Текст книги "Любовь олигархов. Быль и небылицы"

Расстались совсем прохладно.

Весь день Петя часто вспоминал прошлую ночь. В конце дня отпросился с работы пораньше. Приехал в институт и зашел на кафедру. Но ему сказали, что Нарусиной сегодня не будет. Сначала Петя растерялся, но затем нашёл парня, с которым говорил раньше и попросил узнать адрес Нарусиной. Парень выпучил глаза:

– Откуда возьму?

– Нужно, слушай. Понимаешь, оказалось, в зачетке забыла она расписаться, – придумал Петя. – А надо. Знаешь, посмотри в профсоюзных бумагах, там адрес должен быть.

Лицо парня прояснилось, он пробормотал:

– Верно, момент, – и ушёл.

Нарусина жила в центре, недалеко от метро «Тургеневская». Петя проехал несколько остановок и сошёл у Казарменного переулка. Спросил, как найти нужную улицу.

Узкий, кривой тротуар вел к её дому. Прохожих было мало, да и все какие-то домашние на вид: семилетний пацан с исцарапанными худыми ногами, потрепанные шортики и майка, пенсионер в белой панамке. Запыленные окна первого этажа почти заглядывали в лицо: за тусклыми стеклами – занавески, комнатные цветы. Кругом царил сонный городской быт кривого переулка с детскими колясками во дворах и ленью теплого вечера. Дом, в котором жила Нарусина, был старинный, из красного кирпича, с широкой лестницей из полустёртых ступеней. У двери её квартиры Петя неожиданно разволновался, не сразу нажал кнопку звонка – дома никого не оказалось.

Разочарованно вышел во двор, бесцельно направился закоулками проходного двора. За углом двухэтажного дома почти столкнулся с Верой Михайловной. Рядом с ней шла борзая, понуро свесив вытянутую узкую морду.

– Здрасти, – смутившись от неожиданности сказал Петя.

– Добрый вечер, – проговорила Нарусина.

– Вера Михайловна… – начал Петя, не зная, как объяснить своё появление.

– Зовите меня Верой, – велела она. – В конце концов я всего года на четыре старше.

– Как вашу собаку зовут? – спросил Петя.

– Облиза.

– Смешно.

– Ничуть. Её так отец назвал. Маленькой была такая кокетливая, чистюля.

– Ваш отец охотится с ней?

– Раньше… Он погиб в экспедиции.

– Извините. – Пете стало неловко, как бы оправдываясь, он добавил: – У нас с братом тоже отца нет. Вернее, он есть, но…

– А я, вот, – она кивнула на собаку. – С ней мы живём. Мама у нас красивая, она вышла замуж.

– Вы тоже красивая.

– К сожалению.

– Почему? – удивился Петя.

– Вы этого не поймёте.

Петя ждал, что она добавит что-то, но Нарусина шла молча, покачивая кончиком поводка. Рядом, понуро свесив голову, брела собака, усталая и вялая. На Петю борзые всегда производили странное впечатление формой своего тела: неудобное, противоестественное, будто сплющили двумя плоскостями, а ноги свисают. Не верилось, что они могут быстро бегать. Спросил он этом Веру Михайловну. Она засмеялась.

– Да, по виду не скажешь. Вы даже не знаете, на что способна страсть. Видела как-то, отец однажды взял на охоту. Мне кажется, эти собаки силы хранят до самого главного момента, а потом в миг отдают. – Лицо Нарусиной осветилось, сразу исчезла тень усталости. – Я тоже папе сказала, что не верю в Облизу. А он из ружья выстрелил. Я чуть не упала от страха, а Облиза так завизжала – счастливо, по сумасшедшему. Носиться стала вокруг нас. В её голосе такая радость была.

Собака повернула к хозяйке голову, глянула унылыми глазами. Вера Михайловна провела ласково рукой по голове и шее собаки.

– Ну что, Лиза-Облиза грустишь? Потом заяц какой-то дурной выскочил. Как мы на него набрели? Облиза не с лаем, а с хохотом каким-то истерическим – за ним. Даже страшно было смотреть на неё. А я испугалась, что с зайцем станет. Долго ждали её, иногда лай слышали. А пришла, легла, и вид такой – вот-вот умрёт.

– А вы замужем были? – спросил Петя.

– Нет. – Она помолчала. – Хотя один раз что-то похожее было. Думала из дома убежать. С ума сошла. А потом всё прошло, оказалось, довольно обычно. Странно даже.

– Чего странного? Сейчас так сплошь и рядом, – заметил Петя. – Может, так и надо? Разве знаешь наперед.

– Меня это не касается, – как-то брезгливо поторопилась сказать Нарусина. – Мне пора, Петя, вы идите.

Петя не посмел навязываться, хотя подмывало дойти с ней до подъезда, там обнять насильно, поцеловать, войти в квартиру. Но он стоял на месте, смотрел, как удаляется Вера, а рядом шла, виляя сплющенным задом, борзая.

В субботу пришел днем, позвонил в квартиру, но её не было, только за дверью несколько раз тявкнула Облиза. Петя тихо позвал её, слышно было, как медленно простучали по полу когти, в углу двери внизу раздалось сопение, потом Облиза ещё раз тявкнула.

От нечего делать Петя пошёл бродить по городу. Через какое-то время набрёл на музей народов Востока, зашёл туда на выставку японской гравюры. Петя слонялся по тихим зальчикам, смотрел на девиц, переходивших от картины к картине. Одеты они были модно и по-летнему полуобнажено. Хотелось их трогать, целовать нежные плечи. Но пропускал девушек мимо, не реагировал на быстрые взгляды. В одной из комнат чуть не споткнулся – прямо на него с картины смотрела Нарусина. Её лицо, тёмные глаза, овальные упругие щёки, только чужими были странная причёска, слишком пышная, длинные спицы в волосах и ворот кимоно. На гравюре – вязь иероглифов, а рядом – листочек с переводом. Петя прочила:

 
«Звезду, скользящую в глубинах мрака,
Где не найти ни образа, ни знака, —
Ты знаешь ли?»
 

Петя снова взглянул на лицо японки. Она походила на статуэтку из нежного фарфора, было в ней что-то по-детски беспомощное, беззащитное. «Нет, конечно, Вера, – подумал Петя, – совсем другая. Уж глаза-то совершенно другие». Он дочитал стихотворение:

 
«И первый звук в нетронутой тиши,
Дрожанье струн девической души, —
Ты знаешь ли его?»
 

«Чепуха, – решил Петя, – поэтические слюни. Всё гораздо проще». Но когда выходил из прохладного сумрака музея в душный воздух полдня, повторил про себя: «Дрожанье струн девической души…»

Петя спустился в метро и скоро снова медленно шёл по той же кривой улочке, думая о тех странных ощущениях, что последнее время одолевали его: не мог объяснить себе, зачем приезжает сюда, когда можно всё гораздо быстрее и проще, стоит лишь кликнуть. Неожиданно, перед самым носом из пыльного двора вылетел знакомый студент с пятого курса Славка. Фамилию его не знал.

– Ты как тут? – спросил он.

– Случайно, – замялся Петя. – В музее сегодня был. Интересно, японская гравюра.

– А-а, мура, – отмахнулся Славка. В руке он держал спортивную сумку, весь был напружиненный, сильные мускулистые руки, мощная грудь распирала безрукавку. – Меня одна затащила на какую-то выставку – скучища такая. Я, вот, на тренировку, скоро кубок.

– Слушай, – сказал Петя, – я тут видел с кафедры материалов Нарусину. Она что, живет здесь?

– Верка что ли? Живёт, в соседнем доме. – Славка махнул рукой. – Чего, понравилась? – Славка ухмыльнулся.

– Просто увидел, – Петя пожал плечами.

– Да, красивая, – сказал Славка. Они уже прошли переулок и двигались к трамвайной остановке. – Но, знаешь, чокнутая. Как батя ее погиб в экспедиции, так, не иначе, повредилась. Я тут пытался подкатиться, а она мне про их семейную жизнь рассказывать, Знаешь, говорит, Славик, он ведь из-за денег погиб. Я её обнял, а она: ты меня не жалей, я сама справлюсь. Так повздыхал я, посочувствовал и отвалил ни с чем. И тебе не советую.

– Да я просто спросил.

– И я просто, – подмигнул Славка. – А мамаша у неё точно – стерва. Из того соки выжала, а теперь ещё кого-то подцепила, приезжали как-то на «Мерсе» – вся в фирме… Да! Верку мы со школы ещё звали мамзель Нана. – Славка засмеялся. – Ну, тебе куда? Я до метро.

Петя сказал, что ему в другую сторону, посадил Славку в трамвай, а сам пошёл обратно.

Дверь опять не открыли, пару раз тявкнула Облиза.

Заехал к матери, долго сидел в кресле, хотел поговорить с ней, но в доме не затихала работа. Мать постоянно двигалась между кухней и детской, по пути спросит, как дела, а сама уже слушает, что ей кричит из кухни невестка, а там двойняшки хором запищали или Ксения пристанет с куклой – бантик развязался. Петя хотел уже уходить, но тут мать села рядом на стул, вздохнула облегчённо и оглядела внимательно сына.

– С тобой что-то происходит, случилось что? – спросила она.

– Да нет, – Петя помялся. – Слушай, мать, почему вы с отцом разошлись?

– Что это ты спохватился? – Она попыталась улыбнуться. – Столько лет прошло.

Петя пожал плечами, ничего не сказал и продолжал смотреть на мать. Она долго молчала, улыбка сошла с лица.

– Не знаю… – Она поморщилась болезненно. – Так и остались мы чужие. Он из брони какой-то, сострадания не было.

– А разве нужно?

– Когда очень долго живешь, нужно.

– Не понимаю.

– Твое время не пришло. От того и беспокоюсь за тебя, чтобы глупостей не наделал. Человек – очень хрупок. Можно умереть от равнодушия, незаметно.

– Неправда. – Петя нахмурился. – Вот Васька из соседнего подъезда алкаш. Ему хоть бы что.

Мать отрицательно покачала головой:

– Допился. Месяц назад нашли на балконе. Несколько дней пролежал скрюченный.

Петя помнил, как однажды в вечерней полутьме, с год назад – как только вклинивается в память подобное – Васька сиплым голосом кричал своей матери, стоявшей на балконе: «Мам, через полчаса приду, пожарь колбаски». И столько было в его голосе сладострастия голодного человека, что Васькина мать, измученная вконец двумя сыновьями алкоголиками, ответила чуть не плача от радости: «Хорошо, сынок». Больно было помнить подслушанное откровение двух безнадежных людей, которые ещё надеются, чему-то радуются. А ничего уже не могло быть, кроме скрюченного тела на балконе.

– У тебя есть телефон отца? – спросил Петя. – Дай мне.

Приехав к себе, Петя долго сидел на диване, соображал, что он скажет отцу. До этого, можно считать, он и не вспоминал об отце. Тот иногда выплывал незаметно, посторонне, были подарки, ненужные разговоры. Последние годы, стал вроде бы и совсем лишним. И Петя чувствовал неловкость своего интереса к отцу, не хватало решимости набрать его номер.

У телефона оказался отец, и Петя с облегчением вздохнул и назвался. Неожиданно отец расчувствовался, заторопился, стал благодарить за звонок. Петя ответил, что с учебой нормально, сессию сдал. Потом он помялся и спросил, почему они развелись.

– Я вас очень любил, – ответил отец, – и сейчас. Но ссорились мы, с мамой-то. Вот так.

– Пап, скажи, – Петя помедлил. – Как можно с одной женщиной всю жизнь прожить?

– Я сам не очень… понимаю, – отец стеснительно хихикнул. – Но ты не думай, что расстаться легче. Сколько времени прошло, а всё болит. Знаю, что лучше так, а вот чуть вспомню – и довольно тоскливо.

– Ну, так это ведь мама, – сказал Петя, вспомнив, как легко забыл своих подруг. – С другими-то иначе.

Отец засмеялся снисходительно.

– Это для тебя она – мать, и другой никогда не будет. А для меня иначе. Тут другое дело. Как бы мы не были, ну, чужими что ли в начале, а всё равно что-нибудь да зацепит, вклинится, да так, что потом не оторвёшь. Понимаешь?

– Не очень.

– Ну, может, позднее разберёшься.

После разговора с отцом Петя вспомнил Мозгалёву и сразу решил, что она вряд ли объяснила бы, в чём тут дело. Она иногда при встречах в институте издали улыбалась ему многозначительно, с подтекстом и довольно откровенным. Петя медленно перебрал в уме подружек, перебывавших у него с февраля. Решил, что если и звонить, то Жене: она – единственная, казалось ему, могла что-то сказать.

Она была дома. Обрадовалась, как будто не было почти трехмесячного разрыва. Петя даже отнёс её радость на счёт своей неотразимости.

– Куда ты пропал? – спросила она, будто не понимала.

– Да так, дела всякие, – отговорился Петя. – А у тебя что, с тех пор никого не было?

Она долго молчала, потом сказала серьёзно:

– Нет.

– Ну и зря. Я ведь не запрещал.

– А мне никто не нужен… кроме тебя.

– А почему?

Она снова долго не отвечала, потом сказала обречённо:

– Я однолюб.

– Придумала тоже.

– Нет, просто я без тебя не могу, – сказала она жалобно.

Петя не знал, что сказать.

– А если мне другая понравится, тогда что?

– Не знаю.

Голос её дрогнул, Петя почувствовал, как безмерно жалко стало эту девчонку. Он вспомнил её нежноё податливое тело, беззащитно зябнущее, стоило лишь ненадолго оставить её одну, глаза с постоянным ожиданием в глубине.

– Да, – промычал он в трубку. – Ты в самом деле не можешь иначе?

– Не могу, – Женя едва лепетала.

– Ну, знаешь… ты не отчаивайся особенно. – Петя не понимал, как её утешить. – Может, образуется.

– Петя, – выдохнула она. – Ты… меня любишь?

– Конечно, всегда, – соврал Петя, и ему стало стыдно, а сказать правду не мог. Неожиданно добавил: – Но, ты знаешь, я тут полюбил одну женщину, так получилось. – Эти слова прозвучали для него странно и необычно, словно он открыл в себе нечто непонятное.

– Я боялась этого, – голос её прозвучал безнадёжно. – А она тебя любит?

– По-моему, нет.

– Ты очень мучаешься?

– Да. – Петя ощутил, как спала с души тяжесть, едва он пожаловался.

– Я понимаю тебя.

В воскресение дверь открыла Нарусина. Вера смутилась, может, потому и не прогнала сразу, а неуверенным движением руки пригласила войти. Петя остановился в прихожей, не знал, что сказать, увидел, как её лицо нахмурилось.

– А я вчера не застал вас, Вера, – сказал он.

– Не надо вам ходить. – Нарусина отвернулась.

– Я на выставке был, решил зайти. – Он запнулся: Там гравюра японская. Ваш портрет нашёл.

Брови её легко вспорхнули, она снова смотрели на него, и у Петя сладко замерло сердце. Он снова видел яркие лепестки губ, полные щеки, молочно-нежные, чуть розоватые, как спелый персик, чёрные изящные ресницы и глаза, тёмные, с тихим влажным блеском. «Нет, совсем не похожа, – подумал Петя, – лучше гораздо. Ничего в ней от японок».

В прихожую вошла Облиза, её длинная морда повисла возле колена хозяйки, коснулась ухом ноги.

– Иди к себе, Лиза. – Вера повела ногой, подталкивая собаку. – Ладно, – решила она, – раз уж пришли, чаем напою.

– А ваши предки откуда родом? – спросил Петя, когда Нарусина вернулась в комнату с чайником.

– Из Саранска, дед и бабка оттуда по отцовской линии.

– А японцев у вас в роду не было?

Вера засмеялась:

– Это в связи с выставкой? Нет, по крайней мере, мне неизвестно.

– Может, ошибаюсь, наверное. – Петя говорил немного волнуясь, словно хотел сказать главное и никак не решался. – Мерещатся мне в вашем лице какие-то восточные черты, азиатские.

– Ну что ж, азиатов, может, и намешено, где-то в тёмном прошлом.

– Ваше лицо перед глазами всё время.

– Лицо? – медленно проговорила Вера, потом встала, открыла ящик письменного стола, достала фотографию в рамке и поставила на стол, а сама села рядом, приблизив лицо к фотографии: – Похожи?

Сходство было полное: то же совершенство, на которое иногда способна природа, только глаза смотрят жестко и губы сложены чувственно, немного грубо.

– Похожи, – глухо проговорил Петя.

– А чем расходимся?

Петя снова перевёл глаза с лица Веры на портрет, и тут осознал разницу: был в лице на портрете едва заметный налёт гнильцы – а в чём, не уловить никак.

– Не знаю, в чём, но есть.

Вера встала, мгновенно убрала портрет и взволнованно прикрыла лицо руками.

– Как он мог не видеть? Пусть она мне мать, но я не могу понять. Та самая красота. Ослепила его – и убила. Ненавижу себя, потому что красивая, похожа на неё. Во мне иногда появляется желание нравиться, повелевать. Противно, как мужики млеют. Д о в о л ь с т в о, какое мерзкое слово. Мать все время его повторяет. А я не могу, хочу вырваться, уехать. – Она взглянула на Петю. – Я не пара вам, Петя. Это пройдёт, забудете – и всё.

Петя не знал, что сказать, он лишь чувствовал, что сейчас уже не может рассмеяться, как тогда у института.

– Если вы так считаете, – проговорил наконец Петя. – Но не торопитесь, Вера, ладно?

Она не ответила, но улыбнулась и кивнула. Петя встал и, забыв о чае, попрощался.

Вся следующая неделя прошла для Пети неожиданно растянувшимся праздником. Практика на дорожной работе не тяготила. Как только начинался очередной простой – асфальта нет, каток сломался или бордюрный камень не подвезли, – Петя садился немного поодаль от ребят, в жидкий тенёк кустарника и глядел в небо. А небо в эти дни было необыкновенно голубым, лишь в полдень пробегали завитые белоснежные облака, а потом быстро таяли в сухом нагретом воздухе. Её отказ нисколько не пугал его, было достаточно, что она говорила с ним, что она нравится ему, и теперь он понимал, почему Женя ни разу не попрекнула его за длительное молчание: она было гораздо счастливее его. Для неё каждый день вдруг стал осмысленным, приобрел новое значение. Какое?.. Петя даже не пытался точно ответить. Ему было хорошо.

В пятницу вечером Петя снова поехал к Нарусиной. Дверь открыла незнакомая женщина в неряшливом халате, небрежно завитыми короткими волосами, голыми ногами с пергаментно блестящей кожей.

– Вам кого? – спросила он оторопевшего Петю.

– Веру Михайловну.

– А зачем она вам?

Петя долго соображал, как быть, затем сказал:

– Я студент, – и замолчал.

– А-а, – промычала женщина, лицо её стало мягче, – студент… Уехала Вера Михайловна, надолго. А я тётка её. Всего хорошего.

Дверь захлопнулась. Петя не мог отойти, слышал, как медленно простучали по полу когти Облизы. Петя снова нажал кнопку звонка, тявкнула Облиза. Женщина снова открыла.

– Ну чего тебе?

– А куда она уехала?

– В Камбоджу, на два года. Вот так, голубчик.

Петя ошарашено смотрел на неё, неожиданно для себя спросил:

– А её отец вам братом приходится?

– Точно, – женщина удивленно смотрела на Петю. – А ты откуда знаешь?

– Я у Веры Михайловны курсовую делал, она как-то рассказала, что он много путешествовал, – начал врать Петя.

– Вон чего. Ты знаешь, дружок, у меня варенье на огне, пойдём на кухню.

Петя сидел на табуретке возле стола и ел пенки, которые дала ему тётка. Она помешивала варенье и рассказывала, искоса взглядывая на Петю.

– Михаил немного с причудой был. Влюбился в эту стерву до беспамятства. А Верка вся в неё. Хороша, правда? Сердце только отцово, мягкое. Как для неё выламывался. У него ведь здоровье давно плохое было, а при ней совсем истончился. А всё лез в экспедиции, деньги зарабатывать. На медкомиссию друзей вместо себя подсовывал. Вот жилы тянул-тянул, да и лопнули. – Тётка огорчённо вздохнула. – Я ему сколько толковала: брось ты эту заразу, сколько баб хороших, хозяйственных, любить тебя до беспамятства будут, заботиться – а он всё своё. Она, говорит, хорошая! Ага, хорошая, – хмыкнула тётка. – А у самого глазищи сразу загорятся, смеётся. Ну и дураки эти мужики. – Тётка засмеялась, глянула на Петю и спросила: – Тебе Верка нравится?

– Она красивая, – проговорил Петя.

– Во-о, красивая, только улетела наша птичка. Что её понесло? Семью заводить надо, ей только свистнуть – набегут кобели проклятые. – Тётка хохотнула и снова вздохнула. – Чует моё сердце: загубит она себя, матери простить не может, от того и красота ей не в пору, а уж хороша. – Тётка покачала головой. – Говорит, поеду в Камбоджу работать, тошно в Москве. Ты видал! В Москве ей тошно. Всем ничего, а ей тошно, вот чудная. Так что, придётся нам ждать, и ведь не любит, лентяйка, письма писать, – она оглянулась на Петю. – А ты ничего так, парень ладный. Вот Верка стерва! Как зовут?

– Мне пора, спасибо вам, – торопливо сказал Петя. – Меня зовут Петей.

– А то посиди, Петя, сейчас варенье свежее будет, чаем угощу.

– Мне пора.

– А-а, ну ладно, – Тётка пошла провожать и заговорила быстро на ходу. – Заходи, если чего. Я тут жить буду, за квартирой смотреть. Если там чего Верке передать?

Петя шёл по затихшему вечернему переулку, с тоской смотрел на грязные стены домов и никак не мог поверить, что не дотянуться теперь до Веры. Нет её, нет. Лишь где-то, очень далеко, в какой-то неизвестной стране, как на другой планете, ходит, дышит, кому-то улыбается Нарусина Вера.

Дома вечером долго маялся, не зная, как отвлечься, слонялся по квартире. Проходя по коридору, увидел своё отражение в зеркале: понуро опущенная голова, тусклый взгляд, плечи обвисли. Усмехнулся, заметив сходство с собакой Нарусиной, решил, что надо кончать с хандрой, и взял книгу. Показалась скучной, бросил, открыл вторую, но в голову ничего не шло. Постоял у книжного шкафа, перебирая книги. Наткнулся на книгу о Японии, открыл. Напал на главу, где рассказывалось о японском монахе, который сотни лет назад соорудил перед галереей небольшой дворик, на котором не было ничего, кроме песка и пятнадцати камней. Причём с любой точки галереи можно было увидеть только четырнадцать, а пятнадцатый обязательно закрывался другими камнями. Оказалось, что с тех пор спорят о смысле этого сооружения, которое называлось «сад камней». Петя почти не вникал в рассуждения о том, зачем монах построил такой сад, он воображал себе этого японца, которого захватила странная идея сделать что-то непонятное, мучительное – и вот о н о мучает сколько людей и не поддается объяснению. «А может, хватит и того, что в жизни никак не разберешься? – подумал Петя. – Как мне быть, когда сколько ни ходи, ни ломай голову, а всё равно не придумаешь, не объяснишь? Не увидишь её!.. Совсем недавно было просто, а теперь. Двадцать четыре месяца. Как проклятые камни, загородили её!»

Стрелки часов давно уже уползли за полночь, а Петя листал книгу дальше. Наткнулся на фамилию Нари-сан, и в душе потеплело, как будто увидел родного человека. Снова подумал, что есть в ней нечто азиатское, такое, что вонзится в сердце и никогда не отпустит, станет всё время напоминать о себе. Стал фантазировать о том, как мог японец попасть в далёкий Саранск. Может, произошло это в прошлом веке. Прижился какой-нибудь пленный или торговец. Подыскали ему по простому обычаю невидную девушку, а потом расцвела в третьем-четвертом поколении азиатская кровь сильной и сочной красой. От того и глаза Веры наполнены таким сильным жаром, от того и душа возвышенно строга и не дает себе примириться. Может, поэтому и отец её сгинул в экспедициях, потрясённый любовью?

В понедельник отпросился у бригадира с обеда. Тот сначала выкаблучивался, напуская на физиономию дебильное упрямство, но уломать всё-таки удалось. Пришлось наврать с три короба, привлечь всю родню. Сказал, что двойня брата заболела и жена тоже, брать дежурит в больнице, и мать слегла с артритом, и надо сидеть с племянницей.

Когда отпросился, поехал сразу в институт, боялся никого не застать – всё-таки лето. На кафедре конструкционных материалов увидел парня, с которым говорил, когда приходил пересдавать экзамен. Выманил его в коридор. Сначала никак не мог ему объяснить, что нужно. Парень наконец переспросил:

– Так тебе Нарусина нужна? Она, брат, надолго умотала.

– А почему её послали? Не могли ещё кого?

– Ну, знаешь, это дело сложное. А она сама вызвалась. Алфеев даже не хотел отпускать.

Непонятно зачем, Петя продолжал расспрашивать парня, тот мялся, удивлённо таращил на Петю глаза. А когда мимо прошёл по коридору Алфеев, испуганно замолчал. Петя и сам догадывался, что странно выглядит его появление и вопросы, и всё больше злился на себя. Но тут Петя охладел к парню и отпустил его. С минуту ещё постоял в коридоре, а потом открыл дверь и подошёл к Алфееву.

– Александр Лаврентьевич, я к вам, – сказал Петя.

Профессор повернулся к нему, безразлично глянул бесцветными глазами, губы его мимолётно шевельнулись недовольно.

– По какому вопросу?

– Я хотел узнать, – замялся Петя и выпалил сразу: – Верните Нарусину! Нельзя что ли других послать? Вон, мужиков сколько сидит.

Брови у профессора взметнулись вверх, глаза изумленно ожили.

– А вы кто ей будете?

– Экзамен ей пересдавал, после вашей пары.

Лицо старика еле видно порозовело, глаза потеплели.

– Присаживайтесь. – Он показал на стул рядом, потом долго разглядывал Петю. – Кажется, припоминаю. Вы не ответили ни на один вопрос. А вы изменились к лучшему. – Алфеев коснулся своими сухими пальцами Петиного колена. – Она сама хотела уехать, отговаривал её. – Профессор пожал недоумённо плечами. – Ничего не мог с ней поделать. Наверное, придётся вам подождать. Да! Она говорила: в Москве ничто её не держит.

Он замолчал, а Петя глянул ему в глаза и сказал:

– Мне стало бы легче, если бы она здесь была.

Профессор повернулся к окну, рассеянно постучал пальцами по столу.

– Это слишком далеко, – добавил Петя. – Как будто навсегда.

– Навсегда, – повторил профессор, не двигаясь и тихо шевеля пальцами. – Вы можете дождаться, два года пройдут. Она, знаете, немного на внучку мою похожа. Уговаривал её остаться. А внучка уже не вернётся. Утонула прошлым летом. Вот так, батенька. Вера Михайловна хотела уехать. Вы уж извините, не могу помочь ничем.

Петя бесцельно брел по Ленинградскому проспекту. Когда очутился около аэровокзала, вошёл в зал ожидания. Из динамиков гремели объявления, пассажиры стояли в очередях, спешили к автобусам.

Петя взял билет до аэропорта и через час стоял у ограды. Тяжелые машины, натужно завывая моторами, лезли круто в небо, размывая за собой дымные шлейфы гари, и бесследно исчезали в мареве летнего неба. Оттуда выныривали другие самолёты и скользили плавно на посадку.

И эта же воздушная пелена скрыла её, и нет никаких сил, чтобы рассеялась мутная дымка, не обойти, не заглянуть по ту сторону, чтобы наконец увидеть, услышать единственного человека, который вернул бы утраченный смысл, объяснил бы всё.