Читать книгу "Чуть ниже поверхности"

Я закрывал глаза в тишине, затаивал дыхание и видел точку, этой точкой было отсутствие пространства-времени. Это была моя тайна, моя секретная дверца, мой аварийный выход. Потом я вновь представлял черно-белые клавиши пианино и свои пальцы, ловко ориентирующиеся в этом пространстве. Пальцы, перемещаясь, извлекали прекрасные звуки, музыка мной воображаемая, оглушительно звучала в голове и уносилась куда-то в небытие вместе со мной.

Теперь, небольшое темное пространство было отгорожено грохочущим вагоном, вырвано из некоего большого, может даже безграничного пространства, хотя, я никогда не мог представить этих абстракций. У меня есть теперь лишь предел и некая картинка, если картинкой можно назвать тьму. Я чувствую его крепкие объятия и свою беспомощную и уязвимую протяженность, я в ловушке, из которой уже не выбраться.

Вагон с легкостью преодолевает километры, я еду из ниоткуда вникуда, я постигаю царство вещей и расстояний, и при этом как ярко я вижу летящее время, саму темпоральность бытия под аккомпанемент металлического оркестра! Я тут, лежа лицом на деревянном полу товарного вагона прозрел на невыносимый миг, чтобы скорее представить свою точку пустоты и исчезнуть вон.

В соседнем углу послышалось горестное: «умер», «умер, умер, умер первым», – шепот пробежал по тьме вагона, – «мы все здесь умрем, конец уже наступил, куда и зачем нас везут? что будет дальше?…» – ответов никто не знал, но и догадаться было несложно – история здесь всегда была щедра на ссылки, репрессии, каторгу, зоны, расстрелы итд, итд, итп…. Наступало утро…

II

На предрассветной кухне царила истинная правда жизни: липкие полы и стол, в углу, нарушая всю гармонию, цветовую гамму и фэн-шуй, стояла почти заполненная за ночь огромная урна с надписью Chesterfield, утащенная каким-то образом вчера из уличного открытого кафе, везде было что-то пролито, перевернуто, местами разбито, разбросано, растоптано. И как приятно находить в этом дивном пейзаже, например, целую кружку, непустую пачку с чаем, неполоманную зажигалку, недопитую рюмку. Жизнь очень медленно и неохотно, но вроде начинала возвращаться в свои нелепые русла.

Из живых кажется пока был один я, да и то, токмо из-за гонга. Чайник начал свою партию с легкого шипения с повизгиванием, гул, кульминация – пар, тишина. Гениально. Свет включать не хотелось и не моглось. Я притаился в кресле с чашкой чая, рюмку лучше б не пил – мурашки до пяток добежали. На приоткрытом окне висела кривая непрозрачная штора, из-за ее края виднелся кусочек предрассветного неба. Пахло влагой от вчерашнего дождя. Было очень тихо, но город уже давал знать, что он существует и почти проснулся: опередили меня, конечно, дворники, где-то недалеко был слышен звук метлы: фшик-вжик, фшик-вжик…

Кухня была наполнена матовым полумраком примерно на две трети, остальная часть, вместе с комнатой и коридором была едва различима. Хотелось заснуть или хотя бы закрыть глаза, но не очень-то получалось, да и сразу начинали лезть ужасающие сцены вчерашнего праздника жизни, а по утрам это всегда сильно пугает.

Тихо как разведчик прошел Саша, спокойно и смиренно осмотрел масштабы вчерашней катастрофы.

– Саша, а тот приемник в углу за шкафом…

– Что за шкафом?

– Ну, радио, там болтается.

– Оно не работает, да и никогда не работало, а может просто не подключено.

– Я тоже так думал до сегодняшнего утра, пока вы все спали я слушал радио-спектакль, очень занимательно знаешь ли.

– Очень занимательно – белая горячка по утру, не скажу, что естественно, но при определенных предпосылках, закономерно. О чем вещали?

– Да так, какой-то рассказик читали про заключенных в вагоне – мрачняк такой, – короче, ладно, забей.

– Лечение тебе показано, срочно! И он так же незаметно удалился.

Посмотрю лучше на уголок неба, а-то внутри как-то совсем не так все, фшик-вжик, чай закончился, что же…

Но не успел я додумать "что же делать?", как вспыхнул яркий свет, на пороге появился барин в халате и громко воскликнул:

– Доброе утро, друзья, как спалось?!

Я, держа голову обеими руками, начал думать на какую часть фразы ответить, на обе сразу было сложновато.

– Хорошо, есть аналгин?..

– Нет ничего! – так же громко и торжественно произнес Куст, – но есть “Красная смерть”!

Меня передернуло всего.

– Леша, помилуй, плохо ведь… Ну разве каплю, выхода нет…

– Вот и будет хорошо!

Нарисовался Гарри, всклокоченный и перекошенный, как положено, и жизнерадостно обратился ко мне:

– А вы, батенька, смотрю, как и я, латентный гомосек?

– С чего это ты взял, если не секрет? – у меня прям даже голова прошла куда-то от удивления, хотя может это от красной крепкой мерзости.

– А ты сегодня ко мне приставал ночью, вот с чего взял! А? – и он хитро прищурился.

Я задумался, насколько смог попытался припомнить финал вечера, ночь…

– Не поверишь, но ко мне тоже сегодня ночью кто-то приставал! Может с нами был кто-то третий на кровати, не помнишь?

– А хрен его знает, не помню как лег, кто там только не был, может и четвертый, да сгинули все, вот только мы остались к утру! Так что давай, иди ко мне на коленки и колись! Ха-ха-ха!

– Хорош стебаться, на вот лучше лекарства! Когда Леша у меня жил как-то, мы, кстати, на одной кровати все время спали и ничего, друг к другу даже не приставали ни разочка, вот!

– Ну, значит, таинственный незнакомец во всем виноват! Ха-ха-ха! А хотите анекдот пошлый или частушки могу спеть?

– Думаю, рановато, и умоляю, только не частушки.

– Кажется мне надо отлучиться, внутри организма явно конфликт интересов… В самый неподходящий момент я снова начал пытаться вспомнить вчерашние дела, хотя бы примерно хронологию, про губы вспомнил, про незнакомца – нет, проклятое подсознание. Как повязка на глазах.

– А помните ли вы, что нам сегодня идти на шашлыки к Карлсону? – по прежнему торжественно и громко возопил Куст.

– Куда-а?… О, ужас, во сколько? – это ж снова пить…

– Около четырех, так что время еще есть, и завтра есть еще воскресенье, а это главное!

– Тогда продолжим розлив! А почему Ключ до сих пор не с нами?!

– А потом давайте еще немного поспим, а? И не надо лучше никого будить, пожалуйста…

III

Леша с Кариной жили на последнем этаже обычной советской девятиэтажки и имели ключи от дверцы на крышу – о чудо! Они вчера не пришли в “крепость”, поэтому надеялись наверстать упущенное сегодня, а “Карлсон-который-живет-на-крыше”, как превосходный повар, еще и придумал угостить всех шашлыком.

Мы вереницей перемещаясь вверх, вниз, перетаскали на крышу все продукты и необходимый реквизит: мангал, постилки, приборы, целую кучу всего, была даже гитара, так что вечер должен был удаться на славу.

Мангал был мгновенно активизирован, и даже уже горел, а мы беседовали с Карлсоном об африканских специях, с Кустом – о музыке, с Килом – о вчерашнем вечере.

– Саша, а знаешь, я когда был в твоем магазине вчера, пригласил сюда одну из твоих коллег, черненькую такую, симпатичную?

– Тина, что ли? Так она ж с кузнецом придет, ха-ха-ха, не знал? Они ж там с парнем одним уже много лет, типа, почти того-сь, женаты. А вот и они, кстати, написали, что уже поднимаются в подъезде, они с великами, так что идут пешком, нахрена только они велики сюда тащат – не кататься, надеюсь?

– Вот так сюрприз, эээ… ну ладно, я – пас тогда, а мне она что-то приглянулась весьма, я возьми вчера, да и пригласи ее, на веселе-то уже весьмамши был! Пойду с тоски нанизывать мясо, это обычно никто не любит делать.

В этом квартале выше девятого этажа был только институт какой-то, прямехонько закрывающий нам вид на закат, а так мы находились на очень выгодной точке обозрения, да и от последних лучей ласкового сентябрьского солнца оставалось только зарево где-то этаже на шестнадцатом, так что можно было спокойно усесться и петь.

Как приятно пить на второй день пьянки, когда от первого уже ничего не осталось кроме куража!

В организме попеременно запускалось то второе, то, даже, необъяснимое третье дыхание, первое кажется закончилось вчера, и уже легко было не вспоминать обо всех проблемах, событиях и веселиться дальше, как в последний раз перед отправлением вникуда. Но, как вчера роковую роль сыграла супер-крепкая клюквенная бурда, так сегодня, домашний самогон, услышав это словосочетание – я понял, что насторожился бы, если бы это было вчера, а тут сразу стало ясно: вот оно! И не ошибся. Запивали это дело холодным мате, есть уже не хотелось, не моглось, да и, видимо, есть уже было нечего.

В полной темноте мы продолжали и продолжали продолжать, все огни были где-то внизу за бортом нашей баржи, и как и вчера, и как и всегда, участников под конец уже оставалось всего несколько, самых стойких или самых одиноких. Хозяева, заботливо напоив напоследок всех желающих вечерним чаем, кофе, горячим мате, давно уже ушли спать к себе на девятый, а мы на нашем десятом решили перепеть все песни, что знали – верхняя палуба хотела жить до последнего, пока тихие воды несут баржу по темным водам куда-то на запад, вниз по Дону к Таганрогскому заливу.

Кажется я уже спал, или еще пел, или и то, и другое одновременно, но последнее, что помню это, что “Юный доброволец” все шел, и шел, и шел, наверно раза три шел, и я наконец, окончательно заснул. Мерещились какие-то товарные вагоны, и нужно было закрывать поочередно железные двери, а потом нужно было их открывать, а они при этом сами закрывались, и так по кругу, по бесконечному составу, и ничего не клеилось…

…Утро. Просыпаюсь от жуткого холода и каких-то звуков, открываю глаза – я в волшебной стране, видимо, а может, я уже умер – не исключено… Мы с Кустом на крыше, лежим закутавшись в старый бледный парашют, над нами чистое предрассветное небо, начинают щебетать птички, вороны скачут вокруг и поедают остатки вчерашнего пиршества, стуча клювами о рубероид, тук-тук, тук-тук, от холода зуб на зуб не попадает, а завтра уже на работу – да перестань ты, впереди еще целый день.

(19.05.2004 – 12.07.14)

Жасмин и новое общество

Двум квадратикам предстояло долго еще возиться в старой библиотеке, одной из множества закрытых теперь библиотек, и перерывать горы забытых пыльных книг. Сюда их определили не так давно, основная задача их теперь состояла в сканировании бумажных книг прошлой эпохи, анализе, систематизации и архивировании полученной полезной информации. Книги не прошедшие проверку на полезность и безопасность подлежали сожжению. Для сожжения организовали даже специальное место на всеобщем обозрении и похожее на квадратный алтарь. Критерием полезности данных являлась вписываемость в кластер согласно единственному утвержденному Методу, критерием полезности индивида также являлась вписываемость в кластерное общество, единой формой для рядовой ячейки которого был утвержден квадрат.

Квадратики всегда и везде работали по двое, и все участники пар каждый день менялись – это придумано главным Кластером для взаимо-контроля работы, непривязанности пар, а значит и возможности немедленного информирования в центр о коллеге-напарнике в случае его подозрительности.

"Круговая информированность и дисциплина для предотвращения незапланированной активности или сбоя в работе по увеличению Кластера – высшая цель Метода".

Объем предоставляемых сведений о другом варьировался запросом или ситуацией, личная инициатива полного слежения поощрялась, но запись велась об обоих участниках, фиксировались и изучались все мотивы и все проявления каждого. "Безопасность превыше всего".

– Ну что там еще?

– Да, очередные старые земные бредни, написанные явно задолго до открытия нашими коллегами, что многообразие бессмысленно и накладно, как и вся художественная литература. Хотя, постой – год издания совсем свежий, это вышло сразу после нашей победы – и как только такое пропустили в издательстве? Наверняка, с ними уже разобрались.

– Чтение этой макулатуры тоже бессмысленно, и к тому же запрещено отвлекаться от работы! – разве, не помнишь? – чтение, это вовлечение и пропускание через себя, а нам нужен холодный анализ, мы просто просеиваем песок, оставляя лишь безлично-неоспоримые факты!

– Безусловно! Но порою критическая вовлеченность помогает еще раз удостовериться в нашей правоте, мы ведь для чего-то обрабатываем эти книги? – если бы они были полностью бесполезны, их бы просто все сразу сожгли.

– А разве ты еще не уверен в нашей правоте?! И вообще, целесообразность нашей работы определять не нам, а Центру. Не опасаешься моего доклада?

– Правила – есть правила. Не опасаюсь, наоборот даже, надеюсь на дальнейшее повышение. А правоту нужно все время подтверждать.

– Рассуждения могут привести и к другим последствиям.

Поэтому я люблю больше техническую литературу, там есть лишь сухие неоспоримые факты, формулы – то, что нужно и ничего бессмысленного. Жаль тут книги, в основном, устаревшие. Но кластеру зачем-то нужны и они.

Второй квадратик промолчал; они отвернулись друг от друга и расползлись по полусумрачным коридорам из книжных стеллажей в разные углы зала.

Второй квадратик обернулся еще раз удостовериться, что первый ушел, и вновь открыл книгу.

От округлого автора… дневники теперь никому не нужны, они, как мне любезно объяснили: неинтересны современному квадратному читателю, а подчас и вредны, их издание бесполезно, незаконное издание чревато круглыми проблемами для издателя, вплоть до закрытия издательства, уголовного преследания и насильного оквадрачивания. Ваши самокопания всем надоели, круглые времена ушли, мир изменился!

Нашелся кругло-сочувствующий издатель все-таки, спасибо ему, я не знаю, может он и поплатился потом за это, и топорщась углами стоит теперь в кластере на полке, но небольшой круглый тираж вышел. Теперь не имеет смысла об этом вспоминать – все кончено, я растоптан, и больше похож теперь на овал или даже колбаску, потому что мне не для кого больше писать свои круглые буквы, и дневники – это последнее круглое слово, которое я скажу на этой планете, а может и в этой жизни, и мне нечего терять, кроме своей формы.

Мои главные читатели: кто поплатился головой или свободой, кто поспешно укатился, бросив все; потенциальных читателей – это подавляющее большинство, оквадраченное и оказавшееся на коне из-за случившегося квадратно-реакционерского переворота, замаскированного под инопланетное Вторжение, я их презираю, будь они хоть земляне, хоть инопланетяне, и не хочу писать для них больше ни строчки.

Округло-гармоничная Честь – забытое понятие, всюду только квадратная ложь, очень много лжи, тотальная кластерная ложь и попрание круглой свободы, квадратные тюрьмы ломятся от невинноосужденных кружочков. Круглых морализаторов я сам не люблю – от них и случаются такие оквадрачивающие перевороты, и я к ним себя не отношу, а круглое время и вправду изменилось. Теперь я округло умолкну и квадратно затаюсь; мои дневники последних лет расскажут лучше о круглых переживаниях, и посвящаются всем неоформованным и не наростившим себе углы, и в комментариях они, думаю, не нуждаются.

 
И века прошлого финал был горек менее,
чем новой жизни начинанье стало,
в грядушее мой взор смотреть боится,
и поколений следующих лица не узнавая,
желает слиться с пустотой
и укатиться…
 

I

Он стоял и окаменело молчал, сжав в пальцах цветок жасмина, а где-то по ту сторону его распахнутых глаз текла изумрудная река с проплывающими иногда осколками горного хрусталя и бирюзы. Я так глубоко засмотрелся в эти воды, что вдруг моя голова начала кружиться опрокидываясь куда-то вниз и вниз, делая таким образом перевороты и кувырки в невесомости, и центр сознания внутри превратился в едва удерживаемую точку личного присутствия, иногда весьма призрачную, уносимую все дальше и дальше слепыми волнами непостижимого моря, бесконечного и безжалостного к привычному человеческому существу, и вынося наконец к тем просторам, где нет никаких границ "я", «ты», «мир»…

А я глупый, тогда так этого испугался, когда последняя точка, обрывок привычного сознания норовил утонуть вовсе, и когда сомкнулись плотные токи расплавленного металла наполняя грудь. Мои движения стали едва возможны, словно скольжение одного гладко отполированного магнита по поверхности другого, горло сомкнулось спазмом, словно тряпка пропитанная тошнотой завязалась внезапным узлом. Нужно было резко разогнуться, вдохнуть предельно много воздуха в легкие и стрясти с головы, как насекомых, все эти темные вкрадчивые щупальца.

О, старые знакомые! – я привык к вам с детства, и давно умею лишь покривляться в ответ вместо ожидаемого вами испуга, но теперь испуг был иным с оттенком нежданной радости. Я все-таки снова отключился и оказался как раз на его руках. И теперь вместе с яблоком прохладного воздуха я вдохнул и его цвет жасмина, и из черно-бардового в крапинку все стало светло-голубым и прозрачным, но только постепенно… это облегчение было словно облако с медом, наполнено неизвестными новыми чувствами. Он, видимо, Ангел и не мог не исчезнуть.

О, узнаешь ли ты хоть долю моих падений, хоть частицу пара от капли моих терзаний?!

А стремительная неизбежность весны все приближалась, и вместе с ней выходили из лесу живые боги или полубоги, вставали полукругом, распахивали объятья, а я робко и беззвучно с ними соглашался, принимая опыт присутствия в незнакомом мне мире, опознавая его как собственный, и уходя в него, и обретая нового себя в этом пенном звенящем водовороте.

И тогда я видел именно тебя, когда даже не видел никого, только знал, что ты близко, и я заглядывал в каждый ряд на рынке, пробегая все насквозь, судорожно перебирая множество лиц в поисках только одного, и не находил его, но и этого так много было для меня, как и тогда, возле филармонии, когда я засмотрелся в афишу: симфонический концерт, солисты… я совсем не заметил, как ты прошел тихо за моей спиной, не окликнув, а лишь шепнув проходя мое имя, как ребенок, который только учится называть мир, увидел что-то знакомое ему и назвал имя, познавая таким образом вещи, легкий ветерок пролетел. Я быстро обернулся, услышав знакомую мягкость голоса, но увидел лишь стремительно исчезающую в сумерках твою спину и длинные волосы, ты словно пролетал мимо, а я так засмотрелся на этот полет, что не успел даже вспомнить твое имя, чтобы позвать или догнать. И ты исчез.

Все это было как разноцветный водопад в центре груди, как запах жасмина струящийся вокруг, а теперь и во всем теле. И особенно в эту минуту нашей пограничности и беспомощности, ты ведь думал, что не подчиняешься законам тяготения и удержал меня, но ты не представляешь как хотелось падать вместе дальше и дальше по спиралевидным орбитам, ощущая невесомость и притяжение одновременно.

Где теперь ты, где теперь я?.. Совсем не важно. Наверно мы просто остались в той изумрудной реке, в том течении пестрого южного города, молодости, безумия, вечной весны, никем вокруг нас не понятой и не оправданной, да и просто никем не замеченной, ведь все самое прекрасное происходит тайно и вне времени. Правда?…

II

Тончайшие пальцы, сложенные в триперстие вокруг волшебной палочки, кружились заклиная воздух, и каждый взмах оставлял за собою точку. Для кого-то эта точка была параличем всякого движения и концом звучания, лишь досадное мельтешение взвеси бессмыслицы, ощущение тактильного дискомфорта, и она стала для большинства просто отсутствующей, ее просто не было, как впрочем и всего остального. Но для кого-то только начинался животворящий туман, дарящий необъяснимую и ни с чем не сравнимую радость становления жизни.

И точки и сложенные из них линии сначала получались пустой формой, словно губки готовые принять в себя любое подходящее содержание. Самым же желанным для них содержанием из того, что они могли вообразить, были искры. И они напитывались сполна, несмотря на то, что искры были мимолетны в своем времени и разрушительны, они вместе оживали и с еще большим рвением приводили всё в движение. Но дирижирующие пальцы не останавливались, продолжая создавать из одного – множество и из множества снова одно, линии встречались, пересекались, останавливались, пытаясь затаиться в этом блаженном моменте и продлить его, будто летя над землей и вопия: "Мы уйдем в нашу вечность вместе!", потом вновь искривлялись и расходились как параллельные прямые в космосе.

Симфония неслась к кульминации, дирижер кивнул и партия ветра из невидимого открытого под потолком окошка, влилась в партитуру круговерти и поднимая вихрь из нот, начала вести всеобщее течение, переходя в соло, все усиливаясь и подгоняя от торжественного Andante до увлекающегося Allegretto, а иногда срываясь в безудержное Presto. Как не хватало мне тогда у входа этого возрастающего движения, чтобы побежать в неизвестный сумрак…

И вдруг все звуки Вселенной стали иными, более сплоченными и сцепившимися силой всех своих искр, солеными и ослепительно святыми в мимолетной жизни своего полета. Их сплоченная шеренга пустилась в наступление.

Ничего большего не в силах было выдержать ни одно живое существо – только сдаться великому звуку, только неизбежный финал. И он принялся неистово биться в безумном желании своего начала, а значит всеобщего конца, покрывая несбыточные мечты о покое Largo, наотмашь ледяной водой по всему бледно-нежному телу, но доставляя острое наслаждение вместе со страданием. С каждым взмахом он все ослаблялся и переходил в ласки, а они уже начинали разряжаться и рисовать картинки, к которым мне суждено было вернуться, чтобы понять их иллюзорность.

Так же рождались снежинки в небе перед первым утром зимы. Кружась, они напоминали мне о минувшем вечере и предстоящем долгом одиночестве.

Со-перевоплощение

Он любит курить, я люблю нюхать дым его сигарет, иногда дым трубки, потом привкус табака на его губах и на кончиках пальцев. Он высокий, выше меня почти на голову, мне нравится смотреть подолгу на его лицо запрокинув голову, молчать, разглядывать веселые морщинки около глаз и уголков рта, он баритон, я альт или меццо-сопрано, не важно. Мы идеальная пара.

Ретрит продлится всего три дня, но кажется нереальным прожить это время без музыки, чтения, секса, всей остальной нашей жизни. Но ведь за тем мы туда и едем, чтобы полностью отключиться от привычной матрицы.

Я понимаю глядя в запотевшее стекло автобуса, что дорога это уже начало изменения, заснеженные сосны, просеки, а в них неожиданные космические памятники – опоры ЛЭПа, бесконечная белая полоска на белом фоне.

Мы молчали, внутри была радость и немного волнения. Его рука была неподвижна и тепла, как у спящего. Мы оба будто спали.

Крыльцо из совсем свежего дерева, видно было пристроено недавно, возле большой двери лопата для снега, сразу за ней целая куча обуви, словно разномастные лодки собравшиеся в одной гавани. Внутри тоже все из дерева: волшебный запах древесины, смолы, горячей печки, благовоний. Очень светлые интересные и добрые лица, сразу захотелось остаться и быть здесь, просто быть долго-придолго.

Именно это и оказалось главной задачей, причем не очень-то и легкой: просто быть, просто видеть, просто дышать, просто молчать.

Слова нашего Странствующего Учителя легко затекали в сознание, иногда казалось даже, что без них вообще можно было обойтись, он был монах, или не-монах, но был свободен от всех монастырей и даже стран. Его оранжевая одежда совсем потеряла былую яркость, но цвет от этого приобрел волшебно-пастельный, будто акварельный тон. Очень хотелось его нарисовать. Уже к концу первого дня внимание от внешних вещей начало переходить внутрь, закрываться там, и только потом мы поняли, что это было ошибкой.

Мы с таким трудом и только к вечеру свыклись, что здесь мы отдельно, что мы не можем все время держаться за руки и обниматься, как начались новые испытания. Видно было, что он очень хочет курить, начинает нервничать, мне передалось это, и внутри начался какой-то вихрь, мне хотелось с ним ругаться, кричать, убежать или наброситься на него, он еще больше начинал психовать.

Казалось вот-вот какая-то нить лопнет и все разлетися в щепки, и наступит горькое фиаско! Мои глаза снова закрылись, казалось через них могли выскочить искры, как уголек из печки. Наш учитель наверно почувствовал это или увидел как мы плохо скрываем бурю, разразившуюся внутри нас.

Он подошел неслышно, как кот, и просто положил руку на голову сначала мне, потом ему, и внезапно все утихло.

Тут и стала понятна наша ошибка: мы закрылись в себе и остались на растерзанье собственному уму, мы тем самым еще и отрезали себя и друг от друга и от всего происходящего. То есть то, что нам тяжелее всего давалось, и оказалось самым ненужным и вредным. Меня захлестнуло счастье и слезы.

После всего перед сном мы смогли обняться и только тогда поняли насколько мы близки и как связаны, и что эта связь и есть наш смысл и настоящая любовь, наше начало и конец познания и всех этих трех дней, пролетевших как миг, и продлившихся целую вечность.

Обратная дорога была уже совсем другой, в другую новую жизнь, полную до краев и пустую как открытая дождю чаша, одновременно. Теперь тишина было повсюду, она позволяла продлить эти наши волшебные ощущения.

Тот же маленький автобус, мороз, пар изо рта. Он нарисовал круг пальцем на запотевшем стекле. Мы обнялись.

Снег стал немного сереть и начинал таять, в воздухе чувствовалась приближающаяся весна.

Джон Рид

Я никогда не забуду ту ее улыбку на похоронах одного нашего общего, рано ушедшего знакомого, она тогда, увидев меня, даже не улыбнулась, а просто дала понять, что улыбается, тем более и улыбаться в тот момент было неуместно, но это было как свет, вдруг засиявший издалека, из какой-то неведомой ее глубины…

где ты теперь?…

я ни разу не видел и не чувствовал ничего подобного. Было так странно, но так естественно, что я тогда пришел к тебе, на улицу Джона Рида, сам не знаю зачем, и мы были как два ангела, но из конфессионально-разных лагерей, как два философа из разных школ, мы ни единого раза даже не прикоснулись друг к другу (а так жаль…), это было не нужно тогда, а сейчас я почему-то сказал "жаль. Через почти 10 лет я пришел к тому, о чем ты мне тогда так безнадежно говорила, а я не способен был понять и даже услышать, я сам говорил, и к счастью, тоже безнадежно, ибо я сам опроверг себя за эти годы, теперь вспоминаю твои слова и твою одновременно тонкость и глубину, мне никогда не встречалось в жизни ничего похожего…

Надеюсь ты счастлива? Уверен, ты счастлива! Я, я тоже счастлив по-своему, и ты была первой, кто намекнул, что счастье может быть всегда внутри, не смотря ни на что, и что религия от ума – заблуждение, и ничего кроме горя от него (ума) и от нее (религии) не бывает… наверное, ты и осталась ангелом, в отличии от меня…

Прошло несколько лет, и мы вдруг неожиданно встретились на похоронах нашего друга. Он не выдержал, как мог бы не выдержать и я, и многие из нас каждый в свое роковое время, тогда, когда-то или еще когда-нибудь… Потом прошло еще не знаю, сколько лет, и я пишу о тебе, воспоминая с благодарностью все наши встречи, твою улыбку, все что было в ней и твои слова, и с радостью думаю сейчас – ты где-то есть!.. Просто есть – этого достаточно.

Он вышел на перрон, ступил на незнакомую, но объятую тем же что у него в сердце революционным огнем, землю, раздираемую теми же неупразднимыми противоречиями, злыми страстями и вопросами без ответов.

с интересом оглядывая все вокруг, и вдыхая полной грудью незнакомый мир, он наверное подумал: в России совсем другой воздух, и что-то тревожное ёкнуло у него внутри, как когда читая знаки места и времени, вдруг понимаешь, что не вернешься обратно…

Курю

я сижу на пустой кухне, один, все куда-то ушли, я открыл окно, закурил сигарету, я курю изо всех сил, одну за одной, пытаясь представить ту твою комнату с видом на крыши, наши совместные сигареты, «цыганское курение» передачей дыма рот-в-рот, предрассветные сумерки за которыми тревожной неизвестностью надвигалась «правда жизни» наше расставание, мой отъезд, одиночество и боль… только сигареты, как воспоминание о тебе, как оттяжка исполнения приговора – последнюю сигарету не отдают и не берут, а что если смерть? – пускаю дым, первый, последний, понимаю упоенность безвыходности, еще более упоеенную, чем решения, смотрю в другое окно, на другие крыши, в другое предрассветное небо, потом рассветное небо, потом начало дня… продолжаю сидеть в оцепенении воспоминания – одного единственного, сладкой горечи головной боли, твоих целительных рук и сигаретного дыма улетучивающегося вникуда, в прохладный воздух, в прошлое, постепенное спускание в лед, во тьму памяти…

мы остались там, словно на фото, в навсегда остановленном времени, которого больше нет и не будет – ничего и никогда не повторяется – я тушу окурок, закрываю глаза и делаю еще одно фото на память, но уже откуда-то со стороны, будто я стал теперь облаком, облаком дыма и плыву куда-то глядя на смешные дела несуществующего мира и посмеиваюсь…

Минуты рая

…красота, любовь, рай – это состояния, просто твои состояния, остальное, что говорят про это – вздор! И рай так прост, примитивен – лишь шажок, и он везде, он – все, и ты в этом всем, и даже уже не ты, а это все. И рай – он недостижим, невозможен…

Так было раньше, почти всегда, запросто, бесплатно, всюду, даром! А теперь, сколько здоровья, риска, усилий приходится испытывать и принимать, чтобы только коснуться краюшка того, что когда-то в детстве, юности, молодости было столь доступно, теперь за каждый глоток готов платить, торговаться, как если б кто-то невидимый задавал вопрос: что если это последний…? а ты совсем слегка, всего мгновение подумав, понимаешь и говоришь – я готов! – а зачем все, если не ради этого? Всилу чего держаться за то, что приносит лишь страдания или скуку? – только чтобы искать и ждать счастья!…

Потому пусть летит звонко мелкая монета – я вымениваю минуты, верю иллюзиям, покупаю кусочек фальшивого рая, я так доверчив и наивен… но мне и этого достаточно, чтобы продолжать! Это не приносит разумности и убедительности: зачем продолжать то, что приносит страдание, и так сильно стараться это каждый раз подтверждать?… – может как раз в том и смысл, что в минуты рая ты, как раз-таки готов к продолжению, ты его хочешь, а после – увы… Но ты снова начинаешь стремиться к минутам рая, ждать их как избавления, и снова начинаешь извилистый путь.

Чувства, да, да, чувства – это чувства, состояния – круг замкнулся, лишь шажок, но как его сделать?… – рай и запах жасмина, когда-то их было в избытке, достаточно, чтобы познавать и рай и ад… теперь, сами чувства – уже рай, они стали так редки и мелки…