Читать книгу "Под грузом тайны"

– Я пока никому не докладывала.

Пауза.

– Но записала.

Развернулась и вышла. Дверь закрылась мягко, без хлопка. Как в первый день. Три коротких удара на входе, мягкий щелчок на выходе. Вежливая, аккуратная, профессиональная женщина, которая только что сунула мне под рёбра нож и повернула.

Я сидел и смотрел на закрытую дверь. Пиала стояла на салфетке, чай давно остыл. Пальцы переплетались быстро, нервно, быстрее, чем обычно.

Контейнер сорок семь. Сигареты. Три с половиной тонны разницы. Она нашла. За первую неделю. По весу. По ёбаному весу, который я контролировал, который Перец должен был закрыть, замазать, спрятать.

Я достал телефон и набрал Перца.

– Лёня. Зайди.

Перец явился через минуту. Влетел, как пуля из рогатки.

– Тимур Русла...

– Закрой дверь.

Закрыл. Стоял перед столом, переминаясь с ноги на ногу, как провинившийся второклассник.

– Сорок седьмой. Она нашла.

Перец моргнул. Потом ещё раз.

– Как?!

– По весу. Три тысячи шестьсот, Лёня. Двенадцать тысяч в документах, восемь четыреста на весовой. Она сверила.

– Пиздец, – Перец сел, не дожидаясь разрешения. – Пиздец, Тимур Русланович. Она сверила вес?! Кто вообще сверяет вес?!

– Таможенные брокеры сверяют вес, Лёня. Это их работа. Это, блядь, их прямая обязанность.

– Митрич за три года ни разу не сверил!

– Митрич был алкоголик и бездельник. За что и уволен. А она, Лёня, не алкоголик и не бездельник. Она за неделю нашла то, что Митрич за три года не искал.

– И чё теперь?

– Теперь, Лёня, мы думаем.

– О чём?!

– О том, что делать с человеком, который знает.

Перец вцепился в подлокотники стула.

– Тимур Русланович, может... ну... может, поговорить с ней? Объяснить?

– Что объяснить? Что в контейнере с моющими средствами лежат сигареты без акциза? Что я контрабандист? Что ты соучастник?

– Ну нет, не так! Просто... намекнуть, что... ну, лучше не лезть...

– Лёня. Намёки она уже получила. Ты ей третью секцию закрыл, впарил «ремонт». Она записала. Ей не нужны намёки. Ей нужны цифры. И цифры она получила.

Перец нервно поскрёб подбородок.

– Тимур Русланович. А может, её... ну... уволить? Нет, не уволить, а перевести? В другой отдел? Чтоб не лезла в контейнеры?

– Лёня. Она таможенный брокер. Её работа лезть в контейнеры. Если я её переведу, она поймёт почему. И тогда уже точно пойдёт куда не надо.

– А если пойдёт?

– Пока не пошла.

– Пока! Она ПОКА не пошла, Тимур Русланович!! А когда пойдёт?!

– Лёня. Она мне сама показала. Пришла и выложила. «Записала, но никому не докладывала.» Если бы хотела стукнуть, стукнула бы молча. Без предупреждения. Она не стукнула. Она пришла ко мне.

Перец замолчал. Пожевал ус.

– То есть она... чё, предупредила?

– Да.

– Зачем?!

– Хороший вопрос, Лёня. Очень хороший вопрос.

Я встал и подошёл к окну. Порт лежал внизу, как всегда: контейнеры, краны, причалы, море. Терминал «ТимурЛогистик» занимал четвёртый причал, и с моего окна были видны ряды контейнеров, уложенных штабелями по три, синие, зелёные, красные, ржавые. В одном из них, в сорок седьмом, который сейчас стоял в первом ряду у ворот склада, лежала моя свобода. Или мой срок. Зависело от того, что решит женщина с косой и блокнотом.

Зачем она предупредила?

Варианты. Первый: честная, принципиальная, считает, что начальник должен знать о нарушениях. Второй: хочет денег, шантаж. Третий: хочет подстраховаться, мол, «я вам говорила, а вы не отреагировали». Четвёртый: ей некуда идти. Уволят, пойдёт на биржу, а мать болеет, и деньги нужны каждый месяц.

Откуда я знал про мать? Из анкеты. Лариса собирала полный пакет: семейное положение, разведена, дочь шести лет, мать, пенсионерка, на иждивении. Кредиты: да, сумма не указана. Жилье: съёмное.

Женщина с долгами, с ребёнком, с больной матерью. Которая приехала в чужой город, устроилась на единственную вакансию с нормальной зарплатой и на первой неделе нашла контрабанду в документах своего директора.

И промолчала.

Не из подлости. Не из жадности. Из арифметики. Сто двадцать тысяч зарплата, четверть на аренду, четверть матери, четверть на кредит, остаток на еду. Если стукнет, хана, «ТимурЛогистик» закроют, её уволят, в Новороссийске больше никто не возьмёт, потому что в порту все знают всех и стукачей не прощают. Мать останется без денег. Дочь останется без мамы, которая может платить за жильё.

Арифметика. Простая, жёсткая, без вариантов.

– Лёня.

– А?

– Иди домой. И перестань нервничать. Пока она молчит, мы работаем. Как обычно.

– А если заговорит?

– Если заговорит, я услышу первым.

Перец ушёл. Я остался у окна.

Огни порта горели ровно, и ветер тянул с моря, и в кабинете пахло мамиными чайными листьями из пиалы, и я стоял и думал о женщине, которая считает вес.

Зачем она предупредила?

Может, потому что честная. Может, потому что не дура. А может, потому что хотела, чтобы я знал: она видит. Она считает. Она записывает.

И от этого становилось тревожно, но тревога была странная, с тёплым привкусом, которого я не ждал и которого не хотел.

Телефон.

Сообщение от Аслана. На чеченском, одно слово: «Ну?»

Я написал: «Разгрузку сорок седьмого отложи. Новая ситуация.»

Через десять секунд Аслан перезвонил.

– Какая, блядь, новая ситуация?! – его голос в трубке был как наждак по железу. – Тимур, товар на складе, деньги на счёте, люди ждут! Какая ситуация?!

– Новый брокер нашла расхождение по весу. Пока молчит, но знает.

– И чё?! Убери её!

– Аслан. Не звони мне с такими словами. Никого убирать не надо. Я разберусь.

– Ты каждый раз «разберусь»! А я каждый раз подтираю!!

– Аслан. Стой. Слушай. Товар пролежит ещё неделю, ничего ему не будет. Через неделю я пойму, что она за человек и чего хочет. Тогда решим.

– Неделю... – Аслан затянулся, я слышал треск сигареты. – Ладно. Неделю. Но если через неделю не решишь, я решу по-своему.

– Аслан.

– Всё, Тимур. Неделю.

Сбросил.

Я убрал телефон и посмотрел на порт. Контейнеры стояли ровными рядами, и сорок седьмой был где-то там, в первом штабеле у ворот, синий, с облупленной маркировкой, с восемьюстами коробками сигарет внутри и с пломбой, которую Валерка навесил трясущимися руками три дня назад.

Неделю.

Через неделю я должен решить: что делать с контейнером, что делать с Асланом и что делать с женщиной, которая считает вес и не боится смотреть мне в лицо.

Я вымыл пиалу, поставил на салфетку вверх дном, выключил свет и вышел из кабинета.

На лестнице столкнулся с Перцом. Он стоял у окна на площадке между этажами, грыз ноготь и нервно переступал с ноги на ногу.

– Лёня. Я тебе велел идти домой.

– Тимур Русланович, я... я вот чего хотел...

– Чего?

– Она... Савельева... она вечером чай пила. В общем кабинете. Одна. С мёдом.

Я ждал продолжения.

– И чё? Чай с мёдом, Лёня. В чём проблема?

– Нет проблемы. Просто... она мёд с собой принесла. В баночке. Маленькая такая баночка, стеклянная, с наклейкой. Домашний мёд, с пасеки.

– Лёня. Зачем ты мне это рассказываешь?

– Не знаю, Тимур Русланович, – Перец пожал плечами и натянул куртку. – Просто... ну, показалось важным.

Ушёл вниз, стуча берцами по ступеням.

Мёд. Домашний. С пасеки. В маленькой стеклянной баночке.

Я стоял на лестничной площадке и смотрел в окно, на огни причала, на тёмное море, на контейнеры, которые стояли рядами и ждали утра. Ёбаный мёд. И думал о мёде.

Нана пила чай с мёдом. Грозненский, с горной пасеки, густой и тёмный, с привкусом трав.

Я спустился вниз, вышел на парковку и сел в машину. Завёл двигатель. Тронулся.

Телефон лежал на сиденье, и на экране светилось уведомление: «Савельева Е. П., журнал приёмки, строка 47, запрос корректировки времени. Отправлено на имя Перцева Л. А.»

Она уже нашла расхождение по времени.

Первая неделя.

ГЛАВА 2. ВЕСЫ

* * *

Пельмени слиплись.

– Мама, а почему они слипаются?

Я стояла над кастрюлей и ковыряла ком из шести пельменей деревянной ложкой.

– Потому что дешёвые, солнце.

– А дорогие не слипаются?

– Дорогие мы пока не проверяли.

– А когда проверим?

– Когда мама разбогатеет.

– А когда мама разбогатеет?

– Ешь пельмени, Алия.

Она засмеялась и вернулась к рисунку. Корабль, зелёный, с красной трубой и тремя рядами контейнеров на палубе.

Я шлёпнула ком на тарелку и разделила вилкой. Три ей, три мне.

– Мама, а на кораблях что возят?

– Всякое. Вещи, еду, технику.

– А людей?

– Людей на пассажирских.

– А на грузовых?

– На грузовых нет.

– А я хочу на грузовом! – Алия макнула пельмень в сметану. – Чтобы с контейнерами! Они как домики!

– В контейнере холодно, солнце.

– А я одеяло возьму! И тебя! И бабушку!

– Бабушка не влезет. У неё коленки.

– А мы ей подушку положим!

– И подушку. Ладно. Доедай.

Алия доела, вытерла рот ладонью и протянула рисунок.

– Мама. Смотри. Это наш порт.

Зелёный корабль, синее море, фигурка с косой на берегу. Я прикрепила рисунок магнитом на холодильник, рядом с десятком предыдущих.

Телефон зазвонил.

– Женька!

Мамин голос. С хрипотцой, но живой.

– Мам, привет. Как ты?

– Нормально. Химия завтра. Анализы лучше, кровь чище. Может, и вытяну.

– Мам. Не «может». Вытянешь.

– Ну-ну. А ты? В порту не утонула?

– Не утонула.

– Денег хватает?

– Хватает, мам.

Враньё. Сто двадцать тысяч зарплата. Тридцать на аренду, тридцать маме, двадцать пять на кредит. К концу месяца я считала, хватит ли на пачку пельменей.

– Женька, денег не присылай. У меня есть.

– Мам, у тебя нет. Пришлю.

– Женька...

– Мам. Не спорь.

– Упрямая. В отца.

– В тебя, мам. Ты тоже упрямая.

– Я не упрямая. Я настойчивая. Есть разница!

– Нет разницы.

– Есть!

– Мам. Спорить будем или спать пойдём?

– Ладно, ладно. Алийку поцелуй. Как она?

– Рисует корабли.

– Талант. В кого?

– Не в меня.

– И не в Андрея. Андрей карандаш от ручки не отличал. Дай бог здоровья этому... как его? Тимур?

Ложка застыла над тарелкой.

– Мам. Ты о чём?

– Ну, отец Алии. Тимур звали. С вечеринки. Или путаю?

– Не путаешь. Но это семь лет назад. Я его и не помню.

– Ну и ладно. Целую, Женька! Спи!

– Целую, мам.

Положила трубку.

Тимур. С вечеринки. Семь лет назад, Волгоград, чужая квартира, балкон. Он стоял у перил в пиджаке среди футболок, не пил, смотрел чёрными тяжёлыми зрачками, и я не могла вспомнить, зачем вышла на балкон. Одна ночь. Утром уехал. Через месяц тест показал две полоски.

Искать «Тимура без фамилии» было всё равно что искать каплю в море.

– Спать, солнце. Зубы, пижама, подушка.

– А сказку?

– Какую?

– Про Бармалея!

– Сто раз читали.

– Сто первый!

– Ладно. Пошли.

Легла рядом с ней, открыла Чуковского. Алия прижалась, тёплая, пахнущая детским шампунем. Чёрные кудри на подушке.

– Мама, а Бармалей злой?

– Злой.

– А потом добрый?

– Потом добрый.

– Все злые потом становятся добрыми?

– Не все, солнце. Но некоторые.

– А как понять, кто станет?

– Никак. Только ждать.

Алия заснула на третьей странице. Я выползла из-под одеяла и пошла на кухню.

Открыла блокнот. Контейнер номер сорок семь. В декларации двенадцать тысяч килограмм. На весовой восемь четыреста. Три тысячи шестьсот разницы.

Калибровку весовой я проверила. Свежая, погрешность два процента. Не тридцать.

В контейнере не то, что в документах. Сигареты, алкоголь, текстиль, электроника, всё, что облагается акцизом и на чём можно сэкономить миллионы, если провести мимо таможни.

Могла бы написать докладную. «ТимурЛогистик» закроют. Меня уволят. Мама останется без денег.

Закрыла блокнот. Убрала в сумку. Легла на диван. Не уснула.

* * *

Вторая неделя началась с дождя.

– Евгения Павловна!! – Перец выскочил из-за двери, как рыжий домовой. – Доброе утро! Чай?

– Спасибо, не нужно.

– Ну как не нужно?! Промокли!

– Это дождь, Леонид Аркадьевич. Он мокрый по определению.

– Именно!! Поэтому чай!

Убежал и вернулся с кружкой.

– Вот! С лимоном!

– Спасибо.

Чай жидкий, но горячий. Перец не уходил. Переминался, дёргал ус.

– Евгения Павловна, а вам у нас... нравится?

– Нравится.

– Прям нравится?

– Прям. Документация в порядке, архив структурирован. Предыдущий брокер оставил бардак в мартовских ДТ, но я поправила.

– Митрич... Митрич, ну, он... знаете... пил. Тимур Русланович терпел-терпел...

– Понимаю. Леонид Аркадьевич.

– А?

– У вас в журнале приёмки контейнер пятьдесят два принят в четырнадцать ноль-ноль.

Перец перестал жевать ус.

– Ну... да...

– На камере он проходит ворота в шестнадцать двенадцать. Два часа разницы.

– Это... ну... перепутал! Устал, конец смены, написал не то!

– Четырнадцать ноль-ноль. Ровное число, Леонид Аркадьевич. Ровные числа пишут люди, которые заполняют журнал заранее, не дожидаясь контейнера.

Перец уронил ложку. Звякнула о кафель.

– Евгения Павловна... мне... срочно...

– Куда?

– На склад! Ёпта! Извините!

Выскочил. Ложку забыл. Я подняла, вымыла. Записала в блокнот: контейнер 52, расхождение по времени, 2 часа 12 минут.

Два контейнера за две недели. Если копнуть, будет больше. Копать или не копать.

Через час Перец вернулся. Уже спокойнее, но глаза бегали.

– Евгения Павловна! Я проверил! По пятьдесят второму! Это ошибка! Чисто моя ошибка! Клянусь! Можете вычеркнуть!

– Я не вычёркиваю, Леонид Аркадьевич. Я записываю.

– Зачем?!

– Потому что это моя работа. Несовпадения фиксируются, анализируются, докладываются руководству.

– Руководству?! Тимуру Руслановичу?!

– А кому ещё?

Перец сел. Тяжело, как на него мешок упал.

– Евгения Павловна. Послушайте. Я тут двенадцать лет. Двенадцать! Я знаю каждый контейнер, каждый болт, каждую крысу на складе. И я вам говорю: не нужно. Не нужно докладывать. Это ошибки. Мои ошибки. Я исправлю. Сам.

– Леонид Аркадьевич. Ошибка по времени, ладно. Бывает. Но ошибка по весу в три с половиной тонны не бывает.

Перец побелел.

– По... по какому весу?

– По сорок седьмому. Вы знаете, по какому.

– Я... я не...

– Леонид Аркадьевич. Я не в прокуратуре. Я на работе. Но если мне будут врать, я пойду в прокуратуру. Не потому что хочу. А потому что другого варианта не останется.

Перец молчал. Сидел, вцепившись в подлокотники, и молчал, и лицо у него было белое под рыжими веснушками, и усы обвисли.

– Евгения Павловна. Вы... вы хороший человек.

– Я не хороший человек, Леонид Аркадьевич. Я таможенный брокер. Это разные вещи.

– Пожалуйста. Не надо. В прокуратуру не надо. Пожалуйста.

Голос у него стал тонкий, жалкий. Мне стало его жалко, а жалеть его было нельзя, потому что жалость это ловушка, и если я пожалею рыжего Перца, то мне придётся жалеть и себя, а себя жалеть я не умела и не собиралась.

– Леонид Аркадьевич. Идите работать. Я никуда пока не иду. Пока.

Он встал, кивнул и вышел. Тихо. Без слов. Это было ещё страшнее, чем его обычная болтовня.

Я сидела за столом и смотрела в блокнот. Два контейнера. Два расхождения. Время и вес. И рыжий мужик, который двенадцать лет работает на Тимура Каримова и знает всё. Каждый контейнер, каждый болт, каждую тайну.

Чёрт.

К обеду дождь кончился. Я пошла на терминал: сверка утренней партии.

– Евгения Павловна! – Серёга-погрузчик притормозил. – Без каски нельзя! Тимур Русланович увидит, нам влетит!

– Где каска?

– В будке!

– Спасибо.

Каска тяжёлая, пахла чужим потом. Коса не влезла, пришлось расплести и заплести, убрав под каску.

Шла между рядами. Номера, маркировки, пломбы.

– Евгения Павловна!

Валерка, страховщик. Молодой, бородатый, с вечно виноватым лицом.

– Вам чё-нибудь помочь?

– Нет. Работаю.

– А то я могу... ну... номера подсказать... если чё...

– Валера. Я сама. Спасибо.

– Ну ладно. А то если чё, я тут. Вон, у ворот.

– Спасибо, Валера.

Он отошёл, но не ушёл. Стоял у ворот и смотрел, как я хожу между контейнерами с блокнотом. Следил. Не сам, конечно. Кто-то попросил.

Шестьдесят один. Есть. Шестьдесят два. Шестьдесят три. Шестьдесят четыре.

Конец ряда. Ворота третьей секции. Закрытые. Замок новый, блестящий. «Ремонт. Вход запрещён.»

Я остановилась. Из-за ворот не доносилось ни звука. Из-под ворот не пахло ни краской, ни цементом, ни клеем.

Записала: «Третья секция, замок новый, следов ремонтных работ нет.»

– Евгения Павловна!!

Перец. Выскочил из-за штабеля, мокрый и красный.

– Вы чего тут?!

– Сверяю контейнеры.

– А чего у третьей секции?!

– Стою. Смотрю. Записываю.

– Чего записываете?!

– Что ремонт идёт тихо. Очень тихо.

– Это... специфический ремонт! Внутренний!

– Трубы?

– Трубы!

– Какие трубы, Леонид Аркадьевич? Здесь складская зона. Тут нет водопровода.

Перец открыл рот. Закрыл.

– Ну... канализация...

– В складской зоне без туалета?

– Ну... вентиляция!

– Вентиляция. За закрытыми воротами с замком.

– ДА! ВЕНТИЛЯЦИЯ! Евгения Павловна, пойдёмте отсюда! Тут опасно!

– Что опасно?

– Всё!! Пойдёмте!! Чай!!

Он схватил меня за рукав и потащил прочь. Я дала себя увести. Видела достаточно.

В кабинете он налил мне чай, четвёртую кружку за день, и сел напротив. Руки тряслись, чай плескался на стол.

– Евгения Павловна. Я вас прошу. Очень прошу. Не ходите к третьей секции.

– Почему?

– Потому что... потому что не нужно.

– Это не ответ.

– Это ответ! Самый лучший ответ! «Не нужно» это лучший ответ на все вопросы в жизни!

– Леонид Аркадьевич. Успокойтесь.

– Я спокоен! Я очень спокоен! Я никогда не был таким спокойным!

Он был на грани истерики. Пальцы тряслись, ус дёргался, и рыжие волосы встопорщились, как у испуганного кота.

– Ладно, – я закрыла блокнот. – Не буду. Пока.

– Пока?!

– Пока.

Перец сдулся, как шарик, из которого выпустили воздух, и обмяк на стуле.

– Спасибо, Евгения Павловна. Спасибо. Вы... вы правда хороший человек.

– Я не хороший человек, Леонид Аркадьевич. Я уже говорила.

Я вышла из кабинета и поднялась на второй этаж. Постучала в дверь Каримова. Три удара.

– Войдите.

Вошла. Он сидел за столом, пиала в руке, ноутбук открыт. Поднял на меня взгляд. Чёрные тяжёлые зрачки, от которых в кабинете становилось тесно.

– Савельева. Отчёт?

– Нет. Вопрос.

– Садитесь.

Я села.

– Третья секция склада. Закрыта, замок новый. Леонид Аркадьевич говорит «ремонт». Ремонтных работ нет, шума нет, запаха нет. Что в третьей секции, Тимур Русланович?

Он поставил пиалу. Медленно. Пальцы переплелись на столе.

– Вы прямая, Савельева.

– Я задала вопрос.

– Третья секция на ремонте. Документация у Перцева.

– Я проверю.

– Проверяйте.

Мы смотрели друг на друга, и я знала, что он врёт, и он знал, что я знаю, и от этого молчание между нами было густое и вязкое, как мамин мёд на дне чашки.

– Савельева. Чай?

– Нет.

– Это не вопрос. Садитесь. Выпейте чай.

– Я уже четыре кружки выпила сегодня. Леонид Аркадьевич отпаивает.

– Лёня всех отпаивает. У него это нервное.

– Я заметила.

Он наклонил голову. Чуть. Как будто хотел улыбнуться, но передумал.

– Савельева. Вы хороший специалист. Я это вижу. Тридцать четыре контейнера за первую неделю, без ошибок, без вопросов. Это... редкость.

– Спасибо.

– Но вопросы вы задаёте тоже хорошо.

– Это входит в мои обязанности.

– Не все вопросы.

– Все, Тимур Русланович. Все, которые касаются документации, веса, времени приёмки и состояния складских помещений. Это написано в моей должностной инструкции. Которую вы подписали.

Он смотрел на меня, и я видела, как его пальцы медленно переплетаются и расплетаются на столе. Длинные, тонкие пальцы. Странные для мужика, который владеет грузовым терминалом.

– Ладно, Савельева. Работайте.

– Буду.

Я встала и пошла к двери.

– Савельева.

Обернулась.

– Осторожнее на терминале. Поздно. Темнеет рано.

– Это забота или предупреждение?

– Это забота, Савельева. Просто забота.

Вышла. Закрыла дверь.

Спустилась вниз, надела куртку, взяла фонарик. Пошла на терминал.

Вечер. Рабочие ушли. Тихо. Только краны качались на ветру и чайки кричали над водой.

Ходила между контейнерами, проверяла пломбы. Записывала.

Шаги за спиной. Тихие, мягкие, по мокрому бетону.

Обернулась. Он. Три метра. Костюм, руки в карманах, ветер треплет волосы.

– Савельева. Поздно. Иди домой.

– Мне нужно закончить.

– Завтра.

– Завтра будет другой вес. Вы же знаете.

Молчал. Стоял. Ветер, соль, запах кедра.

– Знаю.

– Тимур Русланович. Я считаю вес. Вы меня наняли считать.

– Нанял.

– Вес не совпадает.

– Не совпадает.

– И вы не удивлены.

– Нет.

– Зачем нанимали?

– Потому что нужен толковый брокер для легальной работы. Девяносто процентов бизнеса.

– А десять?

– Десять не твоя забота.

– Пока.

Он наклонил голову. Чуть.

– Иди домой, Савельева. Поздно.

Развернулся и пошёл. Прямая спина, мягкий шаг.

Я убрала фонарик. Надела куртку. Пошла к остановке.

Автобус пустой. Достала телефон.

Вибрация. Сообщение. Незнакомый номер.

«Евгения Павловна. Не лезьте в чужие контейнеры. Это дружеский совет.»

Прочитала. Ещё раз.

Руки сами расплели косу и начали заплетать. Туже.

Не Каримов. Он бы не стал с незнакомого номера. Подошёл бы и посмотрел в лицо, как двадцать минут назад.

Перец. Рыжий, суетливый, который роняет ложки и тащит от третьей секции за рукав.

Остановка. Вышла. Третий этаж. Забрала Алию.

– Женька, бледная! – тёть Нина в дверях. – Ела?

– Ела.

– Врёшь.

– Вру.

– На. – Сунула пакет. – Пирожки. С капустой. Бери!

– Тёть Нин...

– Бери!! Не выпендривайся!! И Алийке дай!

Взяла. Потому что пирожки пахли так, что отказаться выше сил.

Уложила Алию. Чёрные кудри на подушке.

– Мама, а ты грустная?

– Нет, солнце. Устала.

– А дядя на работе, который в костюме? Он тоже грустный?

Замерла.

– Какой дядя?

– Высокий. С бородой. Серёжа-водитель говорил, что начальник.

– Откуда знаешь, что грустный?

– Он не улыбается. Грустные люди не улыбаются. А ты?

– Что я?

– Ты тоже не улыбаешься, мама.

Я наклонилась и поцеловала её в макушку. В чёрные кудри, которые пахли детским шампунем и были не мои, не Андрея, а того человека с балкона, которого я не помню и которого, может быть, никогда больше не увижу.

– Спи, солнце.

Вышла на кухню. Съела два пирожка.

Достала телефон. Открыла сообщение. Удалила.

Открыла блокнот. Записала: «СМС, незнакомый номер, угроза, дата, время.» Номер переписала. Закрыла. Убрала под подкладку сумки.

Чай. Мамин мёд, ложка, тёмный, густой, с привкусом луговых трав. Осталась одна банка.

Телефон. Мама.

– Женька! Забыла! Курс продлить, ещё три месяца.

– Мам. Пролечим.

– Дорого, Женька. Может, хватит?

– Мам. НЕ НАДО так говорить!! Слышишь?! Пролечим!

– Женька...

– Мам. Спи. Люблю.

Положила трубку.

Ещё три месяца. По сто пятьдесят. Четыреста пятьдесят сверху. Плюс восемьсот кредит. Миллион двести пятьдесят.

На зарплату сто двадцать.

Я сидела на кухне, в съёмной квартире с жёлтым потолком, и смотрела на блокнот, в котором были записаны чужие контейнеры с чужим весом и сообщение от человека, который знает, что я лезу.

Заплела косу.

Туже.