Текст книги "Юла и якорь. Опыт альтеративной метафизики"
![](/books_files/covers/thumbs_240/yula-i-yakor-opyt-alterativnoy-metafiziki-261671.jpg)
Автор книги: Александр Секацкий
Жанр: Философия, Наука и Образование
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 20 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
7
Мы все еще находимся на стыке эпох и цивилизаций и можем пользоваться обоими порталами. Процесс, который мы наблюдаем сейчас, – это именно процесс расхождения между ними. Целый континент духа под названием «библиосфера» дрейфует в направлении ретро. Мало кто полагает, что он совсем исчезнет из виду, но некоторые сравнения настораживают.
Возьмем, как кажется, близкий случай – фотографию. После появления цифровой электронной фотографии в качестве простейшей повседневной технологии фотопленка и всякие там проявители-закрепители не то чтобы совсем исчезли, но они стали чем-то весьма экзотичным. По сути, они остались лишь в художественной фотографии, в поле эстетического, поскольку эстетическая юрисдикция является последним основанием бытия феноменов после того, как прочие основания исчезли. Сейчас все новые книги имеют первичную цифровую версию, а стать ли им при этом еще и бумажными, определяется дополнительно. Кажется, на грани исчезновения оказались и типографские технологии, позволяющие печатать книги без цифрового оригинал-макета. Если использовать политическую метафору, это означает, что библиосфера потеряла свою независимость и сохраняет (пока) лишь автономию. Сегодня удивляться приходится скорее тому, что бумажная книга все еще востребована, при этом книгоиздатели, как российские, так и зарубежные, говорят, что после десятилетий падения книжная торговля стабилизировалась и продолжает удерживать свою защищаемую нишу. Почему? Попробуем разобраться.
8
Оскудение домашних библиотек стало свершившимся фактом, который при этом не коррелирует с уровнем общей образованности их обладателей. Более того, недавно меня поразил рассказ знакомой о посещении своих провинциальных родственников: «Так вот и живут они как в прошлом веке, тетушка все еще работает в детсадике, дядя на пенсии. Кругом бедность и безнадежность, дом все так же полон книг, тех еще, советских».
Таков образ бедности и социальной депривации, очень даже убедительный. Могли ли представить себе просветители и диссиденты семидесятых, что наличие книг на полках будет значить не близость к духовности, а, например, режим выживания и остановку развития?
Оставим, однако, это утверждение в качестве парадокса, просто согласимся с отсутствием прямой корреляции между объемом личной библиотеки и причастностью, скажем, к ученому сословию. Я сам сохраняю приверженность к библиокосмосу, но готов согласиться и с тем, что такую приверженность назовут сегодня странностью. Бывая в гостях у друзей и коллег, я сталкиваюсь с самыми разными вариантами. Есть те, кто от бумажной литературы практически избавился, те, кто просто перестал покупать и даже заходить в книжные магазины, но есть и непоправимые ценители бумажной (книжной) книги…
И вот я попадаю на квартиру к В. Последний раз я был здесь в незапамятные времена, тогда с книгами было все в порядке: стоял дореволюционный Ибсен, советское издание Джозефа Конрада, Хайдеггер в оригинале и в трех переводах. Ничего этого я теперь не вижу – однако три оставшиеся полочки заполнены книгами, кажется, исключительно новыми. Подхожу посмотреть, и В. дает несколько неожиданные для меня пояснения.
– Как видишь, тут мои вышедшие книги, ну и книги с автографами и дарственными надписями. Остальное теперь здесь, – он показал рукой на стоящий на столе ноутбук и добавил: – Кстати, вот эту последнюю книжку я тебе еще не дарил. Пару месяцев назад вышла.
И тут же вытащил книгу, потратил некоторое время на поиск ручки и недолго думая подписал: «От мэтра киломэтру».
Я подумал, что и у меня ведь есть специальные полки для такого рода книг. Да и у друзей-писателей я замечал нечто подобное… И не в этом ли один из секретов того, что библиосфера уцелела, продолжает существовать и пока не собирается сдавать удерживаемые позиции?
Нужна ли по-прежнему бумажная книга широкому читателю? Тут нет полной очевидности, но зато ясно, что она совершенно точно нужна писателю, самому автору. В этом отношении изданная и занявшая свое место на полке книга не потеряла своей ценности и понятно почему: она долгосрочна и незыблема, как и подобает вкладу в ноосферу. Впрочем, и этот эмпирически подтвержденный факт нуждается в разъяснении. Ведь бумага ветшает и рвется, библиосфера, как уже было сказано, погружается куда-то вслед за Атлантидой, а электронные носители ничему такому не подвержены – ну что может случиться с «цифрой», с последовательностью символов? С тем, что скопировано, разослано, размещено, что в огне не горит и в воде не тонет? И тем не менее автор, делающий ставку на бумажную (книжную) книгу как на ресурс вечности, абсолютно прав. Электронные книги, конечно, не ржавеют, дигитальные последовательности не стираются, не стушевываются от репликаций. Но создаваемые на основе такого субстрата продукты имеют очень короткий период полураспада, который к тому же продолжает сокращаться. Нечто крайне актуальное сегодня, будь то текст или крошечный изоорганизм, исчезнет из фокуса восприятия завтра, а еще через несколько дней уже будет и не найти следов его присутствия. Они, эти посты, будем называть их так, конечно, не тонут, не горят и не ржавеют, они просто выбывают из-под человеческого присмотра – какая, собственно, разница, продолжают ли они как-то существовать вне зоны присмотра, за пределами конуса памяти? Так ли они существуют, как ненаписанный роман, для которого, тем не менее, в языке уже имеется комбинация слов, или как-то иначе? Файлы, погруженные только в электронную среду, воплощают принцип Дж. Беркли – бытие как esse percipi: они существуют, пока воспринимаются, и чем больше временной лаг, отделяющий их от зоны активного восприятия, тем безнадежнее затерялись они в тупике синтетического небытия. С книгами дело обстоит иначе. Вроде бы феноменология одобрит утверждение, что книги существуют, пока их читают. Но вот Гете полагал, что это ты, читатель, существуешь, пока читаешь их и благодаря тому, что читатели читают уже много столетий, и все это время библиосфера отвечала за комплектацию человеческого в человеке.
Еще раз: читатель может этого и не осознавать, но автор понимает, что книга нужна ему хотя бы просто для того, чтобы автором быть, и только когда электронный документ проецируется на бумагу и покрывается обложкой, происходит инициация в авторствование. Дело и до сих пор обстоит так, и пока ты инициацию не прошел, ты, например, «популярный блогер», а не автор в аутентичном модусе его бытия. Тоже, конечно, неплохо, да и заработок повыше, нежели у литератора в классическом смысле. Но что будет завтра с самым популярным сегодня блогером? Библиосфера существует веками, блогосфера – пару десятилетий, но у меня есть подозрение, что количество напрочь исчезнувших из памяти блогеров уже превысило количество позабытых писателей. Чем-то продвинутые блогеры напоминают продвинутых головоногих моллюсков – вот что пишет о них специалист по эволюции нервной системы Сергей Савельев:
«Особое развитие их мозга связано с появлением головных щупалец, которые могут быть дифференцированы по функциям. Эти своеобразные манипуляторы требуют для своего управления развитого мозга. Обладая развитыми щупальцами, головоногие могут прекрасно различать предметы на ощупь, вырабатывать устойчивые навыки и надолго запоминать полученный опыт. У них прекрасно развита исследовательская деятельность. Они сами обучаются открывать банки, отвинчивать крышки, открывать двери и совершать многие другие антропоморфные действия, привыкают к экспериментаторам, узнают их индивидуально, умеют бесцельно играть с предметами и решать многоступенчатые задачи.
Головоногие моллюски давно бы стали безусловными интеллектуальными лидерами нашей водянистой планеты, но природа сыграла с ними довольно злую шутку. Наградив их развитым ассоциативным мозгом, сверхэффективными манипуляторами, осязанием, хеморецепторами и зрением, она лишила их времени – главного условия для накопления индивидуального опыта. Головоногие моллюски живут очень недолго, обычно не более трех лет. Кроме того, большая часть видов этой группы моноцикличны: они рождаются, растут, один раз размножаются и погибают. Продолжительность жизни в один год ограничивает реализацию интеллектуальных возможностей головоногих. Живи они подольше, и приматов могло бы не быть, а сушу осваивали бы каракатицы в скафандрах»[110]110
Савельев С. Происхождение мозга. М., 2005. С. 159.
[Закрыть].
Что ж, прекрасное определение популярных блогеров и продвинутых пользователей: «каракатицы в скафандрах». Завоюют ли они новую сушу по мере того, как континент Библиосфера медленно погружается в воды забвения? Время тут и вправду решающий параметр. Ведь все сетевые авторитеты «моноцикличны»: они где-то рождаются, проделывают свой стремительный зигзагообразный путь к бытию-в-признанности, обретают свою минуту славы и неведомо куда исчезают. Что же касается писателей книжных книг, то иногда кажется, что самые позабытые из них всего лишь подзабыты…
9
Но одной только воли автора мало для поддержания мира бумажной книги. Еще живо поколение, для которого чтение неотделимо от перелистывания бумажных страниц. Пожалуй что, в России оно отличается особым упорством и стойкостью. Однако поколение, для которого первичным и естественным является вход в чтение через электронное устройство, уверенно захватывает культурные и социальные высоты. У многих его представителей нет дома книг – и их уж точно нет в качестве пищи духовной и хлеба насущного; следующее, только вступающее в жизнь поколение, является еще более радикальным. Следует ли отсюда, что судьба библиосферы предопределена?
Что ж, и с бумажной книгой может случиться то же, что с фотопленкой. В порядке отступления хочется привести совсем недавнюю историю
10
Книга и пандемия: очередное изгнание книг
Оно случилось в год тотального карантина: из питерских кафе вдруг исчезли все книги, которые прежде лежали и стояли на специальных полочках или просто на подоконниках. С этим я столкнулся прямо-таки в архетипической форме. Вот я сижу в кафе «Чайникофф», заказав, как обычно, чайник черного чая и собираясь записать кое-какие утренние размышления. И вот я вижу, что мужчина с соседнего столика подходит к подоконнику и кладет туда несколько книг. Прежде, до карантина, там всегда лежали книги, их брали, читали, возвращали, оставляли свои.
– Уберите немедленно! Это же источник заразы, – требует бармен и посетители столь же осуждающе смотрят на незадачливого книголюба.
– Да я их тут брал… почитать… еще до всяких событий.
– А теперь все. Запрещено.
Посетитель пожал плечами и сложил книги в свой портфель. У меня в голове вновь прозвучала фраза бармена: «Уберите немедленно книги! Это источник заразы!» Что ж, в каком-то смысле, услышав такое, начинаешь понимать, что фантазия Брэдбери и его подражателей отдыхает. Да, история с сожжением книг повторялась неоднократно. Их несли в руках к костру или топке, испытывая самые разные чувства. Но теперь господствующим чувством было одно: в книгах зараза. К ним нельзя даже прикасаться. К этому времени отсутствие маски уже не вызывало особых возражений: ну пусть себе болтается на шее, а вот книги… Можно сделать двоякий вывод:
1) Кажется, что бумажные или, собственно, книжные книги олицетворяют обанкротившееся прошлое и людей из прошлого, живущих сейчас: это они довели планету в том числе и до коронавируса. Они и эти их дурацкие книжки, которые они использовали вместо настоящих электронных источников. Протест против карантина странным образом трансформировался в решительный, созвучный призыв: «Книги – долой!»
2) Если считать, что коронавирус не внес ничего экзистенциально нового, а лишь способствовал выявлению и торжеству некоторых уже имевшихся тенденций, то и неприязнь (назовем ее так), несомненно, была среди них, среди этих тенденций. Опять почему-то вспомнилось замечание моей знакомой: «Живут совсем убого: представь себе, квартира вся заставлена книгами – теми еще книгами…»
11
Но выводы делать рано: даже флуктуации слишком человеческого плохо предсказуемы, и уж тем более свободная поступь духа. Можно вспомнить недавнее и совсем неожиданное событие в сфере досуга: в самый разгар эпохи электронных игр, в период, так сказать, всевластия геймеров молодежь вдруг увлеклась обычными настольными играми, почти не отличающимися от тех, в которые играли до появления персональных компьютеров и игровых приставок. Играющие точно так же садятся за стол, бросают кубик, я узнаю некоторые реплики, они повторяются буквально – а электронный альтернативный мир в это время отдыхает.
Далее. Актуализованный электронный доступ, в сущности, угасает с выключением вайфая – и пребывание за пределами читаемого материала, так сказать «при темном экране», отсутствует. Но такая потребность духа существует, и она отчасти реализована в сериалах. Как раз телесериал, а не электронный текст чем-то напоминает прежнюю книгу, читаемую не в один присест: ожидание следующей серии, как бы сохраняющееся общение с героями, ретроспективное изменение общей оценки от серии к серии – это действительно может служить неким аналогом эмбриогенеза чтения, напоминанием о тех возможностях, которые дает погружение в библиосферу.
Но этот аналог как раз и визуализирует различие модусов бытия. Книга предоставляет веер сквозных и круговых отсылок, поскольку чтение, как уже отмечалось, обладает большей свободой скоростей и связываний, нежели просмотр фильма, время которого ориентировано на внутреннюю принудительность. И переход от сериала к книге, причем в поисках более качественного наслаждения, вполне возможен как переход от герметичной электронной игры к открытым и многополярным настольным играм.
То есть библиосфера не нуждается в снисхождении. Она ждет восхождения и обещает награду – а это дает основания для оптимизма. Как там, в песне Никитиных на слова Левитанского:
– Вы полагаете, все это будет носиться?
– Я полагаю, что все это следует шить.
Любой преподаватель вуза может отличить (хотя не всегда может объяснить как) и на экзамене, и на семинаре «книжный» шлейф знания от электронного. И предпочтет первый. Почему же должно быть иначе в рамках полномасштабного человеческого общения?
Публичка: из личной хроники
* * *
Публичка – так называли ленинградскую, а затем и петербургскую публичную библиотеку всю вторую половину XX века. И была она… нет, не оплотом свободы, на эту роль, быть может, больше подходил расположенный неподалеку от нее «Сайгон», а Публичка, или просто Библиотека, была суверенным оазисом духа, то есть нишей, где шло свое время, и шло оно по-своему. Что там делали? Там, конечно, читали книги – но это занятие, которому уж точно не подходит эпитет «всего-навсего».
Чтение книги, совместное чтение книг, работа над книгой – не такие уж замысловатые занятия, но в каком-то смысле они воплощают экзистенциальный выбор. Выбор, впрочем, замаскированный, ведь о нем умалчивает универсальная концовка сказок, являющаяся кратким конспектом остальной, после-сказочной жизни: «Стали жить-поживать да добра наживать». А ведь есть альтернатива: «Стали жить-поживать да книжки читать». Не будем сейчас задаваться вопросом, что лучше, и даже, что достойнее. Скажем честно: как правило, одно из двух, ибо совместимость проблематична, а совершенство редко. И поздняя советская цивилизация в значительной мере сделала свой выбор в пользу второго варианта: возможно, это была ее лучшая черта, но это же, скорее всего, и усилило ее беззащитность.
Итак, Библиотека на моей памяти, пока я был ее читателем, существовала как суверенный оазис духа. Возможно, это чересчур пафосные слова, и они нуждаются в приземлении. Допустим, на дворе 1977 год. Получив контрольный листок, миновав лестницы и коридоры, мы попадаем в читальные залы. А там – уходящие вверх до уровня третьего этажа стеллажи и более человеческие полки-стеллажи открытого доступа. И столы – в каждом зале несколько сотен, и на каждом лампа. Свободное место удавалось отыскать не всегда, тем более стол, который был бы свободен целиком, – они был рассчитаны на двух читателей, и частенько ты обретал на несколько часов соседа по чтению – или соседку. И трудно было удержаться, чтобы искоса не взглянуть на книги друг друга, а когда сосед отлучался – в столовую, в курилку, прогуляться по коридорам, то ознакомиться с его книгами более внимательно, быть может, взять на заметку…
* * *
Всеобщая вовлеченность в чтение создавала какой-то невоспроизводимый фон, и в него можно было погружаться каждый день. Больше нигде и никогда я ни с чем подобным не сталкивался. Атмосфера научных и всяких прочих конференций с их очередностью докладов – совершенно не то, там в качестве фона прослушивается лишь мучительное нетерпение следующих докладчиков и волнение перед трибуной. А сегодняшние онлайн-конференции вообще совсем из другой оперы.
Возникавшее в Библиотеке ощущение очень напоминало популярный тогда «Солярис», скорее именно Лема, чем Тарковского: каждый читал и размышлял о своем, однако общий ритмический рисунок, чрезвычайно медленный, но плавно поднимающий тебя вверх, если удается оседлать волну, позволял интенсифицировать собственную мысль. И еще смывал усталость: в залах действительно сидели подолгу, провести часа четыре за священнодействием чтения было обычным делом.
Помню, я поделился этими наблюдениями со своим тогдашним приятелем, аспирантом психфака, думая, что он отмахнется от мистики, – не тут-то было. Выслушав меня, он помолчал и неожиданно сказал:
– Ты прав, но ты недоговариваешь. А я вот заметил, что в этом Солярисе читальных залов мысли воруют. У меня за полгода три идеи сперли. Теперь, если мне приходит в голову идея, когда я читаю что-то в Публичке, я стараюсь потом, перед уходом, стереть ее из атмосферы.
Не зная, что сказать, я посоветовал ему переходить в атаку и самому присмотреться к перспективным витающим мыслям. Не знаю, принял ли он совет всерьез, но сейчас профессорствует где-то в Канаде.
Сам я считаю себя человеком неприхотливым с точки зрения условий чтения, обдумывания и письма: могу читать и писать в маршрутке, на подоконнике, при включенном телевизоре – и все же читальные залы Публички были особым, уникальным модусом бытия. Некоторые цитаты и просто впечатления от прочитанных там книг сохранили легкую привязку к месту, где это читалось. «Закат Европы» Шпенглера был прочитан в три приема (в 1977 году это было нелегко), и я помню все три стола, на которых лежал тогда томик, помню и соседей по чтению, это вообще отдельная тема.
Но один эпизод с соседским чтением все же можно поведать. В один прекрасный день я обратил внимание на впервые появившегося читателя зала социально-экономической литературы. Я тогда был студентом, и это тоже отдельная история, поскольку право на читательский билет имели лишь обладатели дипломов о высшем образовании, ходил в Библиотеку уже больше года, и понятно, что некоторые читатели примелькались. Запомнить всех было, конечно, не реально, но этого читателя, напротив, нельзя было не запомнить. Ему явно не было еще и сорока, и он сидел, рассеянно глядя куда-то в пространство. На столе лежали две книги и листы бумаги для записей. Никогда я еще не видел такого осмысленного и вдумчивого лица: высокий открытый лоб, глаза, выражавшие… трудно найти подходящее слово – что-то вроде фатализма и всепрощения одновременно, небольшая бородка, совсем не характерная для тех времен. Словом, это было лицо мыслителя: так должен был бы выглядеть Кант, Гегель – ну или Бергсон… Он стал появляться чуть ли не каждый день, и когда я обратил на него внимание своего друга Р., тот покачал головой: «Ну, может быть, академик. Или будущий академик».
Человек этот исправно холил в Публичку около двух месяцев: мы встречались в кафетерии, на лестнице, в читальных залах, и на его столе все время лежали одни и те же две книги. Он то задумчиво листал их, то глубоко погружался в чтение, иногда что-то записывал и даже рисовал.
По правде говоря, мне очень хотелось знать, что же читает этот мыслитель-академик. Заговорить с ним я не решался, да и не принято это было в Библиотеке, даже непосредственные, за одним столом сидящие соседи по чтению редко знакомились друг с другом.
И все же недели через две случай представился. Мне достался стол поблизости, через проход, когда я пришел, мыслитель уже сидел за столом, как всегда, глубоко погруженный в свои мысли. Я решил, что сегодня наконец удовлетворю свое любопытство, но ждать пришлось еще часа полтора. И когда академик все-таки встал и пошел (к счастью, не сдавать книги, как я опасался, а просто прогуляться), я, выждав некоторое время, подошел к столу и открыв лежавшую сверху книгу. Она действительно была издана в 1932 году и называлась «Вентили и задвижки малогабаритных газовых котельных: правила эксплуатации».
Целую минуту, не веря своим глазам, я вчитывался в этот заголовок. На разложенных листах бумаги были какие-то рисунки и чертежи, несомненно посвященные вентилям и задвижкам. Вот значит, над чем размышлял мыслитель все это время! Вот какова была его одна, но пламенная страсть, та самая, когда русскому человеку не злата и серебра надобно, а надобно мысль разрешить…
Что ж, я был потрясен, и полученное мною просветление, настоящее сатори или кеншо, до сих пор остается в ряду самых ярких озарений, оно послужило для многочисленных выводов и даже содействовало изменению некоторых жизненных установок. Но осталась и тайна: как же называлась вторая книга? И я все еще иногда корю себя за то, что этого так и не узнал. А утешаю тем, что всех тайн в жизни не разгадать…
* * *
Между тем разнообразие орбит чтения составляло немалую часть притягательности Библиотеки. Создавалось ощущение, что вдумчивые читатели, сменяя друг друга, держали за хвост все совокупное знание ноосферы. То есть наука как таковая, история, эрудиция представали в виде многомерных небес, заполненных воздушными шариками всех цветов и размеров. Эти шарики то обособлялись, то поглощали друг друга, и никто не мог бы окинуть их единым взором. Даже Бог, в распоряжении которого только истина и которому, следовательно, неведомы бесчисленные степени заблуждений. Но все шарики, и огромные, и самые крохотные, имели свисающие ниточки-хвосты; Библиотека и нужна была для того, чтобы ее читатели, передавая эстафету друг другу, удерживали шарики на ниточках, предотвращая их разлет…
Кстати, среди многочисленных событий, случившихся с тех пор, когда Публичка была полна читателей, произошло и такое: ниточки были вынуты из человеческих рук. Шарики теперь связаны в поисковиках, связаны как big data, а этот отчужденный способ связи не генерирует эффекта Соляриса, пульсирующего, мыслящего океана. Не то чтобы с этой планетой пропала связь, в каком-то смысле она даже окрепла, но исчезла возможность воссоздавать Солярис в человекоразмерном режиме. Для этого нужно, например, совместно читать разные книги в пределах видимости друг друга – и, наверное, что-то еще. Кажется, в истории человеческой культуры не было ни одного великого прорыва, за который не пришлось заплатить налог, связанный с полной или частичной утратой прежнего модуса бытия. Налог, заплаченный за утрату необходимости публичного чтения, чтения в пространстве, заполненном такими же читателями, кажется мне довольно значительным.
Я скучаю и по обрывкам речей, звучавших в тех коридорах, в столовой, в кафетерии, в курилке. Их содержание было всегда непредсказуемо, а явление внезапно: то о чешском кукольном театре, то о некромантии кельтов в отличие от культа вуду, о сверхпроводимости при обычных температурах, о судьбах России; и, конечно, бесчисленные вариации на тему того, как и почему некий Иван Иванович поссорился с Иваном Никифоровичем.
Как раз тогда я понял, что быть невольным свидетелем продолжительных чужих бесед, которые не о тебе и не о твоем, чрезвычайно тягостно (современный мир мобильной связи уже выработал кое-какую технику безопасности в этом отношении, включая умение «в упор не слушать»), но совсем иное дело – случайные выдирки, короткие фрагменты без начала и конца, случайно выхваченные реплики – они прекрасная подкормка для фонового любопытства, они как раз имитируют шум океана у самой поверхности, и даже соленые брызги этого шума, и Публичка была непревзойденным источником таких брызг. Вот несколько – извлеченных из отрывков:
– Немецкая философия развилась не только благодаря немецким глаголам, которые мгновенно превращаются в существительные с помощью артикля и прописной буквы. Сами их важнейшие означающие достаточно безумны: например, местоимение Sie означает и «Вы», и «она», и «они». Представляешь? Это же кем надо быть, чтобы не придумать для этого отдельных слов? Но в награду за безумие немцы обрели лучшую в мире философию…
Это говорил человек в зеленом свитере своей спутнице, когда я обогнал их в длинном коридоре…
– И хочешь знать, чем решаются все их проблемы? Буквально все, начиная с Гильберта и до современных ребят из Утрехта?
– Чем же?
– Ты не поверишь! Топологическим преобразованием четвертого уровня!
– Ух-ты, не может быть…
Это из диалога у стенда новых поступлений. А сразу после этого у следующего стенда:
– Между прочим, здесь в генеральном каталоге на фамилию Рабинович приходится больше ящичков, чем на фамилию Иванов…
Не все, конечно, выдирки были такими колоритными, и лишь совсем малая часть из них запомнилась. Но и они были неотъемлемой частью ауры Библиотеки наряду с тишиной читальных залов. Потоки руморологии в коридорах прекрасно обрамляли эту тишину. Я потому и любил ходить туда один, чтобы не смешивать жанры, к тому же хватало знакомых и среди завсегдатаев, с ними всегда можно было перекинуться парой слов: Стас Савицкий, Андрей Крусанов и еще немало имен, которые сейчас ничего никому не скажут… Да и библиограф Никита Елисеев чего стоил – настоящий артист своего дела…
* * *
Свой вклад в жизнь Публички внесли девяностые – скорее, они заставили удивляться стойкости этого оазиса. Вроде бы всюду царила разруха – в домах, на рабочих местах, в мыслях, – но не в разговорах обитателей Публички. Где-то в середине девяностых завсегдатай Библиотеки и мой знакомый Т. позвал меня в курилку – одно из самых вдохновляющих мест обитаемой библиотеки: сколько мыслей там было обдумано, да и планов составлено немало. Т. достал из кармана пачку хороших сигарет (наверное, потому и пригласил), мы закурили. После некоторой паузы Т. спросил:
– А ты заметил, как обносились профессора?
Заметить это было нетрудно. Годами знакомые лица, да и незнакомые, но относящиеся к привычному контингенту, – еще совсем недавно они принадлежали к социально благополучной прослойке общества: кожаные портфели (сдаваемые на входе), приличные пиджаки, обувь – новая и недешевая. Теперь вроде бы и вещи те же самые, но ведь семь лет прошло, а они те же самые. В столовой частенько берут только чай, иногда по-пижонски, с лимоном, и разворачивают что-то принесенное с собой. А как раз сегодня, проходя мимо одного из столов, за которым сидел профессор соседнего факультета, рядом с увесистым томиком И. И. Срезневского я обратил внимание на перемотанную изолентой шариковую ручку. Впервые в Публичке я увидел такое – так что профессора и вправду пообносились. Но почему-то я ответил Т.:
– Да ладно, ты на себя посмотри.
Он, однако, вместо этого посмотрел на меня – и улыбнулся. Как и я. После этого мы смеялись минут пять, благо что других читателей в курилке в тот момент не было. А рядом, по Невскому, уже ездили мерсы и бумеры.
* * *
Как бы там ни было, но в годы разрухи Библиотека устояла. Ее катастрофа произошла уже в двухтысячные. Внешне вроде бы ничего и не случилось, даже наоборот, наряду с прежним зданием Публичка (она теперь РНБ!) получила и новое, у парка Победы – но пустуют оба. Библиотека перестала быть храмом совместного чтения. Тому способствовало слишком много причин – от персональных компьютеров и наступления эры интернета до ликвидации курилок, так что тот, прежний формат остался в прошлом. Но возникает вопрос: а можно ли как-нибудь к нему, к осмысленному существованию библиотеки, вернуться? Я не раз задумывался о этом, учитывая, что та же участь постигла и другие традиционные заведения культуры. Набросал даже небольшую заметку, оставшуюся неопубликованной. Вот она.
Перспектива музеев
Далеко в прошлом остались знаменитые придыхания музейных хранителей «В греческом зале, в греческом зале!..». Сегодня музей находится в точке существования, которая противоположна его замыслу: он встроен в процесс демократизации искусства и едва ли не возглавил список тех, кто реализует культуру с доставкой на дом. Музей на электронных носителях, музеи, выдвинутые в интернет так, что их еще остающиеся здесь части едва ли не лишаются всякого смысла… Музеи, добровольно уподобляющие себя шоу-площадкам – и все это подается как насущное требование современности. Что ж, дальше уже «осовремениваться» некуда, реформа правописания дошла до принципа «Как слышится, так и пишется», упразднив тем самым само правописание.
Что же в такой ситуации делать музею, какова его действительная перспектива? Допустим, публика не балует музей посещением или делает это только с целью отметиться в своей причастности к списку достопримечательностей. Как быть?
А вот как – брать пример со священника. Служба в церкви идет независимо от того, сколько там сейчас прихожан: даже если их нет вообще, служение все-таки совершается, и притом не на холостом ходу, а под знаком вечности. В этом сила и могущество церкви.
Настала пора реализовать изначальную метафору: «Музей – это храм памяти и храм искусства», и отказаться от унизительной гонки за каждым прохожим в попытке «впарить» ему искусство, отказаться от поддержки рокового для музея проекта «Культура с доставкой на дом». То есть сами по себе эти формы должны существовать, но они не должны отменять священную литургию ежедневной музейной службы. Это можно представить себе так: в положенное время служитель музея обходит вверенную ему экспозицию, останавливаясь у каждого экспоната и произнося какие-нибудь слова, может быть, просто называя по имени «единицу хранения», которая тем самым, в отличие от просто вещи, будет вещью поименованной, вещью хранимой. Если есть посетители (прихожане в отличие от прохожих) или если того требует чин службы – по случаю юбилейной даты, годовщины или других оснований для поминовения, – следует подробный рассказ. Не будем забывать, что ведь и в церкви есть регулярные службы и есть требы – подобное разделение отлично подошло бы и для музея, вдохнуло бы новую жизнь в запылившиеся закрома.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?