Читать книгу "Не тревожьте ведьму"

Он посмотрел на Искру, которая по-прежнему волновалась. Тогда он протянул ей руку и погладил морду. Ему нравилось чувствовать ее тепло, гладить по рыжеватой шерсти, пропуская сквозь пальцы волоски. Нравились ее большие красивые глаза – огромные и обрамленные длинными ресницами. Через какое-то время они оба успокоились. Иван почувствовал, как выровнялось дыхание Искры.

– Все обошлось, – прошептал он.

– Я бы не был так уверен.

На входе стоял обеспокоенный Яробор.

– Брат твой по дороге встретился и поведал мне, а заодно и Ермолаю, что лошадь твоя на него напала.

– Что? – закричал Иван. – Искра ни при чем! Я, это я ударил Казимира.

– Князь узнает о случившемся, и будет беда. Кому он поверит?

Иван понял, что Яробор прав. Казимир молчать не будет и обязательно доложит все отцу. Страшно было подумать, что станется с Искрой.

– Что же делать? – в голосе Ивана зазвучало отчаяние.

Яробор в задумчивости провел рукой по своей щетине.

– На сегодня ты свободен, учеба откладывается, – обратился он к Дамиру.

Иван и не заметил, что они уже давно не одни в конюшне. Тот молча ожидал возле входа. Дамир еле заметно кивнул и ушел. Яробор дождался, когда его шаги стихнут, и повернул голову к Ивану:

– С ней придется распрощаться.

Иван застыл с открытым ртом. Он отказывался верить в слова наставника.

– Что? Я не хочу! – запротестовал он, повысив голос.

– Выбирай: мы отведем Искру в знакомую мне дальнюю деревню, где до нее никто не доберется, или здесь ее ждет неминуемая гибель.

Глядя на свою любимую лошадь, Иван уже знал правильный ответ. Ком встал в горле. Он стиснул зубы, но плакать не стал, еще давно запретил себе это бесполезное занятие.

– Я согласен, – выдавил он.

Яробор взял с собой запасную лошадь, а Иван решил в последний раз проехаться на Искре. Деревня, в которую они держали путь, действительно оказалась неблизкой.

– Не горюй, княжич, – успокаивал Яробор. – Человек, которому достанется Искра, знает толк в лошадях.

Наставник не соврал, у его знакомого было лошадей голов десять, и это только те, что Иван успел сосчитать. Он не пожелал узнавать имя незнакомца, ему достаточно было слова Яробора. По виду он счел его порядочным, да и лошади выглядели ухоженными.

Иван протянул Искре яблоко, но не сдержался и обнял ее на прощание.

– Не печальтесь, – заверил мужчина. – Здесь ей будет хорошо, посмотрите, какое раздолье, – рукой он указал на обширные поля.

– Нам поторопиться бы, – сказал Яробор. – Чтобы затемно вернуться.

– Дайте клятву, что не скажете никому, что это моя лошадь, – Иван понимал, как по-детски выглядит его просьба, но не смог совладать с собой.

– Клянусь, – улыбнулся мужчина. – Надумаете – можете ее проведать как-нибудь.

Иван оживился от такого предложения и с надеждой посмотрел на Яробора. Тот пожал плечами и улыбнулся.

Самым сложным оказалось сдвинуть себя с места и заставить сесть на другую лошадь. Иван чувствовал себя настоящим предателем, он старался не смотреть на свою любимицу, пока взбирался на другую. А когда все-таки глянул на нее в последний раз, то сразу же пожалел об этом. Искра била копытом, а новый хозяин пытался ее успокоить и держал за уздечку. Больше не в силах смотреть на ее мучения, Иван развернул лошадь и поторопил ее, лишь бы скрыться отсюда быстрее.

На обратном пути он сочинил историю для отца, что Искра вырвалась в лесу и убежала, и Яробор его поддержал:

– Только вот, Иван, придется новую кобылу искать, ну или коня. Не забудь подмазаться да имечко разведать, прежде чем лезть на спину бедному животному.

Как и задумано, Ратибору доложили о побеге Искры. Яробор оказался прав, князь требовал возмездия. Но видно было, что тот пытался отыграться хоть на ком-то. Иван стал замечать, что отец, всегда такой уверенный, стал иногда вздрагивать даже при скрипе двери.

А что касается брата, тот в таких красках все преподнес, что чуть ли не еле спасся от Искры. Потому Иван был удовлетворен, что лошадь в безопасном месте, хотя радости особой не испытывал. По Искре он часто грустил, особенно глядя на ее пустое место в конюшне. Со временем там поселили другого коня, которого выбрал Иван. Животное было покладистым, но не особо резвым и скорость такую не развивало. С характерной Искрой никто не мог сравниться.

Прошло немало времени, прежде чем Иван снова заговорил с братом. Осознание того, что он сам оказался зачинщиком той драки и не выслушал брата, его мучило недолго, обида за Искру взяла верх. Он видел, как Казимир раскаивается и как пытается сам завести разговор, но не спешил с прощением. Особенно подлил масла в огонь отец, сообщив о своем решении через Дамира.

– Как не будет? – возмущался Иван, когда выслушал его. – Только сегодня?

– Боюсь, что нет, – спокойно ответил Дамир. – Яробор просил передать, что то княжеское было решение.

Иван в гневе развернулся и потопал прямиком к отцу. Несмотря на предупреждение стражи, что к тому нельзя, он чуть ли не ногой отворил дверь в гридницу. В ней было полно народу, отец по обычаю сидел на троне, рядом стояли Ермолай и Яробор. Дружинники сидели за столами – кто-то осматривал свои мечи, кто-то просто стоял и слушал. Всех их Иван проигнорировал и направился прямиком к трону.

– Доброслав передает, что пока все без толку. Ведьма засела в горах. Но есть кое-что весьма любопытное. Кого Доброслав отправил, не все вернулись, но есть спасшиеся, – докладывал Ермолай.

– Выжившие? Они спаслись бегством? – Ратибор замер.

– Нет, как мне известно, Ярослава не смогла их убить. И эту новость я узнал не от князя Вергорода, а из других источников. Пришлось изрядно потрудиться, чтобы это выведать.

– Значит, есть надежда…

– Отец! – Иван говорил на повышенных тонах, не обращая внимания на присутствующих. – Почему мое обучение с Яробором отменено?

– Да как ты смеешь? – Ратибор грозно вскинул бровь. – Дерзить отцу и князю своему? Предлагаешь бросить государственные дела, когда над Красногорьем нависла угроза, и исполнять твои хотенья?

– Но, отец…

– Не смей! – Ратибор ударил кулаком по подлокотнику трона. – С завтрашнего дня в наказание будешь драить конюшни, коль ты лошадей так любишь.

В гриднице воцарилось молчание, все смотрели на семейные распри. Иван хотел было прикусить язык, но не удержался:

– Да, как изволит мой государь.

Иван понял, что перегнул палку, надо было дождаться хотя бы, когда отец будет один. Ожидая нового наказания, он молчал, но тут слово взял Яробор:

– Государь, позвольте вмешаться. Если княжич желает воином прослыть, а я вам нужен, то почему бы ему не оттачивать мастерство с остальными? С отроками. Княжич почти дорос до младшей дружины.

– Я не… – начал было Иван, но вовремя остановился, когда Яробор подал ему знак замолчать, чуть покачав головой.

– Конечно, и лошадиное дерьмо княжич будет грести, – Яробор нарочито усмехнулся. – Прикажите не выказывать снисхождения, пусть будет наравне со всеми.

Иван стоял в недоумении. Он был бы не против обучения вместе с младшей дружиной. Тогда зачем Яробор завел этот разговор? И его вдруг осенило.

– Я не хочу с другими обучаться, – сыграть оказалось легко, гнев еще кипел.

Иван скосил глаза на Яробора, и тот еле заметно приподнял уголки губ.

– А придется, – в свойственной ему манере растягивал слова Ратибор. – Я поручу, чтобы за тобою проследили, и конюшни к вечеру должны быть чисты. А теперь оставь нас.

Не дожидаясь, пока выйдет Иван, Ратибор завел прерванный разговор, будто их не перебивали.

– А что с пленником? – спросил он.

– Боюсь, что плохо. Не выдержал пыток и тронулся умом, – ответил ему Ермолай.

Ратибор раздул ноздри от негодования:

– Мне нужно, чтобы он заговорил. Найдите знахаря, излечите его. Еще и Доброслав ведет какую-то свою игру, раз всем не пожелал делиться.

Иван навострил уши. Сомнений не было, пленник – это Ладимир. Он намеренно помедлил, чтобы послушать еще, но это не осталось незамеченным. Кто-то натужно прокашлялся, привлекая внимание к юному княжичу. Отец исподлобья посмотрел на него так, что слов не потребовалось. Делать было нечего и пришлось удалиться.

Он не забыл о ведьме и Ладимире, те иногда всплывали в голове. О них он хотел все разузнать, только было не у кого. Яробор молчал и хмурил брови, стоило только упомянуть их имена. Отец тем более не желал делиться, он и о матери старался не говорить. Оставался Ермолай, но Иван не доверял ему и приязни не испытывал. Получить ответы можно было от ведьм или колдунов, но они являлись нежеланными жителями в Красногорье, а разыскать их – все равно что вырастить ягоду среди сугробов – лишь потратить впустую время.

Так проходили дни, и со временем Иван все реже вспоминал о Ладимире и его жене. Владение мечом и другим колющим оружием, стрельба из лука – все это вытеснило прежние переживания на задворки. Он знакомился с отроками, которые уже делали успехи в воинском мастерстве, а нужно было их догонять, ведь так хотелось стать лучшим.

Самым неожиданным для Ивана оказалось знакомство с Данко. Парнишка чуть постарше ему кого-то напоминал – русые волосы, веснушки на лице, и едва тот выдал колкость старшему дружиннику, поставив под сомнение его подходы в обучении, как Иван понял, кто перед ним. Данко во всем старался подражать своему отцу – Яробору, только не учел, что до подобных речей еще не дорос. Тогда он схлопотал наказание за свою дерзость, а Иван за компанию – за отставание. Уборка конюшни сплотила их, и вскоре завязалась крепкая дружба, а потом к ним присоединился Лесь и другие ребята.

Спустя два года Иван стоял с Яробором возле загона рядом с полем, где когда-то распрощался с Искрой. Он не мог отвести глаз от изумления. Яробор до последнего держал все в тайне, даже по дороге сюда не проговорился, только загадочно улыбался.

В загоне стояла Искра, а к ней жался еще не совсем окрепший жеребенок. При виде него у Ивана дух перехватило. Малыш был красновато-рыжий, с черной гривой и хвостом.

– Ну как? – сказал Федот.

Иван наконец-то узнал имя нового хозяина Искры.

– Чудо как хорош, – Иван не мог налюбоваться на жеребенка.

– Похлеще мамки своей будет, а та долго ко мне привыкала. Норов уже свой показывает, гладиться не дается. Жеребец – настоящий огонь. Эй, вы куда?

Иван пролез в загон и направился к Искре. Он осторожно подошел с протянутой рукой, на которой лежало угощение, в этот раз княжич не был уверен, что лошадь просто так дастся, столько времени прошло. Искра понюхала руку и съела яблоко, а потом уж разрешила себя погладить. Иван радовался их встрече и тому, что она его признала. Он продолжал поглаживать ее, но все так же медленно подбирался к жеребенку.

– Если она тебя убьет, то жеребенок мой, – послышался смешок Яробора.

Но Искра и не думала убивать прежнего хозяина, хотя заметно волновалась, так как малыш пытался лягнуть Ивана своими неокрепшими ногами.

– Нет, он не огонь, – восторженно сказал Иван. – Он – Пламя.

– Дай ему окрепнуть и где-нибудь весной можешь забирать.

Слова Яробора не сразу до него дошли, от удивления он повернулся к нему и в этот момент чуть не получил под дых копытцем, но вовремя успел отскочить.

Стены небольшого помещения представляли собой сплошной камень, даже щелки не было, кроме небольшого оконного отверстия, в которое намертво вставили толстые металлические прутья. Темницу от пола до самого потолка разделяла решетка, по одну сторону которой стоял Доброслав со статным воином – воеводой Володаром, а с другой находилась прикованная женщина. Железные кандалы обвивали ее тонкие запястья, цепи свисали и кольцами лежали на каменном полу, словно огромные змеи, хвосты которых врезались в толстую стену. Темные волосы выглядели так, словно давно не видели гребня, в них запутались мелкие сучки, одежда изрядно потрепалась, но, несмотря на это, Ярослава выглядела бодрой. Она уже перестала вырываться, цепи каким-то образом ограничивали ее силу. Внимание ее было обращено к двоим, что стояли за решеткой. Возле ног Доброслава лежали клещи, меч, ножи – все, чем ее пытали. Только вот на теле не осталось ни царапины, само тело казалось неприступной броней. К ее изумлению, Доброслава позабавило такое явление, и более того – подстегнуло его безмерное любопытство, о чем он ей сразу сообщил.

Сейчас он просто вел беседу с воеводой, будто до этого не наблюдал пытки:

– Что передать Ратибору?

– Правду, как всегда, но не всю, – Доброслав, не скрывая интереса, смотрел на пленницу, как на ценный трофей. – Пусть гонец доложит, что ведьму мы поймали. Весть о том, что она заточена в моей темнице, его обрадует, я надеюсь. А вот как нам это удалось сделать, думаю, говорить не стоит. Кто же мог знать, что руки ведьмы не способны нанести вред сквозь железо. Тут надо отдать должное нашим мастерам, да и колдунам тоже. Но отныне ведьма и сама об этом ведает. – Он задумался: – А как обстоит дело с Ладимиром?

Володар угрюмо молчал, а Ярослава, услышав родное имя, встрепенулась.

– Умер после пыток, а до этого тронулся умом. После того, что творил с ним Ратибор, – наконец вымолвил воевода.

– Жаль. Такая утрата. Знать, не смог мой человек справиться.

Громыхнули цепи. Ярослава заслонила ладонями лицо и громко рассмеялась. Доброслав какое-то время наблюдал за пленницей, потом снова обратился к воеводе:

– Ежели не пожелает быть у меня в услужении, – Доброслав кивнул за решетку, – то и я врагом ей станусь. И кто знает, как долго цепи смогут ее сдерживать.

Глава 9

Мара старалась всеми силами не выдать свою радость, когда выслушивала новое поручение от Агафьи. Иначе та сочла бы ее слишком счастливой и передумала посылать в город.

За семь лет, проведенные в новом доме, Мара знала назубок все свои обязанности. Едва пропел петух, все домочадцы приступали к работе. Особенно зазеваться не давали Агафья и Боянка. Девочка подозревала, что они намеренно ищут, к чему бы придраться, а уж если найдут – их словесный поток было не остановить. Поэтому она лишний раз старалась не давать им повода. Едва ноги касались пола, она спешила подмести птичий пух, притащить в избу дров, прясть и выполнять все то, что Агафья с Боянкой считали для себя неподходящей работой. Как только она сумела поднять ведро, ей торжественно сообщили, что к ее заботам прибавляются походы за водой. Единственным, к чему ее не подпускала приемная мать, была стряпня. Мара однажды решилась замесить тесто, о чем сразу же пожалела. Она успела только высыпать в миску муку, как пришлось выслушивать очередное нравоучение.

– Это кто тебе разрешил без моего ведома тут хозяйничать, а? – закричала Агафья, едва зашла в избу.

Она мигом подлетела, выхватила из рук девочки мешочек с мукой и принялась еще больше ругаться:

– Это ж белая, она только для праздников. – Агафья протянула открытый мешочек и чуть ли не ткнула в него Мару. – Темная мука – на каждый день. И не смей больше приближаться к моим горшкам и плошкам, тоже мне стряпуха. Ишь какая, решила пир тут закатить.

Видимо, Агафье Мара настолько опротивела, что та решила почаще отправлять ее в город – доставлять в поварню добытую Некрасом дичь или же продавать и обменивать рукоделия.

Она уже бывала с Некрасом в столице несколько раз. Ей там все казалось другим – люди, их жилища. Каждый раз глаза разбегались, а все хотелось тщательно осмотреть. К тому же между каждой поездкой проходило немало времени, и в городе все так менялось, что приходилось заново все примечать. На радость ей, Некрас тоже был не прочь задержаться.

Когда Мара слушала, что нужно сделать в городе, то на манер Агафьи опустила уголки губ вниз и изобразила недовольство, а внутри все трепетало, ведь ей предстояло провести целый день вдали от приемной семьи. Старший, Потап, с ними не особо общался, жил в другой деревне. Он так же, как и отец, охотился, у него давно была семья. Приезжал он в отчий дом крайне редко, как и Фроська. Та изначально жила в той же деревне, но после того, как мать заимела привычку заявляться к ней с гостинцами и советами на жизнь, настояла на переезде и вместе с мужем и детьми скрылась в далеком направлении.

Даже молчаливый Прошка, как только представилась возможность, перебрался в город и нанялся в подмастерье к плотнику.

Оставалась только Боянка, которая стала засиживаться в девицах, оттого ее и без того «чудный» характер стал портиться изо дня в день. Мара предполагала, что дочь решила превзойти в сварливости свою мать. Если Агафья на людях являла собой образец добропорядочности, то дочь не всегда могла сдержаться и показывала себя во всей красе. Собственно, и Агафья злилась из-за этого:

– И что о нас подумают люди? Как мы могли взрастить такую дочь? Зачем старухе нагрубила?

Боянка тем временем сидела на лавке и держала в руке зеркальце:

– Матушка, может, мне нужен новый сарафан? Скоро гулянье.

– Ты мать не слышишь.

– Да старуха та сама мне нагрубила. Она все хвалила «эту», – именно так часто Мару называли эти двое. – А я так, мимо проходила и слегка ее плечом задела. А дальше слово за слово – и старуху понесло. Не понимаю, что в ней есть такого, в этой Маре?

И после этого Маре дали поручение съездить без Некраса в город и вернуться с тканью для нового Боянкиного сарафана. Довольная, она поехала с соседом Емелей. Он ей нравился, старичок был добрый и немного глухой. Ему казалось, что все вокруг тоже плохо слышат, и часто не замечал, как начинал кричать, в том числе и лошади. Девочка наслаждалась общением с ним и много смеялась. Она не боялась, что ее сочтут немного странной, об этом уже позаботилась Агафья, но, что удивительно, слухи эти имели другой результат.

Мару не сторонились, а скорее жалели, особенно когда Боянка явила всей деревне свою сущность. Однажды утром, отправившись за водой, девочка услышала, как трое у реки горячо вели спор:

– Ну не может у нормальной курицы снестись тухлое яйцо.

– Да и старшие не иначе как бежали.

– Но девочку вон приютили, – тихо сказала одна из женщин, указывая на Мару. – Значит, люди неплохие.

О ком вели речь, догадаться было несложно. Мара, глядя на Агафью и Боянку, всеми силами старалась на них не походить, так же как и на Некраса. Он ей нравился добротой, но в обиду, в отличие от него, она себя не давала. Когда дома в ее сторону летели оскорбления, она могла вспылить и вернуть задире острое словечко. Правда, после этого она сбегала в лес и подолгу там отсиживалась. Что касалось друзей, то в деревне у нее их не было – опять же Агафья постаралась. Ребятишки из других семей тоже трудились, но время для совместных игр находили. Как только они видели Мару и звали ее к себе, приемная мать сразу же невесть откуда появлялась, приторно улыбалась и уводила девочку, нагружая новой работой.

Что по-настоящему Мару волновало, так это ее происхождение. Всю жизнь в доме Некраса и в деревне ей твердили, что она была найдена на болоте. Вспышки из памяти, такие как лес, терем, родные, стали постепенно стираться. Она сама стала со временем сомневаться в истинности своих воспоминаний, а потом и вовсе решила, что все это было лишь сном. И уж никак она себя не связывала с лесной ведьмой, что наделала когда-то шума. Расспрашивать домочадцев, как она очутилась на болоте, было бессмысленным занятием, а остальных – тем более. Единственное, что она оберегала, – очелье, или лента, как она ее называла. Мара любила его: на льняной полоске был вышит узор, и к нему прилажены мелкие бусинки молочного цвета, они струились с двух сторон возле ушей, как маленькие росинки. Она знала, что, кто бы ни были ее родители, это наследство она получила от них. На голову лента уже не налезала, и Мара заимела привычку вплетать ее в косу.

Сейчас, пока они катили на телеге через лес и беззаботно болтали с Емелей, она чувствовала себя абсолютно счастливой. В лес она сбегала не только чтобы побыть одной – она с нетерпением ожидала поры, когда плодоносила земляника или другая ягода. Здесь она чувствовала себя в полной безопасности, и ее нисколько не пугали лесные обитатели. Можно было спокойно развалиться под каким-нибудь деревом или же залезть на него, забыться и просто мечтать. Порой Мара так уставала дома, что засыпала в лесу, а по возвращении получала нагоняй от Агафьи. Девочка искренне не понимала, почему приемная мать взъелась на нее, и пыталась вспомнить, что же она такого натворила. Да, порой Мара могла надерзить, но только в ответ на оскорбления. Боянка еще и не такое могла сказануть, а наказания за этим не следовало никогда. Единственным достоинством Агафьи Мара считала ее стряпню, но та старалась девочку не перекармливать.

– Иначе замуж не возьмут, – об этом она стала заикаться, когда приемной дочери было около девяти.

Тут Мара в искренности ее слов сомневалась, слишком тощие не особо пользовались популярностью у женихов, разве что по большой любви. Да и саму Мару женихи не интересовали, и каждый раз, когда Агафья делала недвусмысленные намеки, она спешила скрыться от ее глаз подальше.

Девочка встрепенулась, когда над высоким частоколом показались крыши городских застроек. Она открыла рот от восторга, чем немало позабавила Емелю.

– Ну что, малая? Справимся мы без Некраса?

– Еще как, дядь Емель.

Хотя город она видела не впервые, она все равно чувствовала волнение, а может, оно было сопряжено с возложенным на нее поручением.

Она придирчиво окинула взглядом свой наряд и сочла его удовлетворительным. Старая, доставшаяся от Агафьи понева пережила уже не одну штопку, она была заранее постирана и лежала на лавке с вечера. По крайней мере, одежда чистая, в таком виде не стыдно было показаться людям.

Как только они подъехали к охраняемым воротам, она с еще большим любопытством стала озираться. Грозные мужчины, облаченные в кольчугу и красные плащи, смотрели перед собой, а сверху, на башенках, что находились за частоколом, несли дозор лучники. У Мары они всегда вызывали страх и трепет. В этот раз она отважилась им улыбнуться, и, к ее удивлению, один из них улыбнулся ей в ответ.

Как только они миновали ворота, Мара без устали вертела головой, а Емеля над ней посмеивался. Одежда горожан отличалась от деревенских нарядов покроем и обилием цветов, чего уж говорить об украшениях. В волосы девиц и женщин были вплетены красивые пестрые ленты; некоторые носили очелья, с которых по бокам спускались перья, кольца или бусинки, похожие на застывшие слезинки. Женщины в возрасте зачастую ходили с покрытой головой. Мара смотрела в разные стороны с таким интересом, что вскоре у нее заболела шея. Все вокруг было такое чудное. Пока они ехали, девочка без стеснения показывала на все пальцем и донимала вопросами старика. С молчаливым Некрасом особо не поговоришь, даже вдали от дома.

Каждый раз, когда Мара рассматривала терема, где-то глубоко у нее екало сердечко и она невольно перебрасывала косу на плечо, касалась вплетенной ленты. Подъезжая к торговой площади, она повернула голову направо, пытаясь рассмотреть древнего деревянного старца с гуслями, стоящего перед княжьими хоромами.

– Дядь Емеля, а это что? – крикнула она, показывая пальцем на идола.

– Божество – Велес, – тоже прокричал Емеля. – Их много.

– Велесов?

– Да нет же, божеств. Там тебе и Перун. О, еще Чернобог, как-то и о таком слыхивал. У каждого племени был свой.

– Чернобог, – благоговейно произнесла она. – Аж мурашки по коже.

Мара на какое-то время замолчала, а Емеля ждал, сколько же у девочки за это время созреет новых вопросов.

– А зачем они? И кто они? Для чего служат?

– Мы им служили, а не они, – хохотнул он, а потом посуровел: – Кто бы ни додумался здесь идола поставить, тот явно дурную голову носил. Но случилось это очень давно, а убрать его никто не помыслил, – он заметил удивление на лице Мары и пояснил: – Боятся. Вот и время идет, а он все стоит.

– Я такого не помню, – наморщила лоб Мара.

– Чего не помнишь?

– Да всего.

– Еще б ты помнила, это ж было так давно. Наши предки им поклонялись, да и сейчас поклоняются, но не так рьяно, да и не все. А тогда задабривали их подношением, а то и жертвами. Коров им преподносили и еще чего.

– А это еще зачем?

И так было всю дорогу. На них порой оборачивались, уж больно громко они вели беседу.

– Тпру, лошадка. Все, приехали, – сказал Емеля.

На торговой площади с одной стороны тянулись прилавки с товаром, за которыми стояли люди. Как правило, это были горожане. Приезжие из деревень выстраивали свои телеги с другой стороны, а кто опоздал, тот шел вторым, а то и третьим рядом. Те, у кого товар был невелик, ходили с деревянными лотками, подвязанными на шее. Некоторые торгаши здесь были завсегдатаями, а остальные приезжали только по надобности или в особые дни, например на ярмарку.

Всякие вещицы и безделушки снова породили новые вопросы, и Емеле несколько раз пришлось остановить Мару.

– У тебя голова лопнет, если запихнешь в нее сразу много знаний, – со всей серьезностью сказал он.

Девочка не на шутку испугалась и наконец-то замолчала, только изредка трогала свою голову, словно хотела проверить, на месте ли она.

– Слышь, малая. Нам же куропаток надо отнести.

– Я отнесу, только не знаю, куда идти, – поникла Мара.

Поручение ей дали, а путь она с прошлой поездки с Некрасом не запомнила, да и изменилось все.

– Тут недалеко, – сказала темноволосая девочка.

Она спешно перешла дорогу, разделяющую площадь. На вид девочка была постарше Мары.

– Дядя Емеля, вы, как всегда, на старом месте, – улыбнулась она, как только подошла поближе.

– Какие вести?

Девочка засмеялась и с интересом посмотрела на Мару, а та смотрела так же на нее.

– Я могу показать дорогу. Я Олена, – представилась она.

– Мара.

– Ну что, потопали?

Емеля спустил им с телеги плетеную корзину, и Мара, не задумываясь, ее схватила. Покраснев и пыхтя, она пошла, согнувшись от тяжести.

– Да что ж ты делаешь? Давай вдвоем. – Олена подлетела и взяла одну из ручек корзины. – Ты же как щепка. Того и гляди сдует ветром.

– Мне не привыкать, да и за корзину уцеплюсь, если что, – продолжала пыжиться Мара.

Но все же помощь от Олены приняла, и, уже весело болтая, они поплелись к поварне. На городской площади, прежде чем свернуть за угол, Мара остановилась и всмотрелась в идола, который ее ранее заинтересовал. Лицо его ей показалось добрым, гусли намекали на веселый нрав. Мару больше напугал помост. Олена заметила, что привлекло ее внимание, и коротко объяснила его предназначение:

– Да, в праздники здесь красиво – ленты на нем вешают разноцветные. А еще, – уже грустно добавила она, – наказывают провинившихся.

– А это как?

Едва Мара произнесла слова, как поняла, что не хочет знать ответа.

– Поркой могут, а то и казнят.

Больше Мара не возвращалась к этой теме и не стала интересоваться, что нужно совершить такое, чтобы заслужить эту незавидную участь.

Олена тем временем уже защебетала о другом, и так они благополучно добрались до двери поварни. Девочки миновали стражу и заглянули внутрь. Такого Мара еще не видела. Кухонная утварь была повсюду: на столе, на полках, тянущихся вдоль стен. Не только деревянная или глиняная, какую она привыкла видеть дома, но и чугунная. Там также стояли расписные чарки, деревянные бочонки, маленькие и большие. О значении другой неведомой ей утвари оставалось только догадываться. Слева от них к стенке дружно жались очаги, в которых жарили мясо, а следом примыкала печка.

От увиденного и от запахов съестного у Мары закружилась голова, а в животе жалобно заурчало. Но никто этого не услышал, внутри бурлила суета. В поварне туда-сюда сновали люди, и все они были при деле: кто-то месил тесто, другой ставил в печь горшок, третий следил за очагом, в котором на вертеле жарился кролик.

– Князь, что же, такой оголодавший? – тихо спросила Мара.

Олена звонко хохотнула, она вовсю веселилась от любознательности и вопросов Мары.

– Да нет же. Там, бывает, ест целое войско, ну или гости. Когда пиршества случаются или празднества, то гуляют не только внутри, но и весь город. Повсюду ряженые ходят, песни поют и танцуют – хороводы, ручейки.

Озадаченный вид Мары еще больше развеселил Олену:

– Никогда на таких не бывала?

Мара уныло покачала головой. Куда ей до пиршеств, ноги бы до лавки доволочь вечером. В деревне тоже бывали гулянья, но Агафья запрещала ей их посещать сначала в силу юного возраста, потом из-за занятости.

– Тебе надо как-нибудь у меня заночевать, сама увидишь. Тут… – Олена осеклась.

– Вам здесь делать нечего. А ну, кыш отсюда!

К ним спешила полноватая женщина в темной поневе, перепачканной мукой, и с угрожающего вида прихватом в руках. Она собралась захлопнуть дверь у них перед носом, но Мара смогла удержать ее своей тоненькой рукой.

– Мы принесли куропаток, – звонким голосом отчеканила она.

Так бывало всякий раз после общения с Емелей – вместо привычного тона она чуть ли не кричала.

Женщина поставила к стенке прихват и поморщилась от голоса Мары, подозрительно на них посмотрела, но потом увидела у их ног корзину, открыла широко дверь и жестом приказала заносить.

– Надо было сразу, а не стоять тут и ворон считать.

Женщина откинула со лба прилипшую седую прядь и ждала, пока девочки внесут корзину, придерживая им дверь.

– Это от Некраса. Мне велено было передать, – прокричала Мара.

Она не была уверена, что в таком шуме ее расслышат. Но женщина кивнула, явно понимая, о ком речь. Она освободила корзину от дичи и вернула ее Маре. Обилие разных ароматов, окутавших поварню, кружило голову еще больше. Желание расспросить о неизвестных блюдах Мара быстро подавила, вспомнив о навете Емели, и лишь сглотнула, а в животе заурчало громче, чем в первый раз.

– Ну, мы пошли, – сказала Олена.

Видимо от кухарки не ускользнуло, что Мара была голодной. Она схватила несколько пирожков с блюда на столе и вручила девочкам со словами:

– Хорошо, что принесли куропаток. В следующий раз пусть Некрас добудет гуся, не тетерева, – она закатила глаза к потолку. – А то княжич только и делает, что их из лесу таскает. Скоро бедная птица сбежит из наших мест, подумав, что он сводит с ней какие-то счеты.

После чего она захлопнула за ними дверь. Довольные собой, что справились с заданием, девочки с набитым ртом продолжали болтать до самой торговой площади. Олена в основном расспрашивала Мару об ее родных и о деревне.

– Тебя нашли в лесу? – не смогла сдержать изумления новоиспеченная подруга и случайно заплевала Мару крошками.

– Ну да, – отряхнулась Мара и заговорщически добавила: – На болотах.

Вернулись они быстро, а вопросы друг к другу не только не закончились, но и утроились. Емеля подсказал Маре, к кому нужно обратиться, чтобы обменять перину и другие изделия на ткань. Пока они отсутствовали, он времени не терял и всех поспрашивал. Олена опять вызвалась в провожатые, и они побрели в самый конец площади. В этот раз нести товар было легко, но неудобно – перина и подушки были слишком объемными, поэтому Мара ничего за ними не видела, и Олена ее вела за локоть. Пока они пробирались сквозь толпу, где сбывали живых коз, птицу и других домашних животных, разговаривать стало неудобно уже из-за шума. Но как только они их миновали, Мара решила, что настал ее черед разузнать о жизни Олены.