Читать книгу "Ведьма"

Счастье

Счастье человеческое очень редко, наблюдать его очень трудно, потому что находится оно совсем не в том месте, где ему быть надлежит.

Я это знаю.

* * *

Мне сказали:

– Слышали, какая радость у Голикова? Он получил блестящее повышение. Представьте себе, его назначили на то самое место, куда метил Куликов. Того обошли, а Голикова назначили.

– Нужно поздравить.

И я пошла к Голиковым.

Застала я их в таком обычном, мутном настроении, что даже не смогла придать своему голосу подходящей к случаю восторженности. Они вяло поблагодарили за поздравление, и разговор перешел на посторонние темы.

«Какие кислые люди, – думала я. – Судьба послала им счастье, о котором они и мечтать не смели, а они даже и порадоваться-то не умеют. Стоит таким людям счастье давать! Какая судьба непрактичная!»

Я была очень обижена. Шла к ним как на редкий спектакль, а спектакль и не состоялся.

– А что теперь бедный Куликов? – вскользь бросила я, уже уходя. – Вот, должно быть, расстроился!

Сказала – и сама испугалась.

Такого мгновенного преображения ликов никогда в жизни не видела я! Точно слова мои повернули электрический выключатель, и сразу все вспыхнуло. Загорелись глаза, распялились рты, замаслились закруглившиеся улыбкой щеки, взметнулись руки, свет захватывающего счастья хлынул на них, осветил, согрел и зажег.

Сам Голиков тряхнул кудрями бодро и молодо, взглянул на вдруг похорошевшую жену. В кресле закопошился старый паралитик-отец, даже приподнялся немножко, чего, может быть, не бывало с ним уже много лет. Пятилетний сынишка Голиковых вдруг прижался к руке матери и засмеялся громко, точно захлебываясь.

– Куликов! Ха-ха! Н-да, жаль беднягу, – воскликнул Голиков. – Вот, должно быть, злится-то!

– Он, говорят, так был уверен, что даже обои выбрал для казенной квартиры. Как ему теперь тошно на эти обои смотреть! Ха-ха-ха! – хохотала жена.

– Воображаю, как он злится!

– Э-э-ме-э-э! – закопошился паралитик и засмеялся одной половиной рта.

А маленький мальчик захлебнулся и сказал, подставляя матери затылок, чтобы его погладили за то, что он умненький:

– Он, велно, со злости лопнет!

Родители схватили умницу за руки, и вся группа лучилась тем светлым, божественным счастьем, ради одной минуты которого идет человек на долгие годы борьбы и страдания.

«Ну что же, – думала я уходя. – Ведь я только этого и хотела: видеть их счастливыми. А счастье, очевидно, приходит к людям таким жалким и голодным зверем, что нужно его тотчас же хорошенько накормить теплым человеческим мясом, чтобы он взыграл и запрыгал».

* * *

Ольга Вересова рассказала мне, что выходит замуж за Андрея Иваныча и очень счастлива.

– Он с хорошими средствами и довольно симпатичный. Не правда ли, он симпатичный?

И она смотрела на меня недоверчиво.

– Так вы, значит, очень счастливы? – уклонилась я от ответа.

– Да, очень счастлива, – вяло ответила она, но вдруг все лицо ее как-то вспыхнуло, и плечи сжались, как от приятного, нежного тепла.

– Ха-ха! А эта дурища Соколова воображала, что она прежде меня замуж выйдет! Она, говорят, со злости захворала. Мама нарочно к ней ездила. Говорят, желтая стала, как лимон. Ха-ха-ха!

Ольга Вересова, действительно, была счастливая невеста.

Когда я увидала ее жениха, то поняла, что и он счастлив, потому что он подмигнул на какого-то печального студента и сказал:

– А Карлуша остался с носом! Он за Олей три года ухаживал. Гы-ы! Посмотрите, как он бесится!

И даже в горле у него от счастья что-то щелкнуло.

А старуха, невестина мать, горела счастьем, как восковая свеча.

– Господи, да могла ли я думать! Все злятся, все завидуют, все ругаются. У Раклеевых ад кромешный. Катенька чуть не повесилась, Молина руки подавать не хочет. Привелось-таки дожить!..

И она крестилась дрожащей от радости рукой.

Счастливый был брак! Счастливый дом.

Счастье, накормленное и напоенное, прыгало из комнаты в комнату и выгибало, как кошка, спину дугой.

* * *

Мне несколько раз приходилось встречать счастливых, и я хорошо изучила самую природу счастья. Но однажды судьба заставила меня принять в нем активную роль.

Когда мне рассказали, что Анна Ивановна, бедная, безнадежно больная учительница, получила огромное наследство, я искренно порадовалась. А когда мне передали, что она только о том и мечтает, как бы повидаться со мной, я была тронута.

Анна Ивановна знала меня в очень тяжелые для нас обеих времена, и те последние годы, когда мы уже не виделись, по слухам, были для нее тяжелее прежних. Как же не обрадоваться было такой волшебной перемене в ее судьбе.

Вскоре после этого известия я встретилась с ней на улице. Она ехала в собственном экипаже, принаряженная, но очень скучная и тихая.

При виде меня она как-то забеспокоилась, лицо у нее стало напряженное, жадное.

– Садитесь скорее со мной! – кричала она. – Едемте ко мне завтракать.

Ехать к ней я отказалась, но выразила удовольствие, что ее дела так хорошо устроились.

Она выслушала меня с каким-то раздражением.

– Так садитесь, я вас домой завезу. У меня чудные рессоры, одно удовольствие прокатиться.

Я села, и она тотчас стала рассказывать, какой у нее дом, и сколько стоит коляска, и про какие-то необычайные лампы, которые тоже достались ей по наследству. Говорила она с какой-то злобой и, видимо, была так недовольна мною, что я совсем растерялась.

«Почему же говорили, что она хочет меня видеть? Верно, что-нибудь спутали».

Но когда я хотела выйти у одного магазина, она ни за что не могла со мной расстаться и велела кучеру ждать, а сама пошла за мной.

– Как можно покупать такую дрянь, дешевку! – злобно проговорила она. – Я покупаю только дорогие вещи, потому что это даже выгоднее.

И снова рассказывала о своих дорогих и хороших вещах и смотрела на меня с отчаянием и злобой.

– Что у вас за пальто? – вдруг истерически вскрикнула она. – Как можно носить такую дрянь? Наверно, заграничная дешевка!

Я уже хотела было заступиться за свое пальто, но посмотрела на ее отекшее желтое лицо безнадежно больной женщины, на всю ее тоскливую позу и на дорогой экипаж и поняла все ее отчаяние: у нее было пустое, голодное счастье, которое ей нужно было накормить и отогреть теплым человеческим мясом, не то оно сдохнет.

Я поняла, почему она искала меня. Она знала меня в самое тяжелое время моей жизни и чувствовала, что, в крайнем случае, если я сумею защититься теперь, то этими прошлыми печалями она всегда накормит своего зверя.

Она была безнадежна больна, углы ее рта опустились горько, и глаза были мутные. Нужно было накормить зверя.

– Да, у меня пальто неважное! Да хорошее ведь очень дорого.

Она чуть-чуть порозовела:

– Да, конечно, дорого. Но только дорогое и хорошо. Ну да ведь вы богема!

Я застенчиво улыбалась.

«Ешь, ешь, несчастная!»

– Ну, как вы поживаете? Все работаете?

– Да, работаю, – отвечала я тихо.

– Нечего сказать, сумели устроиться в жизни! Так до самой старости и будете работать?

– Очевидно…

Она уже улыбалась, и глаза ее точно прорвали застилавшую их пленку – горели ярко и весело.

«Ешь! Ешь еще! Не стесняйся!»

– Не пожелаю такой жизни. Сегодня, может быть, вам еще ничего, а завтра заболеете и опять будете мучиться, как тогда. Помните? Вот я действительно устроилась. Вот бы вам.

«Съела!»

– Ну где уж мне!

Она попрощалась со мной ласково, весело и так была счастлива, что даже не могла вернуться домой, а поехала еще покататься.

И все умоляла меня навестить и заходить почаще.

Она съела меня, а против моего трупа не имела буквально ничего.

Шамаш

Легенда пустыни

Великий Шамаш был немилостив к племени химиаров.

Они смиренно молились ему, каждое утро встречали его, обращая лица свои на восток, и громко вопили:

«Ты один, который слышит! Ты один, который знает! Ты один, который может! А мы – твои!»

Но каждое утро выходил Шамаш на небо грозный и распаленный гневом. Жег пастбища химиаров, сушил их деревья и выпивал воду источников. Он поднял на них из сердца пустыни злого бога – горячий ветер, и злой бог отнял от них воздух дыхания, и день и ночь гнал на них раскаленный песок.

Стада жалобно блеяли, отказываясь есть траву, смешанную с песком, и падали от стрел Шамаша.

Тогда химиары снимали свои шатры, собирали свои стада и шли дальше, куда гнал их горячий ветер.

Как только находили зеленые пастбища и чистые источники, останавливались и, разбив шатры, ставили высокий столб – и приносили на нем жертву тому, который «один слышит, и один знает, и один может!»

Но горячий ветер, посланец Шамаша, гнался по их следам. Проходило время, и снова появлялся песок под ногами и жалобно блеяли овцы и гибли стада и люди.

– Пустыня догнала нас, – говорили химиары. – Шамаш поднял ее на нас! Идем дальше!

И снова снимали свои шатры и шли дальше.

Так дошли они до гор Неджада. Горы были высоки и малодоступны, а по склонам их жили безумные псиллы, ненавидевшие солнце.

Псиллы работали ночью, собирали травы и плоды, пасли стада и возделывали поля. Пред рассветом все племя их собиралось на возвышенном месте и, притихнув, ждало. И лишь только первые лучи колыхнут небо, псиллы, дико взвыв, вскакивали на ноги, вздымали руки, с проклятиями бились о землю в злобном неистовстве, и тучами стрел осыпали поднимающееся над землею яростью пламенеющее лицо Шамаша.

Днем они прятались в шатрах, и никто их не видел.

Химиары боялись безумных соседей. Они знали, что псиллы не злы и не мстительны. Змеи приползали, и они давали гадам приют. Они заклинали змей, и те служили им, разрыхляя для зерна землю. Кто милостив ко змею – обидит ли человека? Но химиары боялись дерзнувших восстать на Шамаша.

– С такими соседями худо нам будет, – говорили они. – Вот погубит их Великий и Милостивый, а с ними погибнем и мы!

И послали они отряд перейти и поискать нового места.

Ушел отряд большой, а вернулись немногие. И рассказали вернувшиеся, что за горами чудесные земли и дивные сады, но обнесены они высокими стенами с медными воротами, а по стенам ходят стражники.

Когда приблизились к стенам посланные от отряда, приложил стражник к губам звонкий рог и протрубил. Вышли на стены лучники и пращники, подняли руки и не оставили ни одного из химиаров. Тогда подошли оставшиеся из отряда и вынули стрелы. Стражник же, приложив к губам звонкий рог, протрубил два раза. И раскрылись медные ворота, увидели химиары несметное войско и всадников на верблюдах и на ослах и не стали ждать, чтобы стражник приложил в третий раз звонкий рог к своим губам.

На чужой земле остались только те, кто пал от быстрого бега.

Химиары поняли, что через горы им перейти нельзя.

А Шамаш поднимался каждый день все яростнее; слуга его – горячий ветер – уже сыпал песок в траву и источники. Все отчаяннее неистовствовали на рассвете безумные псиллы, когда испуганные химиары, закрыв головы руками, чтобы не видеть и не слышать и не знать ничего, призывали того, который «один все может!»

– И мы твои! – кричали они, касаясь губами раскаленного песка.

Рассказы о прекрасной стране, защищенной горами от ветра пустыни, жили среди истомленных химиаров.

– В такой стране хорошо быть даже рабом, – повторяли многие.

Стали говорить, что нельзя оставлять неотомщенными трупы товарищей. Многие видели уже Саду – птицу мести с мертвыми глазами. Она кружится в полночь над селением и просит крови и кричит: «Эскуни!» – Дайте пить!

Гадательница Арраф плясала вокруг священного камня и, плеская воду из каменного кувшина, поила звезды и спрашивала их, что нужно сделать. Звезды стали гаснуть. Остались только те, которые указывали путь на Неджадские горы к прекрасной земле.

Тогда выбрала Арраф шестнадцать юношей, слышавших крик птицы Сады, и сама повела их на горы, чтобы отомстить убийцам.

И никто из них не вернулся.

Уже много прошло времени, когда юноша из царского рода один вызвался идти и узнать о судьбе сгинувших.

Он вернулся в великом стыде и смятении и рассказал, как пробрался к городу и, укрывшись, следил и увидел, как шестнадцать химиарских юношей, впряженных в большую колесницу, везли камни для постройки чужого храма. А ночью зазвенели на стенах арфы и вышла гадательница Арраф и с факелом в руках плясала перед кем-то огромным, лежащим на золотом ложе.

И, слушая рассказ его, вспоминали химиары, как говорили ушедшие: «В такой стране хорошо быть даже рабом!» И поняли, что измена увела их от родного племени и страх пред пустыней.

И снова взывали к Шамашу, касаясь губами горячего песка.

А в часы отдыха, кто клал голову на землю, слышал, как шуршал гонимый ветром песок.

– Пустыня дышит!

– Дышит горячая!

– Идет горячая!

Но вот Великий Шамаш оказал милость химиарам.

Каждый вечер он уходил вниз к сухим тростникам заглохшей реки и там оставался всю ночь. Но вот раз ночью раздвинул он тростники и вышел из них в могучем образе бога Ягута, с рыжею гривой и зелеными глазами.

Многие его видели, но кто слышал его дыхание, тот уже не мог жить дальше: того находили разодранным и изгрызанным и не смели трогать, пока сам Ягут не докончит своей трапезы. Когда химиары хотели милости, они приносили ребенка поближе к тростникам и бог всегда принимал их жертву.

– Пока берет, это хорошо, – говорили химиары. – Это очень хорошо!

Но вот один раз ночью Ягут не принял жертвы. Он прошел мимо плачущего ребенка и, медленно переступая тяжелыми лапами, поднялся в горы и скрылся. За ним шла его огромная тень и была видна, когда его уже не было.

– Ягут ушел! Его источник замутился песком, и он ушел в прекрасную страну! Он может там жить, он ведь не химиар!

– А чем будет он там питаться? – говорили надеющиеся. – Дадут ли ему враги его часть как богу?

– А мало разве у них усталых рабов-химиаров? Усталых бросают со стены!

Вскоре после Ягута ушли псиллы.

Они поднялись вдруг, как бешеные, всем народом своим. Впереди гнали испуганный скот, женщины и дети на тощих голодных верблюдах, и все, кто мог держать копье, или лук, или пращу, были вооружены.

С громким боевым гиканьем помчались они, но не в горы к прекрасной стране, а прямо к солнцу, в сердце пустыни, навстречу горячему ветру. Впереди на белом верблюде лежала их царица и длинным копьем целила в солнце и кричала проклятья. А воины отвечали ей.

– Смерть солнцу! – кричали они.

– Смерть горячему ветру!

– Да погибнет!

И уже долго после того, как скрылись они и улеглась за ними золотая пыль, шуршал и зыбился горячий песок – это ползли за псиллами заклятые змеи.

Много дней влезали химиары на возвышенное место и смотрели на путь ушедших, и многие дни не призывали они того, который «один слышит».

– Почему он еще ходит по небу?

– Псиллы еще не дошли до сердца пустыни! А когда дойдут…

Прошло еще много дней. Видели с возвышенного места, как спустились с неба черные руки и как протянула пустыня им навстречу свои руки, как схватились они и долго кружились в вихревой пляске.

– Они победили!

Жалобно блеяли стада, отказываясь от выжженной солнцем травы, и гибли люди. Тогда подошли химиары к шатру вождя своего.

Вождь Симдан укрывал их от горячего ветра много десятков лет и давно ослеп от света и пыли. Он лежал в своем шатре на вытертой бараньей шкуре и держал в руках последний мех с остатками молока.

Химиары сказали вождю Симдану:

– Вот гибнут стада наши и дети! И как будет дальше – не знаем! Веди нас за горы Неджада к прекрасной стране. Посыплем головы прахом чужой земли и подползем на руках к стенам города, и будем лобызать дорогу у медных ворот и вопить, чтобы взяли нас рабами, и будем служить счастливым.

Но не повернул Симдан головы и не ответил ни слова. Он знал, что придут они еще и еще раз.

Ушли химиары.

Злобен поднялся Шамаш, охватил горячий ветер стада химиаров, сбил их в кучу и закрутил в песок, и погибли все овцы, и бараны, и ослы, и верблюды – до последнего.

Опять пришли химиары к вождю и сказали:

– Вот погибли стада наши. Не такие мы, чтобы идти в рабство к счастливым, но веди нас в сердце пустыни на бой с Шамашем! Псиллы не победили, но мы сильнее их!

Поднял голову старый Симдан и прислушался к звуку речей их, но не ответил ни слова. Он знал, что придут они еще раз.

Ушли химиары.

Злобен поднялся Шамаш. Выпил воду источника. Прибежал горячий ветер, забросал русло песком, и иссяк источник, и гибли люди от последней жажды, и снова пошли к Симдану и сказали:

– Вот выпил Великий и Милостивый воду нашу, и гибнут люди! Но не такие мы, чтобы восстать на Могущественного!

А другие говорили:

– Теперь Шамаш спасет нас. Мало осталось нас и не станет Великий мучить малого!

И еще говорили:

– Все отдавали мы ему: и детей наших, и лучших овец стада приносили ему в жертву, а что не умели дать, то сам он брал у нас.

– И мы ли не были покорны? И мудро ли истреблять того, кто служит покорно?

Когда услышал Симдан ропот их, поднялся он на ложе своем и сказал старым забытым голосом:

– Получите по жажде своей!

И сказал еще:

– Кто красивейшая девушка в племени вашем?

Отвечали химиары:

– Таба, дочь сына от сына твоего красивейшая.

– Возьмите Табу, дочь сына от сына моего, и отдайте ее Шамашу. И получите по жажде своей.

Упал на ложе Симдан и больше не ответил.

Взяли химиары Табу – красивейшую и, сняв одежды с нее, умастили тело ее пряным алоем и вложили в уста томного малийского ладана, от которого закрылись глаза девушки и дыхание перестало поднимать грудь.

Тогда подняли Табу на священный столб и, перекинув через вершину, укрепили ремнями. И выгнулось сверкающее тело красивейшей, открывая сердце могучему богу.

А химиары укрылись в шатрах и ждали весь день и всю ночь, и еще день и чутко слушали. И лишь к вечеру второго дня услышали они что-то. Услышали они как бы звон многих лютней и тихую струнную жалобу. И, покинув шатры, увидели над священным столбом рой золотых мух смерти, который то опускался на тело девушки, то поднимался над ним и гудел и звенел блестящими крыльями и снова припадал к жертве.

Буйная радость охватила химиаров:

– Принял жертву нашу Шамаш! Не пошли мы в рабство и не восстали на Могущественного, и вот мы – любимые дети его! Возрадуемся, избранные!

Вокруг священного столба под гуденье мертвых мух закружились они и вопили славу свою. Пьяной радостью разрывалось сердце ликующих. Вот схватили копья и острия, вонзали в себя стрелы, а кому не хватало оружия, те царапали ногтями лица свои и рвали зубами тело.

Прилетел горячий ветер и кружил беснующихся и, когда падали истекающие жертвенной кровью, – сыпал на них шумящий, шелестящий, душный песок.

Снова соединило небо руки с пустыней и долго кружило вихревую пляску.

А утром поднял Милостивый Шамаш свое, кровью раздутое, лицо и, дохнув пламенем на жертвы жертвенника своего, принял всех, и никого не отверг.