая ящики. Двенадцать на первом. Двенадцать на втором. Двенадцать на третьем.

Рация зашипела.

– Тимур Русланович! – голос Перца, тонкий и быстрый. – Тимур Русланович! Рыбкин, сука, встал! Вышел из будки! Идёт к причалу!

Я остановился.

– К какому причалу?

– К нашему! К НАШЕМУ, ёпта!! К третьему!!

Я убрал рацию в карман и уставился на ворота склада, через которые уже заехал первый поддон. Второй стоял на полпути. Третий ещё внутри контейнера.

Три минуты. Может, пять. Рыбкин идёт пешком, от второго причала до третьего триста метров. Если не бежит, четыре минуты.

– Серёга. Стоп.

Погрузчик замер. Серёга выглянул из кабины.

– Тимур Русланович?

– Второй и третий обратно в контейнер. Быстро. Замок закрыть, пломбу навесить.

– Ту же пломбу?

– Ту же. Быстро, Серёга.

Серёга был хорош тем, что не задавал вопросов, когда слышал слово «быстро» определённым тоном. Погрузчик развернулся. Второй поддон поехал обратно.

Рация.

– Тимур Русланович, он на полпути! Сука, идёт с фонариком!! С ФОНАРИКОМ!!

Фонарик. Ебать. Рыбкин шёл проверять. Не случайно мимо прогуливался, а именно шёл, целенаправленно, с фонариком, в два часа ночи. Кто-то ему стукнул, или сам заметил движение на камерах, или просто молодой и рвётся.

– Лёня. Иди к нему. Перехвати.

– Как?! Он же идёт прямо сюда!

– Перехвати, Лёня. Документация по двадцать третьему контейнеру, помнишь? Там же у тебя вопросы были?

– Какие, блядь, вопросы?! У меня не было вопросов по двадцать третьему!

– Сейчас будут. Иди. Болтай. Тяни время. Три минуты. Лёня, ТРИ МИНУТЫ.

Тишина в рации. Потом шорох, стук берцев, тяжёлое дыхание.

– Понял. Три минуты. Блядь. Иду.

Я стоял и ждал.

Серёга загнал второй поддон обратно. Третий и так стоял внутри. Створки контейнера пошли на закрытие. Валерка подбежал с пломбой, цепляя её трясущимися пальцами. Пломба никак не лезла в паз, он тряс её, дёргал, ковырял ногтем.

Две минуты.

– Валера. Спокойно. Спокойно, слышишь?

Валерка глянул на меня, и его пальцы перестали трястись. Пломба щёлкнула, встала на место. Створки закрылись. Контейнер номер сорок семь снова выглядел как контейнер номер сорок семь: синий, двадцатифутовый, с облупленной маркировкой, с пломбой, с бумажкой на замке. «Моющие средства, порошок стиральный, 12 000 кг».

Из-за угла склада раздались голоса.

Перцов голос, высокий, торопливый, захлёбывающийся, и второй, моложе, спокойнее.

– ...вот я и говорю, Алексей Юрьич, там по двадцать третьему у нас нестыковка, вот смотрите, вот тут, по весу, нет, подождите, вот тут, нет, это не то, это другой лист, подождите, я сейчас найду...

Они вышли из-за угла. Перец, мокрый от пота, с планшетом, и Рыбкин: высокий, худой, в форменной куртке, с фонариком в руке. Фонарик он не включил, потому что Перец заслонял ему дорогу всем своим мелким телом, тыча в планшет и размахивая бумагами.

Рыбкин увидел меня. Я стоял у контейнера, руки в карманах пиджака. Спокойный. Костюм, рубашка, туфли. В два часа ночи, на причале. Среди кранов и контейнеров. В костюме.

– Тимур Русланович, – Рыбкин кивнул. – Поздно работаете.

– Отгрузка, Алексей Юрьич. Срочный контракт, утром судно уходит, нужно успеть.

– Какой контейнер?

– Двадцать третий. Вот Леонид Аркадьевич как раз вам показывает документацию. Там по весу... Лёня, что там по весу?

– По весу, ну, тут, это, Тимур Русланович, тут расхождение, пятнадцать килограмм, я поэтому и позвал Алексея Юрьича, чтобы он посмотрел, потому что, ну, я же не могу сам...

– Пятнадцать килограмм? – Рыбкин поднял бровь. – Вы меня ночью вытащили из-за пятнадцати килограмм?

– Леонид Аркадьевич, – я повернулся к Перцу, и он моментально сдулся, – излишне ответственный сотрудник. Извините за беспокойство, Алексей Юрьич. Пятнадцать килограмм мы решим утром.

Рыбкин молчал. Смотрел на меня, потом на контейнер за моей спиной, потом снова на меня. Я видел, как его пальцы сжались на фонарике, и я знал, что он хотел пройти дальше, посветить на сорок седьмой, проверить пломбу, спросить, почему я стою именно тут, именно сейчас, именно в костюме.

Но промолчал.

– Хорошо, Тимур Русланович. До утра.

Развернулся и ушёл. Фонарик качался в его руке, как маятник. Перец стоял рядом со мной и молча смотрел ему вслед, прижимая к груди планшет.

– Лёня.

– А?

– Молодец.

– Я? Молодец? Тимур Русланович, я чуть не обосрался, вы это понимаете?! Он шёл прямо СЮДА! С фонариком! Я его за руку не хватал только потому, что...

– Лёня. Тише.

Перец сдулся, вытер лоб рукавом жилетки. Усы у него встопорщились и стали торчать в разные стороны. Он был жалкий, мокрый, мелкий и абсолютно незаменимый.

Я достал телефон. Три десять ночи. Через четыре часа мне звонить матери.

Нана. Каждое утро, в семь, я набирал её номер, и каждое утро она брала трубку после первого гудка, потому что ждала. Семьдесят один год, больные колени, дом в Грозном, который мы отстроили на деньги, заработанные вот этим. Контейнерами. Левыми, правыми, всякими. «Тимур, ты ел? Тимур, ты спал? Тимур, когда приедешь?» На чеченском, мягко, с хрипотцой, и от её голоса я каждый раз становился мальчиком, которому шесть лет и которого мать будит в Волгограде в съёмной квартире на окраине, куда они приехали из Грозного, потому что в Грозном стреляли.

– Тимур Русланович, а чё дальше-то? – Перец вернул меня на причал. – Сорок седьмой-то... когда? Рыбкин ведь не успокоится.

– Завтра ночью. В ту же смену. Рыбкин дежурит через сутки, завтра его не будет.

– А если его подменят?

– Не подменят. Лёня, график дежурств у тебя в планшете.

– Точно. Блядь. Точно, в планшете. – Перец зашуршал пальцами по экрану. – Завтра... завтра Епифанов. Наш. Тимур Русланович, Епифанов наш!

– Наш, Лёня. Наш.

Я повернулся к причалу. Море было чёрное, без единого блика, только огни далёких судов качались у горизонта. Ветер шёл с юго-запада, тёплый, с привкусом соли и дизельного выхлопа. Мой порт. Мой причал. Мои контейнеры, в которых честный груз и нечестный груз стояли бок о бок, как соседи по коммуналке, которые делают вид, что не замечают друг друга.

Перец ушёл к складу, по дороге чуть не споткнувшись о кабель, и чуть не ёбнувшись на мокром бетоне. Я остался один.

Достал телефон и открыл папку с входящими. Письмо от Ларисы, кадровика: «Тимур Русланович, по вакансии таможенного брокера. Пришло одно резюме. Савельева Евгения Павловна, 32 года, Волгоград, диплом ВолГУ, факультет международной торговли, опыт 7 лет. Готова приступить с 15-го. Жду вашего решения.»

Я закрыл письмо.

Таможенный брокер. Толковый, если верить резюме. Семь лет опыта, два предыдущих места работы, ВЭД, таможенное оформление, знание ТН ВЭД. Баба, тридцать два года, из Волгограда.

Из Волгограда. Я пожал плечами. Мало ли людей из Волгограда. Я сам оттуда. Вырос на окраине, учился год в политехе, бросил, уехал в Новороссийск. Волгоград для меня был съёмной квартирой, школой, и матерью, которая варила жижиг-галнаш на чужой кухне, потому что своя осталась в Грозном, под бомбами.

Ладно. Пусть приезжает. Пусть работает.

Я убрал телефон, поправил пиджак и пошёл к машине. Перец уже сидел на водительском месте, жуя бутерброд с колбасой и запивая чаем из термоса.

– Тимур Русланович, чаю?

– Давай.

Он налил мне в крышку от термоса. Чай был горький, слишком крепко заваренный и слишком горячий. Не мамин. Мамин был другой: зелёный, терпкий, с запахом трав, из пиалы, которую она привезла из Грозного, завёрнутую в шерстяной платок, между детскими ботинками и фотоальбомом. Единственное, что успела взять.

Я отпил из крышки и посмотрел через лобовое на ряды контейнеров. Синие, зелёные, красные, ржавые, с надписями на трёх языках. Железные коробки, в которых помещался весь мир: стиральный порошок и сигареты, честность и враньё, закон и срок.

Мой бизнес. Мой порт. Мои восемьдесят человек, которым я плачу зарплату. Девятьсот миллионов оборота в год, из них тридцать-сорок, сука, с левых контейнеров. Десять процентов. Жалкие десять процентов, из-за которых я могу сесть на десять лет.

– Тимур Русланович, – Перец прожевал колбасу и вытер усы тыльной стороной ладони, – а эта новая, таможенница из Волгограда, вы ей... ну... скажете? Про сорок седьмой? Ну, не прямо скажете, а... ну...

– Лёня. Она таможенный брокер. Она будет оформлять документы. Легальные документы. На легальные контейнеры. Всё, что касается сорок седьмого и ему подобных, проходит через тебя. Как всегда. Она не должна знать.

– А если увидит?

– Не увидит.

– А если пронюхает?

– Лёня, она на работе, не в прокуратуре. Делай свою часть, она будет делать свою.

Перец кивнул, но лицо у него было кислое, и я знал, о чём он думал. Новый человек в конторе, который проверяет документы, считает контейнеры, сверяет номенклатуру. Человек, чья работа ловить несовпадения. Который будет ходить по моему складу каждый день и смотреть на мои контейнеры.

– Тимур Русланович, а может, ну её? Возьмём своего, проверенного?

– Своих нет, Лёня. На рынке один толковый брокер, и он в Краснодаре, у Бабаева. Остальные мусор.

– А Лариса говорит, эта Савельева толковая.

– Вот пусть и работает.

– А если СЛИШКОМ толковая?

Я повернулся к нему. Перец втянул голову в плечи.

– Что значит «слишком толковая», Лёня?

– Ну... если она... если полезет... куда не надо...

– Леонид Аркадьевич. – Я использовал его полное имя, и он сразу замолчал. – Если она полезет куда не надо, это будет моя проблема. Не твоя. Моя. Ты отвечаешь за склад, за приёмку, за грузчиков и за Рыбкина. Новая сотрудница это мой вопрос. Понял?

– Понял, Тимур Русланович. Понял, извините.

– Поехали.

Машина выехала из портовой зоны через КПП. Охранник на въезде козырнул, шлагбаум поднялся, и мы вырулили на трассу вдоль берега. Справа, за бетонным ограждением, лежало море, чёрное и гладкое. Слева тянулись склады, заборы, пустыри.

Перец молчал, и это было настолько неестественно, что я покосился на него. Он сидел, вцепившись в руль, и жевал нижнюю губу. Думал. Перец, когда думал, выглядел так, будто ему физически больно.

– Лёня.

– А?

– Чего молчишь?

– Думаю, Тимур Русланович.

– О чём?

– О Рыбкине. Он ведь вернётся. Не завтра, так через неделю. С фонариком, с актом осмотра, с понятыми. Он молодой, ему выслужиться надо. Найдёт.

Я молчал.

Перец был прав. Рыбкин найдёт. Не сегодня, не завтра, но найдёт. Потому что Рыбкин был из тех, кто не продаётся и не устаёт. Таких в таможне один на сотню, и мне повезло, что этот один оказался именно на моём причале.

– Разберёмся, Лёня. Не сегодня. Завтра утром, на свежую голову.

– Угу.

Мы подъехали к моему дому, и Перец остановился у подъезда. Девятиэтажка в центре Новороссийска, шестой этаж, двухкомнатная квартира с видом на порт. Дорогая, пустая, с мебелью из каталога и ни одной личной вещью, кроме фотографии матери на тумбочке и пиалы на кухонном столе.

Я вылез из машины, нагнулся к окну.

– Лёня. Завтра утром привези мне документы по всем контейнерам за последний квартал. Все ДТ, все накладные, все акты. И график дежурств таможни на две недели вперёд.

– Сделаю.

– И, Лёня.

– Да?

– Рыбкину больше не звони. Не подходи. Не болтай. Ни слова. Понял?

– Понял, Тимур Русланович. Ни слова.

– Езжай. Жене привет.

Перец кивнул и уехал, вильнув на повороте и чуть не задев мусорный бак. Я смотрел ему вслед. Потом поднялся на шестой этаж, открыл дверь, включил свет.

Квартира молчала. Стены, потолок, пол, диван, стол, стул, шкаф. Ни одной вмятины на подушке, ни одного пятна на кухонном столе, ни одного чужого запаха. Квартира одинокого мужика, который приходит сюда спать и уходит работать.

Я снял пиджак, повесил на спинку стула. Расстегнул рубашку, две верхние пуговицы. В зеркале в коридоре мелькнул край наколки на груди: купол, синий, грубый, зоновский. Три года колонии оставили на моём теле карту, которую я прятал под белыми рубашками и тёмными пиджаками, как контрабанду под слоем стирального порошка.

Подошёл к кухонному столу. Пиала стояла на тряпичной салфетке, которую связала мать. Зелёный чай, тот самый, мамин, из Грозного. Я насыпал заварки, залил кипятком и стал ждать, пока заварится.

Четыре утра. Через три часа звонить нане.

«Нана, доброе утро. Да, всё хорошо. Да, ел. Нет, не устал.»

Враньё. Не ел, устал, и ничего не хорошо. Сорок седьмой контейнер стоит на причале с восемьюстами коробками сигарет, Рыбкин ходит с фонариком по ночам, Аслан давит, деньги в Грозный нужны к пятнадцатому, а через две недели придёт новая сотрудница, которая будет сверять мои документы с моими контейнерами каждый божий день.

Чай заварился. Я отпил. Горький. Терпкий. Мамин.

Через две недели.

Я поставил пиалу. Достал телефон, открыл письмо Ларисы ещё раз. «Савельева Евгения Павловна, 32 года, Волгоград, факультет международной торговли, опыт 7 лет.»

Таможенный брокер. Из Волгограда. Баба.

Которая будет проверять мои документы. Мои контейнеры. Мою контрабанду.

Рядом. Каждый день.

Я закрыл письмо и написал Ларисе: «Оформляй.»

Телефон лёг на стол рядом с пиалой. Я допил чай, сполоснул пиалу, поставил её вверх дном на салфетку, как мать учила.

Лёг. Закрыл глаза.

Не уснул.

ГЛАВА 1. ПРИЧАЛ

* * *

Она пришла в понедельник, в девять ноль три.

Я знал, что придёт, потому что Лариса из отдела кадров позвонила в восемь сорок и сообщила, что «новенькая уже внизу, ждёт пропуск, выглядит прилично». Лариса всегда оценивала людей по внешнему виду, и «прилично» в её системе координат означало: не в джинсах, не с татуировкой на шее и не с перегаром.

Я сидел в кабинете на втором этаже, пил чай из пиалы и смотрел в монитор, на камеру у проходной. Женщина стояла у турникета и ждала. Блузка, юбка до колена, туфли на низком каблуке, папка с документами в левой руке. Для порта, где все ходили в спецовках и касках, она выглядела так, будто перепутала адрес и вместо офиса забрела на стройку.

Я допил чай, сполоснул пиалу, поставил на салфетку.

Перец заглянул в кабинет, не постучав. Он никогда не стучал, потому что считал, что двенадцать лет совместной работы дают ему право заходить без стука. Я считал иначе, но перевоспитывать Перца было всё равно что учить чайку не орать: теоретически возможно, практически бессмысленно.

– Тимур Русланович, она внизу! Новенькая! Я видел, юбка, блузка, папочка, всё как положено. Сказать, чтоб поднималась?

– Скажи.

– А мне... ну, присутствовать? При знакомстве?

– Лёня, это собеседование, а не обряд. Иди работай.

Перец исчез, и через две минуты в дверь постучали. Три коротких удара, ровных, без суеты.

– Войдите.

Она вошла, и я привстал, потому что мать учила: когда женщина входит в комнату, мужчина встаёт. Тридцать девять лет, зона, контрабанда, а от маминых уроков не отделаешься ни сроком, ни деньгами, ни ночными разгрузками.

– Евгения Павловна Савельева. Таможенный брокер. Готова приступить.

Голос ровный, спокойный, без заискивания. Я кивнул на стул.

– Тимур Русланович. Садитесь.

Она села. Положила папку на колени, сложила руки поверх папки. Я смотрел на неё и считывал то, что умел считывать за секунды: уверенная, но не наглая; спокойная, но не расслабленная; в кабинете директора сидит так, будто пришла не на работу устраиваться, а по делу, которое считает важнее любых формальностей.

Лицо круглое, мягкое. Нос чуть вздёрнут. Волосы тёмно-русые, заплетены в тугую косу, перекинутую через плечо. Зелёные глаза, и ресницы такие, что без туши густые, с тушью, наверное, веером бы стояли.

Ямочек не было. Лицо серьёзное, сосредоточенное, деловое.

– Резюме я видел, – я открыл папку на столе. – Семь лет опыта. Два предыдущих места. Волгоград.

– Да.

– Почему ушли с предыдущего?

– С первого места ушла из-за задержки зарплат. Три месяца ждала, потом собрала вещи. Со второго... – она помолчала, и я заметил, как пальцы чуть сжали папку. – Не сошлись с руководством.

Не сошлись с руководством. Стандартная формулировка, за которой может быть всё что угодно: от конфликта до харассмента. Я не стал уточнять. Не моё дело. Пока.

– Почему Новороссийск?

– Порт. Самая большая таможенная зона на юге. Больше грузов, больше работы, лучше зарплата. Логика.

– Логика, – я повторил и кивнул. Мне нравились люди, которые отвечали коротко и по делу. Я сам так разговаривал. – Хорошо. Леонид Аркадьевич покажет вам рабочее место. Документы, система, регламент. Вопросы будут, задавайте ему.

– Понятно.

Она встала, взяла папку, повернулась к двери.

– Савельева.

Обернулась.

– Вы в порту работали раньше?

– Нет. Но документация та же. ТН ВЭД, ДТ, акты досмотра. Контейнер в Волгограде и контейнер в Новороссийске оформляются одинаково.

– Контейнер в Новороссийске весит больше, – я сам не знал, зачем это ляпнул. Что-то вроде проверки. На юмор, на реакцию.

– Если больше, чем в декларации, это повод для корректировки, – уголок рта у неё чуть дёрнулся. – Если меньше, это повод для вопросов.

Ушла. Дверь закрылась мягко, без хлопка.

Я сел обратно, переплёл пальцы. Сцепил, расцепил. Толковая. Спокойная. Не боится. Интерес: ноль. Не до баб. Сорок седьмой контейнер стоял на складе с восемьюстами коробками сигарет, и через три дня его нужно было вскрыть и раскидать по точкам, и вот это была моя головная боль, а не зелёное с ресницами.

Я набрал Перца.

– Лёня. Покажи ей всё. Рабочее место, программу, архив, терминал. Всё, кроме третьей секции склада. Понял?

– Понял, Тимур Русланович! А если спросит про третью секцию?

– Скажи, что ремонт.

– А если полезет?

– Лёня. Она таможенный брокер, а не шпион. Покажи, объясни, будь рядом. Без фанатизма.

– Есть!

Без фанатизма. Перец и «без фанатизма» сочетались примерно так же, как бензин и спичка: теоретически можно положить рядом, практически лучше не рисковать.

Первый день прошёл тихо. Я наблюдал через камеры, изредка, между рабочими звонками и таблицами. Савельева сидела за столом в общем кабинете на первом этаже, разбиралась в программе, листала архивные ДТ, делала пометки в блокноте. Перец торчал рядом, размахивал руками и, судя по артикуляции, разговаривал без перерыва.

На экране я видел, как она слушает, кивает, иногда записывает. Не перебивает. Не улыбается. Работает.

К вечеру Перец ввалился ко мне, красный и мокрый.

– Тимур Русланович, она ненормальная!

– Что?

– Она за один день вбила в систему шестнадцать деклараций! ШЕСТНАДЦАТЬ! Предыдущий брокер, Митрич, за неделю десять делал, и то с ошибками!! Она проверила весь архив за март, нашла три несовпадения по кодам ТН ВЭД, сама позвонила на таможенный пост, уточнила, исправила, и всё это без единого вопроса ко мне!!

– Это плохо?

– Это... – Перец запнулся. – Это охуенно. Но мне страшно.

– Чего тебе страшно, Лёня?

– Она ВСЁ проверяет. Каждую цифру. Каждый код. Каждый вес. Тимур Русланович, если она так будет работать, она за неделю весь склад перелопатит.

– Ну и хорошо. Значит, легальная часть будет в порядке.

– А нелегальная?!

– Нелегальная, Лёня, это мой вопрос. Я уже говорил.

Перец нервно почесал рыжий ус. Ситуация была хуёвая, и он это чувствовал.

– Тимур Русланович, я вот что хотел... она спрашивала про третью секцию.

Я поднял на него взгляд.

– Что именно спрашивала?

– Ну, мы шли по складу, я показывал зоны приёмки, погрузки, всё такое. Дошли до третьей секции, там ворота закрыты, замок. Она говорит: «А что там?» Я говорю: «Ремонт.» Она говорит: «Какой ремонт?» Я говорю: «Ну, трубы. Ну, вы знаете.» Она посмотрела на замок, посмотрела на меня, кивнула и пошла дальше. Но, Тимур Русланович...

– Что?

– Она записала. В блокнот. Я видел. «Третья секция, закрыто, ремонт.»

Я помолчал.

– Ладно. Пусть записывает.

– Пусть?!

– Лёня. Человек пришёл на работу, осматривает территорию, записывает, что видит. Это нормально. Если бы она НЕ записала, я бы больше напрягся.

Перец ушёл, качая рыжей головой. Я развернулся к окну.

Порт лежал подо мной, как поле: контейнеры рядами, краны стрелами, и за всем этим, синее, ровное, безразличное, море. Мой порт. Мой бизнес. Восемьдесят человек зарплаты, девятьсот миллионов оборота и десять процентов дерьма, от которого я не мог отказаться, потому что каждый месяц двести тысяч уходило в Грозный, маме и родне, и эти двести тысяч шли именно с левых контейнеров, потому что из легального оборота я их выжать не мог.

Телефон. Семь вечера. Нана.

Я набрал номер. Она взяла после первого гудка.

– Тимур?

– Нана, добрый вечер. Ты ела?

– Ела, ела. Ты ел?

– Ел.

Враньё. Я не обедал, потому что забыл, а ужинать не хотелось. Но нане говорить «не ел» было нельзя, потому что она начинала волноваться, а когда нана волновалась, у неё поднималось давление, а когда поднималось давление, звонила сестра из Грозного и говорила: «Тимур, ты мать до инфаркта доведёшь».

– Тимур, а как дела?

– Хорошо, нана. Новая сотрудница пришла. Толковая.

– Девушка?

– Женщина, нана. Тридцать два года. Таможенный брокер.

– Красивая?

– Нана.

– Что «нана»? Я спрашиваю. Тебе тридцать девять лет, Тимур. Ни жены, ни детей. Сколько я ещё буду ждать внуков?

– Нана, она сотрудница. Работать пришла, не замуж.

– Ну и что, что сотрудница? Твой отец на мне женился, когда я у него в магазине мясо покупала. Я тоже не замуж пришла, а за бараниной.

Я зажмурился.

– Нана. Спокойной ночи. Я люблю тебя.

– И я тебя. Поешь нормально!

Положил трубку. Сцепил пальцы. Расцепил.

Второй день прошёл так же, как первый. Третий тоже. Четвёртый. К среде я перестал проверять камеры каждый час и стал проверять два раза в день: утром, когда она приходила, и вечером, когда уходила. Между этими точками Савельева работала, а я работал, и наши орбиты не пересекались.

Перец докладывал каждый вечер. Как диктор «Вестей», только нервный и рыжий.

– Тимур Русланович, она сегодня на весовой была. Два часа стояла, записывала показания по каждому контейнеру. КАЖДОМУ!

– Ну и?

– Ну и ничего, все легальные, всё бьётся. Но она СТОИТ ТАМ И ПИШЕТ. Грузчики уже нервничают.

– Пусть нервничают. Привыкнут.

На четвёртый день Перец принёс мне новость, от которой мне захотелось его уволить. Или обнять. Я ещё не решил.

– Тимур Русланович, она попросила журнал приёмки.

– Какой журнал?

– Журнал приёмки грузов. Бумажный. Где я отмечаю время поступления контейнеров, номер, время разгрузки.

– И?

– И я дал.

– Лёня. Зачем ты дал?

– А чё мне, не давать?! Она в своём праве, она брокер, она обязана сверять!

– Лёня. В этом журнале время приёмки сорок седьмого контейнера отличается от времени на камере. Ты принял его в два часа ночи, а в журнале стоит четырнадцать ноль-ноль предыдущего дня. Двенадцать часов разницы. Она это увидит.

Перец побелел.

– Блядь.

– Именно.

– Тимур Русланович, я... я исправлю! Перепишу!

– Ты перепишешь бумажный журнал, где уже стоит синяя ручка и твоя подпись?

– Ну... я...

– Лёня. Сядь.

Он сел. Точнее, упал на стул, как кулёк с мукой.

– Слушай внимательно. Журнал она прочитает. Время увидит. Но одно расхождение по времени ей ничего не даст. Это может быть ошибка, описка, путаница смен. Само по себе расхождение не доказательство. Понял?

– Понял...

– Расхождение становится доказательством, когда оно ложится в систему. Когда не одно, а пять. Когда время, номер контейнера, вес, документы складываются в картину. Одна точка это точка. Пять точек это линия. Линию она увидит. Точку нет.

– А если увидит линию?

– Не увидит. Потому что ты, Лёня, начиная с сегодняшнего дня, будешь вести журнал аккуратно. Без расхождений. Без ошибок. Без блядской лени, из-за которой ты пишешь «четырнадцать ноль-ноль» вместо «два ноль-ноль», потому что тебе ночью писать было влом.

– Понял, Тимур Русланович!

– И, Лёня. Если она спросит про расхождение по сорок седьмому, ты скажешь, что перепутал. Ошибся. Был конец смены, устал, написал дневное время вместо ночного. Бывает.

– А если не поверит?

– Должна поверить. Ты, Лёня, производишь впечатление человека, который может перепутать время. И день недели. И собственное отчество.

Перец открыл рот, закрыл, и тихо вышел. Я не знал, обиделся он или нет. С Перцом обида проходила за десять минут, потому что для обиды нужна была память, а память у Перца была как у аквариумной рыбки, короткая и по кругу.

Пятница. Конец первой недели.

Я сидел в кабинете, разбирал контракт с турецким перевозчиком, когда в дверь постучали. Три удара, ровных. Её стук я уже узнавал.

– Войдите.

Савельева вошла с папкой. Толстой. За неделю папка у неё растолстела вдвое, и я подумал, что через месяц ей понадобится чемодан.

– Тимур Русланович. Отчёт за неделю.

– Садитесь.

Она села, открыла папку и начала раскладывать бумаги на столе. Аккуратно, по стопкам: ДТ, накладные, акты. Каждая стопка ровная, углы к углам.

– За эту неделю оформлено тридцать четыре контейнера. Все документы в порядке. Несовпадений по кодам ТН ВЭД, по весу, по товарной номенклатуре не выявлено. Замечаний нет.

– Хорошо.

Я кивнул и потянулся к пиале. Чай остыл, но я отпил, потому что руки нужно было чем-то занять.

Она собрала стопки обратно в папку, закрыла, встала. Пошла к двери.

Остановилась.

Мне потом казалось, что именно в эту секунду что-то сдвинулось. Не внутри меня, не в ней, а между нами, в воздухе. Она стояла у двери, спиной ко мне, и я видел косу, перекинутую через правое плечо, и тонкую серебряную серёжку в ухе, маленькую, каплей.

– Тимур Русланович.

– Да?

Она повернулась.

– Одно замечание.

Я поставил пиалу.

– Контейнер номер сорок семь. По ДТ, моющие средства, порошок стиральный. Заявленный вес, двенадцать тысяч килограмм. Вес на весовой при разгрузке, восемь тысяч четыреста.

Я молчал.

– Разница, три тысячи шестьсот килограмм. Моющие средства не теряют тридцать процентов веса при транспортировке, Тимур Русланович. Порошок не испаряется.

Я молчал.

Она стояла у двери и смотрела на меня, и в кабинете было тихо, и за окном гудело судно на рейде, и кран лязгал где-то далеко, и всё это было неважно, потому что она смотрела прямо мне в лицо, зелёными ровными глазами, и не отводила.