Текст книги "Обратная сторона Японии"
![](/books_files/covers/thumbs_240/obratnaya-storona-yaponii-49241.jpg)
Автор книги: Александр Куланов
Жанр: Публицистика: прочее, Публицистика
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Все началось с того, что однажды весной, в середине мая, утром в мою железную дверь, какими оборудованы во избежание перекашивания косяка при землетрясении все японские квартиры, постучал сосед Вадик. То, что это именно он, я понял сразу – все остальные в дверь звонят. К звонкам я относился осторожно – у меня телевизор стоял так, что его было видно от двери. Японцы же часто ходят, собирая деньги на свое «общественное телевидение» – NHK – по квартирам. Не знаю, сколько им подают соотечественники, но я каждый раз в таких случаях говорил, что NHK не смотрю, потому что у меня вообще нет телевизора. Это чтобы они не вздумали еще за какой-нибудь канал собирать – вдруг решат, что у них есть другое телевидение общественное, и мы за него должны платить. Но Вадика я знал – он никогда не звонил: у многодетного отца укоренилась привычка не будить детей звонком, даже если в квартире их нет. Так вот, заходит как-то майским утром ко мне Вадик и начинает меня агитировать:
– Выручай, у меня выставка в Тояме и одновременно в другом месте, туда должен был поехать папа, но ему визу до сих пор не дали. Если он не приедет, у меня с ними сорвется контракт, а это очень плохо. Ну, в общем, тебе надо четыре дня поработать русским ювелиром.
– Нет.
– В Киото.
– Ну… хорошо.
Вадик – ювелир. И папа его – ювелир. И маленький Рин, когда вырастет, тоже, наверное, станет ювелиром. Мне, честно говоря, было бы все равно, если б мы не мое соседство с Вадиком. Мы снимали с ним квартиры на одной лестничной клетке, а точнее, тропинке в маленьком двухэтажном «апато». У Вадика жена, очень красивая японка, и трое детей: две девочки и мальчик. А еще у Вадика есть работа – он режет яшму. Перед домом у нас находилась мастерская. В ней стоял камнерезный станок, на котором он точил сей малоизвестный японцам камень, превращая его потом в камеи, бусы, кулоны и другие украшения, названий которых я так и не смог запомнить, но которые очень нравились японцам. Кстати, папа Вадика, судя по всему, – действительно ювелир, и довольно известный в России. Вадик рассказывал, что в Питере, Москве, Сан-Франциско, Берлине его отец приложил свою ювелирную руку к восстановлению знаменитых тамошних соборов и дворцов.
Папа Вадика приезжал и к сыну, но лишь изредка, занимаясь в основном производством шедевров у себя на дому – в Петербурге. Вадик их довольно успешно продавал за совершенно несусветные, с моей точки зрения, деньги и всерьез задумывался о расширении производства. Проблема заключалась в том, что он не успевал резать яшму и продавать ее одновременно, для этого ему позарез нужен был папа, а папу в Японию почему-то никак не хотели пускать. Вот и сейчас Вадик спланировал сразу две выставки: понадеялся, что отцу успеют сделать визу. Не успели. И если бы не Киото, я бы тоже туда не поехал. Но… Это Киото. Какой иностранец не сохранит у себя в сердце этот город, побывав в нем хотя бы раз? Вот и я полюбил его с самого первого знакомства, случившегося еще несколько лет назад, и готов был отправиться туда в любое время суток и по любому поводу. Даже ювелиром. Так что я сразу же согласился:
– Говори, что надо делать.
– Да практически ничего. С тобой поедет Тода-сан, мой компаньон, все будет делать он. Твоя задача – улыбаться, делать вид, что ты великий русский мастер и ни слова не понимаешь по-японски. Микроскоп и заготовки я тебе дам. Будешь питаться, бери чеки. Зарплата – полтора мана – 15 тысяч в день.
– «Обезьяной», значит? Хватит мана. Все-таки соседи. Да и Киото…
В следующий понедельник Вадик снарядил меня микроскопом, кусками бракованных заготовок и парой сломанных резцов, и я сел в синкансэн. Тот самый Тода-сан, несмотря на то что по возрасту ему вот-вот на пенсию, оказался вполне компанейским парнем, всю дорогу шутил, рассказывал о своей учебе в университете и о кэндо – фехтовании на мечах. Японец мне положительно нравился, Киото оказался, как обычно, великолепен, да и работа обещала быть непыльной. Живи да радуйся.
Правда, в первый же день по приезде я столкнулся с непредвиденными трудностями, а по-русски говоря, случился прикол: не работал микроскоп. Точнее, он работал (наверное), но я не умел им пользоваться. Спросил японца – он же вроде опытный, но этот Тода-сан хмыкнул что-то вроде «серая бандура», повертел его в руках, но… чего его вертеть? На подставке только табличка: «Сделано в СССР. Усть-Кутский завод точных приборов. 1952 г.» и никаких инструкций. Для японцев, привыкших, что яйца в магазине можно купить с инструкцией по очистке скорлупы, и встающих перед красным светофором именно там, где на тротуаре нарисованы белые ступни, сталинский микроскоп был штукой еще более загадочной, чем для меня. Пришлось учиться резать яшму вслепую. Уткнусь одним глазом в эту оптическую трубку, а там чернота – тьма кромешная! Но вожу добросовестно сломанным резцом по бракованному камню, пытаясь снять с него стружку. Главное, думаю, палец себе не отрезать. Вокруг толпы японцев – все ювелиры, участники «Международной выставки драгоценностей в Киото»: смотрят на меня, на то, как с микроскопом управляюсь, – внимательно так, головами покачивают, но о чем говорят, не слышно – в сторонку отходят. Я как-то раз спросил у Тоды, о чем это они. Он ответил, что «коллеги» удивлены моим мастерством. Если бы они знали, что я делаю это вслепую и первый раз в жизни, удивились бы еще больше. Один был особенно хорош – ростом чуть больше метра в прыжке, с набеленным лицом – вылитый Юдашкин, только очень худой, бледный и с большой золотой брошкой в лацкане. Подойдет ко мне, головку набок склонит и мурлычет все одно: «сугой, сугой» – «классно», значит.
Но это были только яшмовые цветочки. Яшмовые ягодки начались на следующий день – день начала работы выставки.
– Ничему не удивляйтесь, Куланов-сэнсэй, – посмеиваясь, говорил мой новый друг Тода, – говорить буду я. Вы должны делать вид, что ничего не понимаете по-японски, а когда я дам знак, скажете что-нибудь по-русски. Какую-нибудь ерунду. Не важно.
– А эти люди вокруг?
– Никто не знает, что вы на самом деле не ювелир. Но это мелочи. Вы, главное, смотрите поверх всех и делайте лицо, как…
– Как у глупого иностранца?
– Да. – Тода снова засмеялся, довольный моей сообразительностью. – Все, едут!
Едут, едут, гости едут! Это надо было видеть: огромное помещение главного зала древней самурайской виллы пришло в движение – ехали гости, они же покупатели. Со всех концов Японии сюда большими автобусами свозили жертв нашей распродажи – самых богатых людей этой страны, ее золотой фонд – пенсионеров и пенсионерок Страны корня солнца. Обремененные накопленными за долгую трудовую жизнь деньгами и располагающие здоровьем, временем и желанием, японские бабушки – «обаа-сан» или просто «обаасанки», как мы их называли, слетелись на нашу выставку со всей Японии. И ведь что интересно: имеющие возможность купить все то же самое, но по гораздо более низким ценам где-нибудь у себя в Фукуоке или Накасибэцу, они нарядились в роскошные кимоно и приехали в древнюю столицу, чтобы насладиться ее храмами, кухней и со вкусом потратить деньги именно здесь. И как раз в этом – последнем – и собирались помочь им мои новые знакомые.
Организаторы старались на совесть. Вынув бабулек из окутанных кондиционированной прохладой автобусов, провели на экскурсию по древнему саду, окружающему виллу, и бросили остывать в ресторан, располагающийся тут же и славящийся, как написано в путеводителях, «своей изысканной кухней, ценителем которой был знаменитый самурай Миямото Мусаси». Насладившихся самурайской стряпней гостей все ближе и ближе подводили к главному залу, давая им потомиться и не подпуская сразу к входу, перед которым стояло два десятка флагов с эмблемой выставки. Сначала их вели… на лекцию.
В большой татамированой комнате представители каждого стенда по очереди расхваливали, пока за глаза, свой товар, рассказывая о неземных достоинствах янтаря, жемчуга, бриллиантов, рубинов… Но самый тяжелый удар – русской яшмой – ждал «обаасанок» в конце. Усевшись в традиционной позе на татами, человек 50 японских бабушек и дедушек ожидали нашего выхода. Первым являлся Тода-сан. Высокий и элегантный, с редкими для японцев благородными усиками, в синим блейзере и с галстуком с изображением храма Спаса-на-крови, он производил сильное впечатление на потенциальных покупательниц. Совершенно по-кавказски распушив хвост, он подмигивал им, ввергая их в пучину смущения, размахивал руками и даже приподнимался на носки, рассказывая душещипательную историю «моего» появления в Японии: «Далеко-далеко на севере есть огромная страна О-росия. Далеко-далеко на севере этой страны есть огромный город Санкт-Петербург, весь покрытый снегом. В нем очень много дворцов и есть даже целые комнаты, стены, пол и потолок которых сделаны из яшмы – драгоценного камня, встречающегося только в северных горах О-росии».
Тут очарованные Тодой бабушки обычно начинали подаваться несколько вперед, внимая его словам и ритму рассказа, а Тода рубил воздух рукой: «Много лет назад, когда у нас была война с Америкой, русские тоже воевали, но только с Германией. Немцы почти полностью разрушили яшмовые дворцы, и тогда русские мастера начали их восстанавливать. Это был адский труд. Год за годом, день за днем. По чуть-чуть, по чуть-чуть».
– Хо! – выдыхали почтенные гости ярмарки, покоренные, видимо, возникшей в их головах картиной адского труда загадочных русских камнерезов.
– Наконец русские восстановили все дворцы и все-все яшмовые украшения в них!
– Хо-о!
– И сегодня, – в этом месте слушатели неизменно напрягались, а Тода давил на них интонацией, – к нам в гости приехал один из этих великих ювелиров, участник восстановления северных дворцов, – тут он делал паузу, – знаменитый в Америке ювелир Куланов-сэнсэй!
– Хо-о! Хо-о! – стонали слушательницы.
– Его рост почти два метра, у него голубые глаза и он ни слова не понимает по-японски! – вбивал, как гвозди, Тода.
– Ум-м-м-м, – стонали бабушки, и… тут выходил я. На второй день, исполнив этот выход раз восемь, я довел его почти до совершенства: напускал творческую пелену на глаза, «по-камнерезовски» сжимал кулаки, старался смотреть куда-то в потолочную балку и – главное – не рассмеяться от восхищенного дыхания несчастных японских бабушек, уже почти обреченных на сдачу своих накоплений. Обычно через одну-две минуты после моего выхода кто-то из них не выдерживал, и раздавался сдавленный писк: «Он действительно не говорит по-японски?» Тода строго смотрел на меня, а я замороженно выдавливал на чистейшем русском языке: «Екатерина Великая», после чего неуклюже кланялся и выходил из зала под финальное «хо-о-о-о-о!».
Вернувшись «к станку», я выпивал банку холодного кофе и ждал гостей. Вскоре тех самых бабушек запускали в зал. Перетекая от одного стенда к другому, «обаасанки» теряли личный состав, как войсковая колонна на долгом переходе. Стоило одной из бабулек на мгновенье задержаться у понравившейся вещи, как ее обступали два-три продавца (в основном это были женщины зрелого возраста), ненавязчиво подводили к небольшому столику, не забыв захватить с собой понравившуюся безделушку, и сажали пить чай. Пить могли часами. Продавцы при этом сидели на корточках вокруг угнездившейся на стуле потенциальной покупательницы и разговаривали, разговаривали, разговаривали… О погоде, корейской опасности, многочисленных родственниках, Майкле Джексоне и Доу-Джонсе. По-моему, им было все равно. При этом безделушку все время крутили у покупательницы перед носом, давали подержать ей в руки, делали все, чтобы она привыкла к ней, ее теплу и не смогла без нее уйти.
И вот тогда я понял, зачем я был там нужен. Вадик не мог позволить себе содержать таких опытных продавщиц, как его японские конкуренты, и сделал упор на необычность иностранного товара и то изумление, которое обычно и до сих пор сопровождает явление иностранца провинциальным жителям этой далекой планеты. «Белая обезьяна» – это маркетинговый ход, учитывающий особенности японской психологии, помноженные на точный русско-японский расчет. Моей задачей было их удивить, а заставить удивленного человека купить даже ненужную ему вещь мог и один Тода.
Снова и снова после «лекции» я терпеливо ждал, уткнувшись глазом в бездыханный микроскоп производства какого-то там завода, когда ко мне подойдет очередная жертва, а почувствовав ее дыхание (бабули буквально утыкались носом мне в пальцы), внезапно поднимал голову, в упор смотрел на нее, изо всех сил пуча и кругля глаза. «Хо-о!» – вздыхала бабуля, и тогда Тода мягко брал ее под рукав кимоно и предлагал купить за несколько сот тысяч иен какую-нибудь яшмовую безделушку. Фото с «мастером» – бесплатно.
После нескольких таких экскурсий Тода-сан придумал историю о том, как я лишился пальца, отрезав его себе резцом, ваяя какие-то мифические яшмовые ворота (палец я отрубил в молодости, когда работал на заводе), а я начал вступать в примитивный разговор с клиентками, не только вылупляя на них глаза, но и приговаривая что-то вроде «и по чуть-чуть, и по чуть-чуть». Со временем я так вошел в роль, что начал поддакивать Тоде, рассказывая о резке яшмовых ворот. Правда, поначалу путался и говорил, что шлифовал нефритовый стержень, но японцы относили это на счет моего полного незнания языка. Все это здорово прибавило нам популярности, а моим работодателям – и денег, но и уставали мы довольно сильно.
С каждой экскурсией я все чаще задумывался о том, кто кого испортил – мы японцев своей наглостью и врожденными повадками Остапа Бендера или они нас – виктимностью и простодушием, превосходящим иногда все разумные пределы? Сейчас у меня есть ответы на эти вопросы, но… пусть они останутся моим личным мнением. Скажу только, что, когда Вадик в следующий раз предложил мне ехать на очередную выставку, я отказался. Даже если она в Киото. А несколько дней спустя, выходя из дома, я встретил старого знакомого – Тода-сан. Он спешил куда-то с бородатым русским мужиком, у которого из десяти штатных пальцев на руках оставалось от силы семь. Тода перехватил мой изумленный взгляд и подмигнул: «Яшмовые ворота», после чего сел с мужичком в такси и уехал.
Русские тайны Мунэо Судзуки
«Допрос с пристрастием»Строго говоря, японцы, помимо того что страшно гордятся наличием на своих островах четырех сезонов, иногда добавляют к ним пятый – цую – сезон сливовых дождей. Он продолжается обычно около месяца, с конца мая до конца июня, и отличается от остального жаркого и влажного лета еще большей влажностью и долгими, тягучими дождями. Начало цую в моем районе отмечалось еще и парадным выходом на улицу многочисленных крыс. Помню, как одна из них подпрыгивала тушканчиком на вымощенной красным булыжником торговой улочке перед входом в круглосуточный конвиниус – «комбини» – и все пыталась укусить в прыжке кого-нибудь из покупателей. На стенах моего дома суетились неуловимые ящерицы, а внутри невесть откуда появился огромный черный таракан, задавить которого удалось далеко не с первой попытки: мягкая подошва тапочка при этом прогибалась, как если бы я наступил на яблоко-дичку, а крылышки таракана хрустели прожаренными куриными косточками. С концом цую бесплатный зоопарк волшебным образом закрывался: и правда – особое время года. В этот же сезон цую 2002 года в японской политике закончился страшный скандал: в начале июня был арестован влиятельный депутат парламента Мунэо Судзуки. Благодаря знакомству с ним мое открытие Японии началось на две недели позже: на въезд в эту страну понадобилась виза министра иностранных дел Ёрико Кавагути – я попал в какие-то списки людей, «запятнавших себя связью с Судзуки». Скандал этот не стоил бы упоминания – что нам японские депутаты, если бы не был тесно связан с той проблемой, которую официальные японцы считают главной в отношениях между Россией и Японией. Есть смысл ту историю вспомнить и попробовать в ней разобраться.
Я начал целенаправленно заниматься Японией довольно поздно – в 1998 году, когда мне было уже 28 лет. В то время я служил в армии, что никак не способствовало развитию моего увлечения, и после ряда чрезвычайно бурных событий, о которых когда-нибудь еще расскажу, я повесил в шкаф мундир и пришел на работу в журнал «Япония сегодня». Отсутствие японистического образования не способствовало (как не способствует и сейчас) моему признанию в узком мире японоведов, но дало возможность общаться на равных с читателями. Пытаясь восполнить недостаток знаний, я и сам много читал, смотрел и слушал все то, что имело хоть какое-то отношение к Японии, и вскоре получил первый толчок со стороны к углублению этих знаний.
В августе 1999 года я оказался в группе русских журналистов, направленных в ознакомительный тур по Японии за счет только что созданного Центра японо-российских молодежных обменов, больше известного как Центр Обути (по фамилии одного из основателей – покойного ныне японского премьера Кэйдзи Обути). Помимо других интересных событий, во время той поездки произошло мое знакомство с влиятельным политиком, которого наши переводчики-японцы, таинственно прикрыв рот рукой и понизив голос до шепота, характеризовали как второго человека в Японии, как «японского Волошина» – заместителем генерального секретаря Кабинета министров Мунэо Судзуки.
В компании с другими журналистами из России мы встречались с Судзуки не раз – в официальной обстановке: в резиденции премьера в Нагата-те – и в не очень официальной: в ресторанах и караоке. Судзуки всегда был очень энергичен, быстро говорил, рубил воздух рукой и пару раз даже стукнул меня в грудь, в запале рассуждая о чем-то политическом, но он никогда не «нажимал» на нас. Очень непростой человек, окруженный мудрыми советниками, он старательно моделировал имидж «рубахи-парня» и немало в этом преуспел. Он был мне искренне симпатичен – вечно куда-то бегущий, бурлящий, неистовый и экспрессивный, так непохожий на типичного японского политика или дипломата. Вернувшись, я писал о нем, писал хорошо, за что вскоре и поплатился. Во время скандала Судзуки был обвинен в коррупции, в давлении на госчиновников из японского МИДа и чуть ли не в шпио наже в пользу России. В феврале-марте 2002 года он был назван «самым подлым человеком Японии», а все, кто когда-либо контактировал с ним, автоматически попали в «черный список».
Рикошетом досталось и мне. Зимой 2002 года, уже собираясь на стажировку в Токио, когда практически все документы были оформлены, я заехал в редакцию «Японии сегодня». Как нарочно, все сотрудники вышли на обед, и я остался в офисе один. В это время и раздался звонок, возвестивший мне о начале знакомства с японской демократией в СМИ:
– Это журнал «Япония сегодня»?
– Да.
– Мне нужен господин Куланов.
– Это я.
– Да? Очень хорошо. Здравствуйте.
– Здравствуйте.
– Это М… из корпункта газеты «Ёмиури» в Саппоро. Скажите, вы знакомы с Мунэо Судзуки?
– Знаком.
– Вы с ним встречались?
– Встречались.
– Да, хорошо. А сколько раз?
– Не помню. Четыре или пять.
– А вы что-нибудь ели во время этих встреч?
– Ну, иногда ели, иногда не ели. Встречались в разных местах.
– Да, хорошо. А в ресторанах встречались?
– Встречались. Вас интересует, что конкретно мы ели?
– Нет, конечно! Что вы! Нет. А что вы пили?
– Я – пиво. Что пил Судзуки-сан, я не помню, а что?
– Да, хорошо. А он просил вас писать о нем хорошие статьи?
– Нет, не просил.
– Да, хорошо. А вы писали?
– Писал.
– Хорошо. Значит, он просил писать о нем хорошие статьи?
– Нет, не просил!
– Да, хорошо. Но вы все-таки писали о нем.
– О нем многие писали, а в Японии так практически все!
– Да, хорошо. Вы уверены, что он не просил писать о нем хорошие статьи?
– Уверен.
– До свидания.
Через две недели в «Ёмиури» вышла статья, в которой досталось многим русским журналистам за «порочащие связи» с японским депутатом. Моя фамилия там не упоминалась, но мой отъезд в Японии задержали на две недели – «допрос с пристрастием» не прошел бесследно. Почему эта «обыкновенная история» оказалась так важна для Токио?
Хроника забытого скандала-1Для миллионов простых японцев все началось 28 января 2002 года, когда они увидели по телевизору своего обожаемого министра иностранных дел – Макико Танаку – плачущей. Причиной столь странного даже для известной своей экспрессивностью главы МИДа поведения стало оскорбление: депутат от Либерально-демократической партии Японии (ЛДП) Мунэо Судзуки назвал ее лгуньей в ответ на обвинение в свой адрес.
Через неделю Макико Танака была уволена с поста главы МИДа, а ее место заняла гораздо более выдержанная и менее популярная Ёрико Кавагути. В результате рейтинг премьер-министра Коидзуми упал вдвое, и в парламенте был даже вынесен (отклоненный, впрочем, большинством голосов) вотум недоверия правительству. Одновременно начались какие-то странные сложности в проходивших тогда переговорах Кавагути и шефа российского МИДа Игоря Иванова относительно территориальной проблемы. Дошло до того, что глава токийской дипломатии заявила, что ее русский коллега не хочет рассказывать всей правды о ходе консультаций между Россией и Японией и что якобы русские уже согласны вести переговоры о передаче Японии одновременно всех четырех спорных островов, а не двух, как это предполагалось ранее. Разногласие принципиальное: до этого времени Москва соглашалась обсуждать судьбу двух из четырех островов, японцы же, твердя все время о четырех, казалось, были все-таки готовы к компромиссу, и вдруг…
Ведомство Иванова ответило, что переговоры о судьбе Южных Курил – вопрос весьма деликатный и «стороны лишь договорились активно продолжать переговоры о заключении мирного договора». МИД Японии через своего представителя в Москве с этим согласился, но уже на следующий день премьер Коидзуми объявил о том, что он намерен «четко обозначить принадлежность» всех спорных островов, невзирая на попытки неких политических сил получить вначале два острова, а «потом уже думать об остальных».
В начале февраля Игорю Иванову предложили проинформировать депутатов о реальном состоянии дел в переговорном процессе с Японией. 7 февраля на Сахалине началась акция протеста против передачи Курил Японии, прошли пикеты в Хабаровске. В Токио были приняты особые меры для охраны российских диппредставительств и учреждений, к посольству России стянули тысячу полицейских и спецназ – на случай «демонстраций и митингов». На следующий день глава думского комитета по международным делам Дмитрий Рогозин раскритиковал жесткую позицию японского правительства, а губернаторы Хабаровского края и Сахалинской области вдруг одновременно заявили о том, что складывающаяся политическая обстановка может негативно сказаться на японских инвестициях в Дальний Восток. С этого момента и до середины апреля в Москве и на самом Дальнем Востоке чуть ли не ежедневно проходили мероприятия и митинги, посвященные «Курильской проблеме», суть которых сводится к лозунгу «Ни пяди родной земли».
В Японии все развивалось еще быстрее и драматичнее. Только сейчас, по прошествии нескольких лет, можно отделить от самого скандала некоторые события, которые не относились к нему непосредственно, но очень удачно легли в общую канву. Здесь и арест чиновника, отвечавшего за материальное обеспечение зарубежных визитов премьер-министра Японии и прикарманившего около 4 миллионов долларов, и убийство во Владивостоке японского студента Такаси Фурукава, и обнародованное в тот же день (!) требование японской полиции выдать для допроса офицера ГРУ, работавшего под крышей русского торгпредства, но уже давно покинувшего Японию. На те же тревожные для японских политиков дни пришлась и операция на сердце у экс-премьера Рютаро Хасимото – «друга Рю», как называл его Борис Ельцин. Хасимото, к счастью, тогда выздоровел, а вот того самого депутата Мунэо Судзуки, который стал причиной увольнения Макико Танаки, ожидали действительно серьезные неприятности. Начались они с глупой шутки: в начале февраля он получил по почте конверт с белым порошком (в это самое время Америка боролась с сибирской язвой). Порошок оказался стиральным, но стал вестником тяжелых перемен и в жизни Судзуки, и в российско-японских отношениях. Чтобы понять почему, надо кое-что рассказать об этом человеке.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?