Читать книгу "Фонарь Джека. 31 история для темных вечеров"

А потом зазвучал шепот. Сперва едва различимый, как далекий вздох ветра в верхушках сосен, но чем глубже они забирались в чащу, тем настойчивее он становился. Неясное бормотание, шорохи, будто потертые временем и расстоянием, вдруг начали складываться в отдельные узнаваемые слоги. Джесс замерла первой, вскинув руку в предостерегающем жесте. Медленно повернула голову, напряженно вслушиваясь.

– Оно… оно зовет нас. По именам.

Энди промолчал, но было заметно, как крепко он стиснул челюсти. О да, он слышал. Тихий, вкрадчивый, почти ласковый голос, шепчущий прямо в ухо. Но этот голос не принадлежал ни ветру, ни лесу. Он был до боли знаком.

– Это ветер, Джесс, – произнес Энди как можно увереннее, но предательская дрожь все равно просочилась сквозь слова. – Просто ветер играет в ветвях.

– Ага, ветер, – недоверчиво проворчала Джесс, – который знает, как нас зовут.

Энди снова прислушался к этому шепоту. Голос отца. Он звучал так ясно, так мучительно реально. Разум кричал, что это невозможно, всего лишь галлюцинация, игра больного воображения, но… Отец звал Энди. Просил найти. Умолял. И эта странная тень… Она ведь могла принадлежать Джеку.

И тут, словно вырастая из-под снега, перед ними возник разрушенный лагерь. Остовы палаток обвисшими лохмотьями висели на покосившихся шестах – жуткие памятники тем, кто когда-то пытался найти здесь укрытие и исчез навсегда. Подойдя ближе, Энди и Джесс увидели, что даже эти жалкие остатки были истерзаны. Глубокие борозды, похожие на следы гигантских когтей, испещряли не только ткань палаток, но и стволы ближайших деревьев, словно невиданное чудовище бесчинствовало здесь, вымещая свою злобу.

Джесс застыла: у ее ног валялся полусгнивший, вмерзший в снег рюкзак. На выцветшей бирке померещилось знакомое имя. Джесс отшатнулась, будто от удара током, но промолчала, плотнее закутываясь в куртку.

– Символы, – глухо произнес Энди.

Он стоял чуть поодаль, уставившись на ствол могучей сосны. Там, под толстым слоем инея и отслаивающейся коры, виднелись глубоко врезанные знаки. Что-то похожее на древние петроглифы или их грубую имитацию – запутанные спирали, ломаные линии, угловатые фигуры, чей смысл ускользал, оставляя лишь чувство тревоги и неправильности. Джесс подошла, вгляделась, и ее голос прозвучал резко, как треск ломающейся ветки:

– Энди, нам нужно уходить. Прямо сейчас. Это место… оно неправильное. Оно чужое.

– Еще нет, – холодно отрезал он, поворачиваясь к ней. В его глазах мелькнуло что-то новое – жесткое, почти злое, чего она раньше не замечала. – Мы у цели.

– Ты что, не видишь?! Не чувствуешь? Это ловушка! Лес заманивает нас! Этот шепот, эти знаки…

– Прекрати, Джесс. Какая же ты трусиха!

Его слова хлестнули ее по лицу. Она опустила голову, не в силах выдержать тяжелый обвиняющий взгляд. Энди отвернулся и решительно шагнул дальше, в темнеющую чащу. Ничего не оставалось, как последовать за ним.

Но шепот усилился. Другие голоса присоединились к призраку Джека – тонкие, плачущие, умоляющие. Джесс слышала обрывки фраз, произнесенных голосом ее матери; той, что так и не смогла пережить уход отца, той, чья тень до сих пор лежала на ее жизни. Воспоминания всплывали мутными образами, затягивая в вязкую трясину прошлого. А Энди вел голос отца, обещающий ответы, искупление, конец его многолетним поискам. Страх смешивался с болезненной надеждой, парализуя волю. Тени вокруг вытягивались, становились гуще, сливаясь в причудливые движущиеся фигуры. Оставаться здесь было безумием, но уйти они уже не могли: невидимые путы держали крепче любых веревок.

Идя на зов, не разбирая дороги, Энди и Джесс вышли к пещере. Низкий черный провал в склоне холма, почти скрытый снежным наметом. Воздух у входа казался неподвижным и тяжелым, изнутри несло сыростью, тленом и чем-то еще, противным, сладковато-металлическим. Стены повсюду, насколько хватало света от фонарика Энди, были сплошь покрыты теми же жуткими символами, что и в лагере, но здесь они выглядели гораздо древнее, словно их вырезали столетия назад. Темные линии знаков местами блестели от влаги, и Джесс с ужасом поняла, что это не просто краска или сок деревьев. Это была кровь, смешанная с пеплом и мхом, придававшая рисункам отвратительную, почти человеческую живость. У самого входа валялись обрывки одежды: куски грубой шерстяной ткани, пара перчаток, истлевший ботинок. Словно тех, кто был здесь раньше, застали врасплох.

Энди не колеблясь шагнул внутрь, игнорируя отчаянный сдавленный шепот Джесс. Она видела, как его тянет туда – то ли зов леса, то ли призрачный голос отца, обещающий ответы. Шаг, еще шаг в ледяную тьму пещеры. И тут луч фонаря выхватил из мрака то, от чего кровь застыла в жилах.

Люди. Несколько фигур, замерших в глубине, словно жуткие безмолвные стражи. Их тела, покрытые коркой льда, блестели в свете фонаря. Они стояли и сидели в неестественных вывернутых позах. Искаженные гримасами ужаса лица, широко раскрытые невидящие глаза, рты, распахнутые в агонии. Конечности были переломаны под немыслимыми углами, кости торчали сквозь рваную плоть. А на бледной заиндевевшей коже виднелись страшные следы: глубокие вмятины, раны и полукруглые отпечатки зубов. Нечеловечески больших зубов.

* * *

Тьма наваливалась на лес, ложилась на плечи тяжелой сырой шкурой, которую невозможно было стряхнуть. В этот предзакатный час, когда солнце лишь угадывалось в багровом пятне за частоколом стволов, Джесс и Энди физически ощущали дыхание леса – медленное, глубокое, идущее из бездонной глотки.

Они брели в гнетущем молчании. Энди то и дело нервно оглядывался через плечо, вздрагивал от каждого треска. Словно кто-то невидимый, но настойчивый крался по их следам. Шум мог быть игрой воображения, порождением усталости и страха, но слишком уж подозрительно он совпадал с их собственным ритмом: затихал, стоило им остановиться перевести дух, и возобновлялся, едва они делали следующий шаг. Лес притворялся мертвым, но его тишина была обманчива, полна шорохов и вздохов, которые быстро таяли, растворялись в плотном воздухе, ускользая от слуха.

Наконец терпение Энди иссякло. Он резко остановился посреди тропы, поросшей чахлым обледенелым мхом, и круто развернулся.

– Что за черт?! Кто здесь?

Голос, надтреснутый от напряжения, ударил в неподвижный воздух, раскатился коротким испуганным эхом и тут же захлебнулся, утонул в тишине. Ответа не последовало.

Джесс невольно втянула голову в плечи, обхватила себя руками. Отличный план, Энди. Покричи громче. Может, оно уйдет подальше от таких шумных соседей.

Но эта глупая надежда не оправдалась. Оно следовало за ними по пятам. Вылазка в зимний лес превратилась во вторжение на чужую территорию. Воздух стал еще плотнее, тяжелее, и каждый шаг отдавался в ушах неестественно громко, словно злопамятная земля нехотя принимала их вес.

А потом они услышали его.

– Э-эн-ди-и…

Голос донесся из самой глубины леса, низкий, скрежещущий, искаженный, будто его обладатель говорил сквозь гнилые, сломанные зубы.

Энди замер, голова дернулась вверх. Сердце в груди заколотилось с такой силой, будто решило пробить ребра и вырваться наружу. Он обернулся к Джесс. Ее лицо было белым словно мел. Она тоже слышала. Рот ее был приоткрыт, но вместо крика из него вырвался лишь судорожный вздох. Джесс медленно подняла трясущуюся руку, указывая в сторону, в сплетение черных стволов и извивающихся теней.

Там, в глубине леса, обрела форму тьма. Возник силуэт. Непомерно высокий, ломаный, словно собранный из неправильно сросшихся костей, гнущихся под немыслимыми углами. Фигура застыла лишь на мгновение, но этого хватило. Даже смотреть на нее оказалось трудно: взгляд спотыкался, скользил, разум отчаянно отказывался принимать увиденное, пытался убедить себя, что это лишь игра света и тени, обман зрения. Очертания отдаленно напоминали человеческие, но искажались до невозможности: непомерно длинные конечности, вытянутый череп на тонкой шее – сама природа должна была отторгнуть подобное существо.

Джесс стояла как вкопанная, время для нее остановилось. Вендиго. Слово возникло в мозгу ледяной вспышкой. Легенда, миф, старая страшная сказка северных народов. То, чего не бывает. Но оно стояло там, в нескольких десятках метров от них.

Вопреки самому страшному ожиданию, существо не бросилось на них. Оно просто стояло, неподвижное, как изваяние из застывшего мрака. А затем так же внезапно исчезло, словно растаяло, всосалось обратно в ночной воздух, не оставив после себя ничего, кроме ужаса и тишины. Лес снова опустел. И его пустота пожирала Джесс изнутри.

* * *

У костра страхи не рассеивались – они обретали плоть. Сухие ветки трещали почти весело, жадно пожираемые огнем, но рваный пляшущий свет казался жалким. Его явно было недостаточно, чтобы сдержать напирающую тьму. Ночь протягивала к ним холодные пальцы. Энди машинально поднял толстую сухую ветку, чтобы подбросить в огонь, но руки его так дрожали, что палка переломилась и стукнулась о мерзлую землю.

– Надо уходить сейчас же, – тихо произнесла Джесс. – Пока ему не надоело с нами играть.

– Не выдумывай. Тебе все это просто кажется. – Слова Энди прозвучали фальшиво даже для его собственных ушей. – А если и не кажется… Оно ведь посмотрело на нас и ушло. Хотело бы напасть – уже напало бы. Чего ему ждать? Приглашения на чай у костра?

Джесс натянула капюшон посильнее.

– Ты не понимаешь. Таким тварям не нужна спешка. Оно не просто убивает, Энди. Оно тебя ломает. Знает, как залезть под кожу, в самую душу. Находит твою слабость и кормится ею.

Эта мысль пришла ей в голову внезапно. Такая ясная, отчетливая, будто ее вложили извне. Словно само существо, притаившееся во тьме, транслировало Джесс свое знание, наслаждаясь ее страхом. И пока она искала ту жуткую фигуру взглядом, слуха снова коснулся вкрадчивый шепот.

Энди вздрогнул. Тихие многоголосые звуки закружились в ветвях над головой, сливаясь с ночным посвистом ветра в кронах. Почти неотличимые от естественного шума леса, но пугающе осмысленные, леденящие душу. Манящие. Как призыв, который хотелось расслышать, понять, расшифровать. И каждое неразборчивое слово несло в себе парализующую, отупляющую силу.

– Ты-ы-ы… – прошелестел лес голосом, от которого кровь мгновенно похолодела в жилах; знакомым до боли, но искаженным, испорченным, как заезженная пластинка. – Ты впустил меня, Энди. Ты привел ее сюда.

Энди резко втянул воздух, задохнувшись. Отец. Образ его замерзшего истерзанного тела, который преследовал Энди годами, вспыхнул перед внутренним взором с новой невыносимой ясностью. Лес рисовал эту картину своими скрюченными пальцами. И голос отца теперь звучал иначе – не так, как Энди его помнил, а так, как он звучал здесь, в этом лесу, в последние часы жизни Джека. Обвиняюще. Безнадежно.

* * *

Беспомощность сжимала пересохшее горло Джесс. Шепот окутывал сознание липкой невидимой паутиной, сплетенной из ее собственных страхов. Он не грозил открыто – нет, он играл с Джесс, дразнил ее, выворачивал наизнанку каждую слабость, каждое потаенное сомнение, обращая их в остро заточенные иглы, вонзающиеся под кожу. «Ничтожество. Слабачка. Вся в мать», – твердил проклятый голос, множился, исходил отовсюду и из ниоткуда. Джесс молча сидела, опустив взгляд, сжав кулаки и впившись ногтями в ладони до боли, неспособной заглушить настоящую боль.

Все было без толку. Джесс уже видела его – неотвратимый финал пути. Видела, как их с Энди поглотят древние тени, которые с каждой минутой становились густыми, злыми, почти осязаемыми. Джесс хотела встать, взять горящую ветку и попытаться сжечь этот зимний лес. Но тут поднялся Энди. А потом повернулся и шагнул прочь от спасительного круга костра.

Тени дрогнули от хищного удовольствия. Энди двигался плавно и неестественно, будто марионетка на черных нитях тьмы. Он уходил вглубь, оставляя Джесс одну у догорающих углей.

– Стой! – Голос сорвался, прозвучав едва слышным хрипом, словно она разучилась кричать, словно сам воздух отказывался нести ее мольбу. – Куда ты?! Энди!

Но он не обернулся. Он продолжал идти в непроглядную темноту, ведомый тем самым шепотом, что теперь звучал лишь в его голове, отрезав его от мира. И от Джесс.

Она вскочила на ноги и помчалась за Энди.

Тяжелое невидимое дыхание леса заполняло собой все пространство, и не было от него укрытия, не было спасения. Энди и Джесс очутились у входа в пещеру. Черный зев ее зиял перед ними, точно разверстая пасть чудовища.

Энди побледнел, как сама смерть, заглянувшая ему в глаза. Но в глубине его расширенных зрачков горел странный лихорадочный огонек решимости. Его лицо стало маской – маской страха, скорби и чудовищного озарения, что обрушилось на него, искривив черты. Джесс, застыв рядом, ощущала, как ледяные волны страха прокатываются по телу, сковывая конечности. Она знала: что-то необратимо изменилось. В лесу. В Энди. И в ней самой.

– Я должен, – проронил он. – Это единственный путь.

Джесс вздрогнула. Энди обращался не к ней, а к чему-то незримому, что стояло между ними, к самой тьме, что требовала ответа.

– Мы выберемся, – сказала Джесс, одновременно соглашаясь и возражая, – найдем дорогу. Мы должны уйти вместе! Слышишь? Вместе!

Голос ее дрожал, срываясь на всхлип, а виски сдавило тупой болью от предчувствия неотвратимой беды. Джесс инстинктивно шагнула к Энди, протянула руку, отчаянно пытаясь ухватиться за него, за островок прежнего мира, но он отстранился, почти отшатнулся от нее.

– Джесс… – Никогда прежде он так не произносил ее имя. – Лес… Он не отпустит нас обоих. Он требует. Требует жертвы. Одного из нас.

– Что за чушь?! – вскрикнула она. – Мы все еще можем выбраться! Вместе! Слышишь меня, Энди?

Джесс вцепилась в его предплечья, пытаясь встряхнуть его, вырвать из лап этого морока, заставить очнуться. Но его глаза смотрели мимо нее, в глубину пещеры, и она с ужасом поняла: он уже принял решение. Давно.

Энди медленно перевел на нее взгляд, и в его глазах мелькнула тень прежней нежности, смешанная с бездонной тоской. Затем, словно стряхнув с себя оцепенение, он опустил руки на плечи Джесс.

– Ты не понимаешь. Лес зовет меня, – заговорил Энди мягко, как с несмышленым ребенком. – Все, что произошло… Все это не случайность. Я такой же, как мой отец. Лес меня знает. Он ждал меня еще до того, как я ступил на эту землю.

Джесс напряглась, безотчетно готовясь к бегству, но его слова уже проникли в ее сознание, цепляясь за самые темные уголки мыслей, пробуждая давно похороненные страхи. «Как его отец…» – эхом пронеслось в ее голове, и внезапно все разрозненные фрагменты их кошмара сложились в единую ужасающую картину. Нить судьбы, тянувшаяся сквозь годы, наконец соединила точки их общего ужаса.

– Ты… ты хочешь принести себя в жертву? – прошептала Джесс. – Хочешь остаться здесь? Один? В этой… в этой… могиле?

Энди коротко кивнул. Его руки, обычно такие теплые, теперь казались ледяными, чужими.

– Уходи, Джесс. – Он требовал, а не просил. – Беги отсюда. Спасайся.

Она отчаянно вцепилась в его рукав, ногти впились в грубую ткань, но Энди с усилием разжал ее пальцы. Затем, шагнув в сторону, он уперся ладонями в спину Джесс и толкнул ее прочь. Она едва не упала, запнувшись о корни, но он больше не смотрел на нее. Энди что-то бормотал себе под нос – слова проклятия или молитвы, обращенные к тьме, жадно втягивающей его в свои объятия.

Джесс пыталась бороться, развернуться, удержать его, тянулась сквозь пустоту, но он лишь отмахнулся. Этот взмах его руки стал последним барьером между ее отчаянными мольбами и тем холодным, жутким смирением, с которым он теперь смотрел в глаза судьбе.

– Ты… ты же обещал! Обещал! Энди! Ты не твой отец! – истошно вскрикнула Джесс, стоя на самой границе света и тьмы, ведя войну с собственным телом, которое рвалось обратно, к нему, в пасть пещеры.

Но Энди не ответил. Он уже сделал шаг внутрь, и мрак поглотил его силуэт. Ее крик остался висеть в пустоте, одинокий и беспомощный.

Джесс побежала. Слезы душили, застилая глаза пеленой, а ночной воздух обжигал легкие и резал кожу. Джесс не чувствовала ног, которые несли ее сквозь колючие кусты, спотыкались о камни. Она мчалась прочь, подгоняемая ужасом и эхом его последнего приказа. Там, позади, во тьме пещеры, осталось нечто, чего она не должна была видеть, нечто, теперь навеки принадлежащее лесу.

* * *

Рассвет встретил Джесс на опушке, окрасив небо в нежные, почти пастельные тона. День обещал быть на удивление теплым и ясным, словно сама природа, ставшая свидетелем невыносимой потери, пыталась проявить сочувствие. Джесс пересекла невидимую границу, отделявшую проклятую чащу от остального мира, и ни разу не посмела обернуться. Не смогла. Воспоминание о том, как силуэт Энди растворился в непроглядной тьме пещеры, было слишком свежим. Оглянуться значило бы вновь посмотреть в бездну, поглотившую его.

Когда шатающаяся, израненная Джесс появилась на окраине города, никто не задал ей ни единого вопроса. Никто не поинтересовался ни ее рваной одеждой, ни грязью, въевшейся в кожу, ни диким, затравленным блеском в глазах. Ужас, застывший в ее взгляде, был красноречивее любых слов, универсальным языком, не нуждавшимся в переводе. Люди отводили глаза, молча пропуская Джесс, словно боялись заразиться ее горем, ее безумием. А она и не пыталась ничего объяснить. Ни в тот день, ни спустя неделю-две, когда раны на коже затянулись, оставив лишь тонкие белые шрамы, а раны души продолжали кровоточить в тишине одиночества. Кому о таком рассказать? Кто готов поверить в шепот древнего леса, в жертву, принесенную тьме, в то, что скрывается за уютной, привычной завесой упорядоченного мира? Правда слишком чудовищна, чтобы облекать ее в слова.

Прошел ровно месяц. Месяц тишины, нарушаемой лишь стуком сердца да скрипом половиц в маленьком съемном домике на самой окраине. Поздний вечер окутал комнату мягким светом лампы, растворяя контуры предметов, превращая мир в зыбкое царство теней. Джесс сидела с книгой, пытаясь затеряться в чужой истории, убежать от своей собственной. И именно тогда, в этой густой, почти осязаемой тишине, она услышала его. Сперва тихий, словно случайное дуновение ветра, звук, который можно было бы списать на игру воображения. Но он повторился. И стал чуть громче.

Шепот. Негромкий голос, произносящий ее имя.

Он звучал не в голове Джесс, вовсе нет. Он доносился снаружи. Совсем близко. У самого окна, за тонким стеклом, отделявшим ее хрупкий мирок от ночной тьмы, кто-то тихо звал:

– Джесс…

В этом голосе слышалась бездонная печаль, но вместе с тем странная непреодолимая сила. Та самая, что когда-то принадлежала Энди. Книга выскользнула из ослабевших пальцев Джесс.

Она знала, кто именно ее зовет.

Прошло несколько бесконечно долгих мгновений, прежде чем Джесс смогла заставить себя встать. Шаг. Еще один, шаркающий, неуверенный. Дрожащая рука потянулась к оконной раме. Створка скрипнула, впуская в комнату прохладный ночной воздух. Он пах влажной землей, прелыми листьями и чем-то еще, до боли знакомым. Тем самым зимним лесом.

И голос вновь прошелестел, теперь совсем рядом, окутывая печальной нежностью:

– Пожалуйста… вернись…

Шепот растворился в ночной тени так же внезапно, как и появился, оставив после себя лишь гулкую пустоту. Но он не исчез из души Джесс. Он поселился там, в самых темных ее уголках, отравляя хрупкое подобие покоя, которое она так мучительно пыталась обрести. Зов из тьмы прозвучал, и Джесс чувствовала: это только начало.

Лес не отпускает никого.

Глубокий океан и выжженная земля
Саша Гран

Раз.

Два.

Три.

Четыре.

Шах. Изящный длинный палец, увешанный золотыми кольцами, толкнул фигуру, и та упала с доски. Мягкая улыбка коснулась красных губ, и глубокие синие глаза уставились на пустой стул оппонента.

– Это было… слишком легко.

* * *

Этот голос сводил с ума многих. Стоило лишь ее алым губам открыться, и мужчины падали на колени, тянули к ней свои руки, желая ухватиться хотя бы за край ее платья.

Первой фигурой был рыбак. Стоило ему раскинуть свои сети, и судьба его была решена раз и навсегда.

Он был молод и крепок телом, но до жути глуп и невежественен. Стоило ему увидеть ее впервые, и он потерял голову. Полз за ее хвостом, завороженный ее красотой, не зная, что она – самый настоящий яд.

Он умер, запутавшись в сетях, которые сам же и сплел. Ушел прямиком в холодные глубины на растерзание теням.

Вкусив его крови, она обрела человеческие ноги и смогла ступить на сушу.

Второй фигурой был торговец. Набожный на вид, но тщеславный и жадный. Его руки сами тянулись к диковинкам. Лишь увидав на пустынной дороге девушку небесной красоты, он сразу же захотел заполучить ее в свою коллекцию.

Белая кожа и красные губы заполнили его мысли, и низменные желания одолели мужчину. Спрятав свои коварные замыслы за доброй улыбкой, он остановил повозку и обратился к ней, своими речами заманивая ее в невидимые сети.

Он предлагал ей красивые тряпки и блестящие побрякушки. Русалка молча рассматривала невиданные вещи, но не проявляла какого-либо интереса. Терпение торговца начало медленно таять.

Стоило ему схватить ее за руку и потянуть в свои объятия, как острые клыки впились в его толстую шею. Когти пронзили его глаза, и он заорал, корчась от невероятной боли. Торговец пытался скинуть с себя этого прекрасного монстра, но было поздно: он погиб из-за своей алчности.

Вкусив его крови, она обрела цепкий ум и научилась говорить.

Русалка залезла в повозку торговца, нашла красивые одежды, к которым теперь появился интерес, облачилась в них и заняла его место.

Она прибыла в портовый город и месяц изучала новый мир, чтобы выбрать следующую цель своей «партии».

Третьей фигурой стал священник: старый, дряхлый, но при этом мудрый. Он уже и так лежал на смертном одре, и святой отец пригласил «торговку», чтобы купить подходящие золотые украшения для погребения.

Хитростью русалка проникла в покои умирающего, чтобы выпить его крови. Старик корчился и извивался в агонии; лишившись голоса, он мог лишь хватать воздух и возносить беззвучные молитвы своему богу.

Но эта слепая вера не спасла его от происков дьявола.

Так русалка обрела мудрость и ум, способный строить великие планы.

Вытерев с губ алую кровь, она усмехнулась.

Тени будут довольны.

Когда настанет день великого пира.

* * *

Оторвав взгляд от шахматной доски, она уставилась на море, бушевавшее за окном.

Да. В тот день, когда она пришла в этот мир, тоже был шторм. Что ее пробудило, заставило всплыть со дна океана? В глубинах было темно и холодно, и ее кожа покрывалась мурашками всякий раз, когда она вспоминала то время.

Это леденящее чувство вызывали тени. Множество голодных и страдающих теней, которые и плакали, и кричали, и молили, и вопили, и продолжали вторгаться в ее голову, нашептывая низменные желания.

дай. Дай. ДАй. ДАЙ…

Их голоса, что твердили одно и то же изо дня в день, звучали всё громче и громче в ее голове, отдавались в груди пением самой тьмы.

нам. Нам. НАм. НАМ…

Тени становились всё безумнее и безумнее. Они хватали ее за волосы, за руки, за хвост, словно хотели разорвать на части.

Больше. БоЛьшЕ. БОлЬШе. БОЛЬШЕ…

Холод и крики. Тьма и рыдания. Сколько они длились? Достаточно долго, как ей казалось. Ни закрыть глаза, ни лишиться слуха, ни сбежать, ни зарыдать самой. Лишь лежать на самом дне и слушать эти ужасные стенания, словно то было наказанием за все грехи этого мира.

КрОвИ. КрОВИ. КРОви. КРОВИ!

Русалка открыла глаза. Перед ней вновь была шахматная доска и четыре перевернутых фигуры.

Да. Так и было. Пока однажды сверху, вместе с досками и веревками, в глубины океана не начали опускаться трупы. И тогда русалка почувствовала странный вкус.

Что это было? Она не ведала. Сверху на нее надвигались черные тени, похожие на те, что окружали ее всё это время, но до них она смогла дотронуться.

Стоило красной жидкости коснуться кончика ее языка, как вдруг голоса теней в ее голове затихли. Они тучей набросились на мертвецов, пожирая их и ликуя.

Вкусно! Как же вкусно! Мы так голодны! Больше! БОЛЬШЕ!

Рыдания и стенания превратились в радостные возгласы и счастливые всхлипы. Русалка ошарашенно замерла, в голове наконец-то прояснилось. Так вот в чем было дело.

Несколько дней, пока тени пожирали трупы, всё было спокойно.

Пока еда не кончилась и тени вновь не начали рыдать.

Но теперь она знала, что делать…

Надо накормить их тем, что живет наверху.

* * *

– Святая! Святая!

Дети ликовали и радовались, когда на ступенях храма показалась прекрасная дева в белом платье. Она тепло улыбнулась им и помахала рукой.

Заметив, что она вышла из божьей обители, прохожие словно посходили с ума: они кинулись к ступеням, протягивая к ней свои руки.

– Святая, благословите нас!

– Святая, да хранит вас Бог!

– Бог слышит ваши молитвы, и каждому воздастся по заслугам, – молвила она, и толпа, словно загипнотизированная, кинулась перед ней на колени.

Святой отец за ее спиной довольно кивнул. Его черные одежды оттеняли облачение девушки, и на его фоне она действительно казалась посланницей Бога. Но под этим платьем скрывалась далеко не чистая душа.

Русалка отвернулась от ликующей толпы и усмехнулась.

Стоило ей показать «чудо», созданное ее силой, и люди тут же назвали ее святой, которая ходит под светом Господа. Ну не глупцы ли?

Что такое вообще этот их Бог? На дне океана о таком никогда не слышали.

Конечно же, она знала, что всё не так просто: святой отец использовал ее в своих корыстных целях. Она видела его многозначительные взгляды и прекрасно понимала, какие желания прячутся за этой маской благочестия. Он знал, что она не так проста, но закрывал глаза на это и просто делал вид, что всё в порядке.

Священник наверняка считал себя пауком, в чью паутину по глупости попала прекрасная бабочка. Ее жизнь отныне принадлежала ему, и священник упивался этой властью.

Но им можно было пользоваться. Его смерть ей была ни к чему, а кровь не вызывала интереса. Прогнивший изнутри лицемер. До поры до времени он послужит ее цели без пререканий.

А затем отправится в ад, в который верит и так страшится попасть.

– Святая!

Неожиданно на ступенях появилась маленькая девочка. В дрожащих пальцах она сжимала ромашку. Она, потупив взгляд, протянула ее русалке и улыбнулась.

– Спасибо вам! Благодаря вашей молитве моему братику стало лучше!

Русалка молча уставилась на цветок, а затем улыбнулась.

– Ну что ты. Моей заслуги тут нет. На всё воля Божья.

Своими тонкими пальцами она взяла ромашку и вплела девочке в волосы. Та, светясь от радости, сложила руки в молитве, и русалка оставила ее, отвернувшись.

Глупость. Детская глупость так утомительна. Молитва не спасет. Бог не спасет. То, что брату стало лучше, лишь временно.

Русалка не чувствовала ничего, когда подобные дети улыбались ей. Внутри была пустота, которую могли заполнить лишь крики и стоны умирающих, страдающих, обездоленных.

Святой отец, не заметив ее выражения лица, улыбнулся.

– Как прекрасно. Господь на твоей стороне.

Она усмехнулась себе под нос. Да.И далеко не на вашей.

Ей было всё равно. Ведь целью ее был…

– А, святая!

Она обернулась. Внизу лестницы стоял прекрасный светловолосый юноша с зелеными глазами, который с улыбкой смотрел на нее. Святой отец нахмурился, но быстро взял себя в руки, чтобы не вызвать подозрений. Русалка же довольно улыбнулась.

– Вы снова пришли, ваше высочество наследный принц.

– Я пришел помолиться. Такое чувство, что, когда я прихожу сюда, я снова могу ощутить присутствие мамы. – Он выглядел блаженным. – Да и вы, святая, стали лучом света в моей жизни.

Как наивно. Этот принц был прекрасным человеком, но до жути наивным, как его описывал святой отец.

Слишком добрый для будущего правителя. Слишком слабый и доверчивый, чтобы вить из него веревки.

Четвертой ее фигурой стала королева – истинная верующая, которая каждый день приходила в обитель Бога и молилась. Она тяжело болела, но, когда ей стало лучше после молитвы святой, она буквально обезумела. Королева пожелала, чтобы девушка постоянно находилась рядом с ней. И русалка стала частым гостем во дворце, познакомилась с королевской семьей. А затем придумала грандиозный план, как добиться всего с помощью одной-единственной женщины.

И для этого нужно было претворить в жизнь самую главную ложь.

Русалка спустилась с лестницы и встала перед принцем, рукой элегантно проведя по его щеке.

– Ваше высочество так бледен. Я переживаю о вас.

Принц смутился, но заметно погрустнел.

– Святая, я хочу помолиться. И попросить у вас совета.

– Конечно. – Она пригласила его следовать за ней в храм. Святой отец хмуро наблюдал, как они уходят, но не пошел за ними.

Внутри храма принц оказался окружен темными и мрачными фресками со сценами из Священного Писания, и ворох самых жутких мыслей начал одолевать его.

Девушка, что вела его, среди всей этой нагнетающей обстановки казалась ему лучом света в непроглядной тьме, и он старался держаться к ней ближе, словно хотел схватиться за спасательный трос.

Когда они дошли до алтаря, русалка встала перед ним. Принц опустился на колени и склонил голову.

– Святая, я не знаю, что мне делать. Мой отец… стал другим человеком.

Она молча улыбнулась.

Неудивительно. Ее ключевая жертва, ее «шах» таким и должен быть.

– После того как маму отравили, он стал невероятно мнительным… везде видит предательство. Всех, кто перечит ему, он начал сбрасывать в море… Он… никогда не был таким… Я… я не знаю, что мне делать…

Внутри она ликовала.

– Молитесь Богу за здоровье вашего отца, ваше высочество. Верьте, что всё образуется. Солнце всё еще светит над нами.

Просто. Слишком просто. Люди слабы. Их так легко одурачить – даже без магии и чудес.

Достаточно всего лишь нескольких слов, чтобы человек показал свою внутреннюю тьму и отвернулся от света.

* * *

В тот день была гроза. Мощный ливень накрыл королевство словно купол, желая скрыть происходящее от света Господа. Капли били по стеклу, и яркие молнии освещали темную комнату, в которой русалка тихо пела свои чарующие песни.

Перед ней на диване лежала женщина. Гримаса ужаса омрачила ее лицо, а из рук выпал кубок с вином – подарок соседнего королевства.

– Четыре, – сказала девушка. Королева умерла, зациклившаяся на религии и не видевшая ничего перед своим носом.

Убедившись, что план удался, русалка на мгновение уставилась на живописную сцену, гордясь своей работой, а затем закричала.

После этого начался хаос. Прибывший в покои король увидел мертвую жену и «лишившуюся чувств» святую. Кто оказался убийцей, выяснили сразу: посол, у которого нашли склянку с ядом. Уже через несколько дней его бросили в море.