Текст книги "Любовь олигархов. Быль и небылицы"

Эра бессмертия

– Красной Шапочке наконец удалось отловить Серого волка и засадить его в клетку, которая стояла возле избушки старухи. Трех охотников, которые шли следом за волком, проглотила старуха. Ее брюхо страшно раздулось, она, тяжело отдуваясь, откинулась на огромную подушку и краем глаза поглядывала в окно на девчонку, ехидно следившую за волком. Тут брюхо старухи заклокотало – и старуха отрыгнула в окно три скелета охотников.

– Ты что!? Ребенку говоришь!

– Она спит, – Вадим посмотрел на трехлетнюю дочку, объятую негой сна.

– Веди себя прилично, – продолжил роль старухи Вадим. – Даша спит. И нам бы пора… Красная Шапочка сердито поморщилась и добавила: – Мамка тебе котлет прислала, а ты этих хмырей слопала и неделю есть не будешь.

– Кошмары будут сниться от твоих сказок, – проговорила приглушенно жена.

– Надо бы ей имя на нынешний манер придумать, – сказал Вадим. – Типа – КраШаОтиБр – Красная Шапочка Оторви и Брось.

– Хватит бредить.

– Что наша жизнь! Всё бред, – Вадим усмехнулся. – Сегодня академику представили. Ему девяносто вчера исполнилось. У него моя статья месяц валялась. От него землей пахнет, – Вадим засмеялся. – Впрочем, скоро и от меня запахнет. – Вадим вспомнил, как властно пыжился старик в своем массивном кресле. Говорил, в тридцатых годах напечатал статью на эту тему. Закрыл проблему.

Поговаривали, что академик в середине сороковых возглавил одну из научных шарашек. Где с помощью контингента добился хороших результатов, за что и получил звание академика. И ловко замел следы. Настоящего автора открытия отправил на лесоповал. Там в скором времени тот стал лагерной пылью, а присвоенную работу выдал за свою новому пополнению ученых зэков.

«И учтите, – послышались слова сквозь стук костей. Вадим глянул в окно домика. Одна куча костей зашевелилась и воплотилась в приземистый скелет, который тут же обтянулся плотью и кожей и превратился в грузного академика. – Учтите, – он, весомо налегая на „р“, продолжил, – на Красной площади, в красном ряду достоин лежать. Как Гагарин! Новодевичий монастырь – не пройдет!» Рядом зашевелилась другая куча костей, и материализовалась в сорокалетнего крепыша с фигурой штангиста.

– Вам вредно волноваться, – смахивая невидимую пылинку с костюма академика, сказал крепыш и, кивнув головой в сторону Вадима, добавил. – Он все понял.

Лицо академика размякло и подобрело:

– Вас интересует, почему так хорошо выгляжу. – Он весь подобрался и покрылся румянцем. – Потому что всегда трудился с прекрасными людьми. – Тут он заметил через окно серый блин лица старухи. Она беззвучно смеялась. – Что нужно этой старухе! У нее отвратительное лицо.

Губы старухи вытянулись, словно для поцелуя, она потянула с шумом воздух, фигуры академика и его помощника задрожали, смазались, и двумя струями втянулись в пасть старухи. Щеки старухи раздулись, она словно полоскала рот, потом все проглотила. Ее чрево бурлило, через минуту утихло, а затем с грохотом из ее пасти вылетели две кучи костей.

– А теперь, – Вадим помедлил, – расскажу сказку… Страшная сказка про собачку Клопика (йоркширский терьер), его хозяина Пузанова и страшную смерть Клопика от упавшей на него огромной задницы хозяина. Смерть Клопика была мгновенной. Очевидцы рассказывали, будто Пузанов вышел прогулять любимую собачку. К вечеру подморозило, и снежное месиво превратилось в каток. Пузанов неуверенно ковылял по ледяным загогулинам, а Клопик деловито вынюхивал пахучие следы на тропинке, успевая обследовать все извивы тропы. В какой-то момент песик оказался сзади хозяина – тут каблук под ногой Пузанова предательски скользнул – и толстяк тяжело шмякнулся на спину, задом расплющивая собачку насмерть.

Вадим глянул на жену. Она тихо посапывала, по ее лицу промелькнула легкая тень, наверное, снилось что-то нежное и доброе.

«Но реальность отличается от свидетельств очевидцев», – подумал про себя Вадим. Клопик остался живым. Случайно он оказался в ледяной лунке, а сверху накрыла выемка, которая находится там, где начинаются ноги. Просто песик от испуга лишился чувств, очнулся, когда уже в мозгах очевидцев укоренилась мысль о трагической гибели собачки. Началась «эра бессмертия», подумал Вадим, которому понравилась эта фраза. Её он услышал от некоей личности. Он назвался как Горенко Сергей Иванович. Среднего роста, с широкой мощной грудью, ухватистыми руками. Глаза как у волка, который, по воле Вадима, сидел в клетке Красной Шапочки. В его глазах не было злобы, угрозы. В них была непоколебимая уверенность в своей правоте и бесстрашие.

Вадим вечером, после работы вышел из здания института, стоял, раздумывая о том, зайти ли сначала в магазин. Тут подошел незнакомец и сказал, что когда-то работал в этом институте и хочет спросить Вадима о бывших сослуживцах. Вадим удивился, но согласился, не смог отказать человеку с таким бесстрашным и уверенным взглядом. Тут же Горенко представился и предложил ненадолго зайти в ближнюю пивную. Разговор начал круто. Ошеломил Вадима, сообщив, что работал у академика в шарашке и что академик попытался уничтожить его, выслав на лесоповал. Горенко чуть не погиб, если бы ни огромное везенье.

Вначале Горенко был уголовником, с весьма ослабленным здоровьем. А ученый был Постниковым Игорем, который только что прибыл из столицы в океан бескрайней тайги, способной поглотить не одну империю. А кучка зэков – на один зубок.

Игоря подтолкнули к лежащему на койке жилистому типу, который долго рассматривал Игоря, потом нехотя процедил: «Ну, и что ты за фрукт?»

– Физик я, – пробормотал Игорь. – Радист.

– Шпион что ли!?

Игорь сначала нехотя объяснил, что занимается разработкой передатчиков радиосигнала. У каждого в кармане будет телефон, бубнил тихо Игорь. По нему можно будет не только говорить, но и видеть изображение собеседника. Смотреть кино. Без всяких проводов, кинобудок.

– Мы, допустим, здесь, – сказал Игорь, – а наши знакомые в Сочи, у моря.

– А поменяться можно? Кореша здесь, а мы – у моря. – Под общий хохот сострил тип.

– Лучше, если мы и друзья – в Сочи.

…Старуха довольно улыбнулась и выблевала струю костей, которая быстро воплотилась в Игоря Постникова. Он встрепенулся, отряхнулся и бодро заговорил:

– К утру уголовник Горенко скоропостижно скончался, и уголовный тип предложил Игорю стать Горенко и выйти на свободу, поскольку срок Горенко кончился, и на воле Игорь-Горенко больше сотворит, чем провонявший от болезней мелкий вор.

Давясь от смеха сокамерники окрестили Постникова Горенковым, и вынесли покойника, ставшего за ночь ученым. В скором времени «Сергей Иванович» перекочевал в Воркуту, поскольку там с его прошлым, настоящим и мнимым, легче было раствориться в толпе бывших зеков.

Красной Шапочке и старухе очень по сердцу пришлась эта метаморфоза. Девчонка на радостях даже расщедрилась и кинула волку лишнюю куриную ножку.

Они с умилением смотрели, как смачно волк хрустнул зубами и курятина исчезла в его утробе.

Тут земля дрогнула, будильник старухи подпрыгнул и с грохотом свалился на пол, стал крутиться, трезвоня неурочную побудку. Земля дрожала мелкой рябью, словно превращенная в жидкость. Прямо перед домиком старухи земля лопнула, из образовавшейся дыры с шумом вырвалась мощная струя воздуха, вихрем разметая выбеленные кости. Затем из дыры вылетели ошметки глины – и показалась серого цвета «колбаса», похожая на морщинистую сосиску с просроченным сроком хранения. На конце «сосиски» обозначились подслеповатые глаза и рот с огромными зубами, готовыми в одно мгновение перекусить все что попадется.

– Приветствую вас, господа, май нэйм – Голый Землекоп!

– Это что за хрень?! – сердито проговорила Красная Шапочка.

– Прошу учесть – мне не страшны самые едкие кислоты, неизвестна раковая болезнь. Официально мне 200 лет, а реально – я автор фразы: «надо оказать сопротивленье и в смертной схватке с целым морем бед покончить с ними»! С помощью создателя я начал «Эру бессмертия».

– Врешь, сморчок, – возмутилась старуха, – я здесь старшая.

Она сложила губы трубкой и потянула воздух…

Голый Землекоп ощерил мощные резцы, махнул зубами по земле, вздымая лавину комьев глины. Земля взлетела в клубах пыли, струей вонзилась в рот старухи. Бабка поперхнулась и закашлялась.

– Прошу не прерывать меня. А мысль: «умереть, забыться, и знать, что обрываешь цепь мук и тысячи лишений» – не моя. Такое мог выдумать только человек, слабак… Смерть избавляет от страданий лишь слабых, неудачных конструктивно. Правда, они-то и заполонили мир. Но природа горазда на выдумки. Вот, перед вами чудо вечности. Меня скорее расплющит глыба базальта. Моя программа воспроизводства безупречна.

Труп академика ожил, налился плотью, которая распирала мундир:

– Об этом я писал. Голый Землекоп – прекрасный факт. Как я предвидел!

– Есть другие факты, – выдвинулся из тени куста жасмина Горенко.

– Что-то мне лицо ваше знакомо, – недовольно процедил академик.

– Я тоже факт, – Горенко выругался, – вам очень неприятный.

– Фирсов, – вскрикнул академик и за его спиной вырос силуэт штангиста.

– Не бойтесь. Вы и так – труп уже. – Горенко помедлил. – Что касается долгожителей, – он улыбнулся, – есть киты – 200 лет, деревья секвойя, наконец, – тысячи лет жизни.

– Считай – бессмертные! Как и я, – воскликнул с улыбкой Голый Землекоп.

– Они погибнут раньше старости. Таковы свойства их генома. Эти же свойства надо передать геному человека, и он будет жить не одну сотню лет.

– Передать, передать, – зачастил академик. Тут же старуха чмокнула толстыми губами и академик превратился в кучу костей.

– Я хочу с тобой, – крикнула Красная шапочка Голому Землекопу.

– Собирайся! – сказал Голый землекоп.

– Ты что, девка, сдурела, – закричала старуха. – Такой уродиной станешь!

– Лет через сорок я стану, бабка, как ты – ужасно. – Она бросилась к клетке и выпустила волка.

Волк отошел и сел, глядя на Красную Шапочку. Она подошла к Голому Землекопу. Он обнял ее, они закрутились в вихре пыли. Послышалось: – Ты – прекрасна! – и растворились в мягкой земле.

– Я с вами, – закричал Горенко и ринулся грудью на землю – и превратился в груду костей.

* * *

Раз в год, летней порой, Вадим с женой и дочерью проезжал на рейсовом автобусе через Селижарово по улице Карла Маркса, уставленной убогими ветхими домишками. Селился на две недели на берегу озера Селигер. Приходил на полянку, которая в их семье получила название поляны Красной Шапочки, и размышлял о жизни, которая оказалась такой короткой и несуразной.

Завещание 1572 года

– Тело изнемогло, болезнует дух, струпы душевные и телесные умножились, и нет врача, который бы меня исцелил… – Иван Грозный остановился и задумался.

Дьяк поднял голову от листа, робко взглянул на царя. Но тот не видел, как вздрогнуло от дыхания дьяка пламя свечи, не слышал ночных криков сторожей, бреха собак. «И нет никого… – тяжко думал царь, комкая пальцами складки одежды, – утешающих не сыскал…» Царь живо увидел лица сыновей, Ивана и младшего Федора, и худо стало на душе, потому что знал, сколько напастей стережет каждого: именитого и смерда, и как ни охраняйся, ждет всякого трилокотный гроб – и правого, и виноватого, нищего и богатого. Оградить как, защитить, когда останутся одни, а вокруг лихо и зачинщики смуты – и не дотянуться будет руками, не спасти? Иван вспомнил, как старший любил играть в детстве оружием: радостный смех, звяканье детских доспехов, блеск маленького меча в тонкой руке, – и снова помрачнел: не способны ни нож, ни пищаль отличить друга от тайного врага. Как допытаться правды, рассеять козни врагов?.. Смертью пытать тайны, спросил себя Иван Грозный, и все дознаешься, а если обманул холоп проклятый? Царь попытался увидеть лицо холопа, а видел только его бороду, глаза, мертвые, иссушенные…

Днем возвращались с Воробьевых гор, как вдруг метнулся из кустов, между конных – лохмотья одни, волосы клоками. Псарь ударил его плетью, сбил с ног, навалился телом.

Царь придержал, осаживая испуганного коня, приказал:

– Подыми…

Холопы тряхнули мужичка, с него посыпались комья грязи, поставили на ноги. Из-под спутанных волос глянули маленькие звероватые глаза.

– Пощади, батюшка-царь. – Ноги у него подогнулись, он бухнулся коленями в грязь, пополз к коню. – Защити, батюшка, никакой мочи нет, в могилу осталось лечь. Нет жизни от лихоимца: жену увел, детей малых прибил, дом пожег…

Конь всхрапнул и попятился от мужика.

– Поднять, – приказал царь. Мужика поставили на ноги. Царь сделал строгое лицо, спросил: – Кто тебя обидел?

– Головин Михаил, опричник твой, – голос мужика сник, глаза умоляюще остановились. Лицо царя закаменело. Стало тихо, только ветер прошумел в осеннем бурьяне.

– Ты посмел моего холопа клеветать! – Иван Грозный нахмурился и увидел, как задрожал мужик. – Говори правду, кто подучил?

– Смилуйся, как перед Богом, молюсь на тебя, – залепетал мужик и закричал вдруг отчаянно: – Не ведаешь, что творят именем твоим: мошну набивают, людишек твоих изводят.

– Упорствуешь! – угрожающе сказал царь и ударил кулаком по луке седла, а сам мрачно гадал: правду сказал мужик или тайные враги научили? Лицо мужика съежилось, почернело, борода топорщилась лохмотьями – и никаким взором не прожечь, не высветить, что таится в мыслях: чернота или правда. Царь вспомнил, как с месяц назад, уже под вечер, тоже по дороге в Кремль, с гиканьем из-за леса вынеслась навстречу дикая свора всадников. Охранный отряд переполошился, загремел оружием, выходя в голову царской свиты, но разглядели снаряжение опричников. Впереди несся Головин. Заметив царя, осадил ватагу, а потом мял шапку, сгибаясь в поклоне, а ноздри еще пыхали разбойным жаром, глаза воровски жмурились.

– На съезжую попадешь, – добавил царь, – все одно скажешь.

– Воля твоя, батюшка, – мужик перекрестился. – Жизнь мою возьми, правду говорю.

– Жизнь? – проговорил царь задумчиво. – Звать тебя как?

– Ефимка Грехов.

– Ну, Ефимка, торопись выдать наветчиков… или опоздаешь. Веревку, – приказал царь и указал на корявый дуб на обочине.

Мужик затравленно оглянулся на людей, что кинулись с веревкой к дереву, судорожно глотнул, побледнел и вдруг глянул царю в глаза тихо и спокойно.

– Не верил, – сказал Ефимка безнадежно, – что глаза тебе враги заговорили. На тебя одна надежда была… – Голова его поникла.

Царь махнул рукой холопам, которые ловили его взгляд. Мужика подхватили, спутали веревкой, потащили к дереву.

– Как же перед Богом?.. – задавленно прохрипел мужик, но тут же тело его повисло, забилось, раскачиваясь на веревке.

Царь хмуро смотрел, как жизнь оставила мужика, пробормотал под нос: – Правду сказал… – и сильно хлестнул плетью коня, вылетел на дорогу. За ним ударилась свита, загремели копыта, оружие…

Иван обеспокоено поднялся с постели, прошел по мягко лоснящейся медвежьей шкуре и остановился возле окошка: в темной слюде играли отсветы свечей и тонул непроглядный мрак, и не было как будто за окошком ни кремлевских хоромин, ни притихших улиц – только мрачная черная пропасть… Но тут долетел бодрый вскрик сторожа, царь облегченно вздохнул и подумал: «Может, и покривил душой. У-у, злоехидные змеи, – промычал он, – злобой налитые, и с веревкой на шее рады напакостить, очернить. Что без верных псов делал бы?..» Иван Грозный представил, как по малым и большим селениям тысячи верных опричников высматривают скрытные дела, настигают врасплох врагов заклятых. «Нет, времена самовольства не вернутся. Поплакал, помолился, слёз государевых не увидите, повластвовали над сиротой, поглумились – шеи теперь гните, не то голова покатится». Царь, воспрянув, обернулся к дьяку, глянул в его подобострастное лицо и тут же пронзили последние слова смерда: «как же перед Богом». Иван Грозный перекрестился, оглянулся на иконы.

Тепло светились лампадки, лоснились золотом оклады, темно и смиренно глядели удивленные лики, без улыбки, с укором. Заныла душа, словно старая болезнь коснулась холодными пальцами, сжала нутро. Давняя ночь не давала покоя, возвращалась с безумством и страхом. Восемь лет не отступала память.

Тогда стоял на коленях, молил защитить от заговорщиков и чувствовал, как измена таится, потихоньку выползая из углов. Плохие вести шли из Ливонии. Курбский обернулся псом смердящим, Сильвестр и Адашев предали, похитили его любовь и доверие, замыслили черные дела. А больше всего томила брань Репнина Михаила на пиру. Царь ясно видел, как топтал сапогами маску, как хрустела уродливая рожа под каблуками Репнина, и чудилось царю, что хрустят кости его, лопаются его жилы под руками недругов. – Покарай, Господи, врагов моих, что любовь мою и привязанность топчут ногами. Я ли не с открытым сердцем к нему шел, руку царскую с почестями протянул… извести меня хотят! Заступись, открой помыслы врагов моих, дай глазам видеть, ворогов от друзей отличить…» – царь всмотрелся исступленно в глаза иконы, побледнел, качнулся, словно голова раскололась от боли, и вдруг – озарение в глазах… увидел: покривился темный лик, повел изумленно и ехидно глазами. Иван отшатнулся, прикрыл лицо руками, отступил на шаг и снова долго всматривался в неподвижные лики. И уже не молился, не поднималась рука ко лбу. Тяжко думал, опустившись на скамью. Перебирал в памяти боярские злодейства, убиенных любимцев, загубленных злодеями. Потом успокоился, пробормотал: – Покараю всех… рукою своею», – ударил кулаком в серебряное било, вздрогнул от поплывшего звона.

– В съезжую за Черным пошли, бегом пусть, – приказал царь. А когда он появился, осипшим от молчания голосом медленно проговорил приказ.

Черной ушел, а царь долго, не шевелясь, ждал, настороженно вслушиваясь в тишину, оглядываясь в темные решетки окошек. И чудилось, что вот сейчас полыхнет неземное пламя, обрушатся небесные своды и проступит кровь убиенных и будет жечь… Дрожащая рука тянулась ко лбу, на полпути обрывалась, тяжелела, голова не поворачивалась в красный угол, где смиренно и неподвижно светились угольки лампад.

Тело давно занемело, грудь болела от стесненного дыхания, кружилась голова… Дверь отворилась бесшумно, словно летучая мышь крылом махнула. Скользнула сгорбленная тень и приклонилась у ног царя.

– Исполнил? – выдавил глухо царь.

– Как приказывал, – кивнула голова, – Репнина Михайлу…

– Где?

– Подле алтаря.

– И кровь?..

– Вестимо.

– Сам видел?

– Вот и полу замочил.

Царь покачнулся, коснулся пальцами. Рука царя вздрогнула. Он оглянулся на иконы: бесстрастно и безмолвно светилось золото, дробя огоньки, и тишина, вечная, глухая, давила на уши. Царь встал, выпрямился, прошел несколько шагов, сжимая пальцы и вздрагивая от всполошенных мыслей.

– Своею рукою, – пробормотал он со свистом, поднес к глазам сжатый дрожащий кулак. – Настигнет моя ненависть врагов моих и не станет пощады… Без промедления! – Царь повернулся к склоненной фигуре, впился в нее глазами. – Скоро заутреня, подстережешь князя Юрия Кашкина… там же, где Репнина… – Человек в черной одежде шевельнулся, приподнимаясь. – Стой… – Иван Грозный подошел к мрачному окошку и с яростно проговорил: – По всей Руси пущу псов верных, чтоб клыками рвали лютых злодеев, каленым железом выжгу злоумыслие. Вы, шакалы голодные, станете моими руками… Ступай…

Иван Грозный судорожно вздохнул, отдаляя давние воспоминания и муку, с которой долгие месяцы лелеял свой умысел, по шагу, исподволь готовил дикую свору лютых псов… И пошли, разлетелись на быстрых конях по дорогам во мрак России, рвали на части ненавистных бояр, выметали нечисть заговорщицкую.

«Ведаю, сколько зла натворили, – думал царь, – не отрекусь. Взял на себя смелость казнить за грехи перед царством, возьму и все остальное, лишь бы… И слышу, слышу, как плачут безвинно загубленные души… и вечно буду слышать. Держава оттягивает руки и душу тянет в глубь. Будет она брести в темном царстве, глухая, немая, и тьма таких же вокруг – ни шепота, ни роптанья. Только вскрикнет иная: как же Бог… В беспамятстве, в неведении, потому как ни меч, ни огонь, ни молитва еще не открыли слово правды. Если бы ты, смерд, знал такое слово, не качался бы на веревке. Приблизил бы тебя, одел по-царски, поклонился бы в ноги. О, тяжко! Дети мои, ужели и вам достанется нести сей гнет? – Царь закрыл глаза, чтобы пересилить боль. – Избави вас Бог от участи моей… А что ежели, – царь в изумлении застыл, – поднимите брат на брата руку? – Он увидел детские лица, искаженные злобой и ненавистью, а потом проступила на них алая липкая кровь. – Только не это», – прошептал он.

Царь закрыл глаза, повернулся к дьяку, взглянул на него и промолвил, дрожа:

– Пиши… Заповедаю вам, дети мои, да любите друг друга… – Иван Грозный замолчал, провел рукой по лицу, стирая мрачные видения и продолжил…