Читать книгу "«Я не попутчик…». Томас Манн и Советский Союз"

1933–1939
«Диктатура во имя человека и будущего». Симпатия на расстоянии

Я отправляюсь в путь как «симпатизирующий». Да, я с самого начала симпатизирую эксперименту по построению гигантской империи единственно на основе разума и я поехал в Москву с пожеланием, чтобы этот эксперимент увенчался успехом.

Лион Фейхтвангер. Москва 1937¹

При встрече с Буниным в 1926 году Томас Манн испытал «что-то вроде эвентуального товарищества»[52]52
  Feuchtwanger L. Moskau 1937. Ein Reisebericht fur meine Freunde. Berlin: Aufbau Taschenbuch Verlag, 1993. S. 7.


[Закрыть]<sup>[53]53
  GKFA. 15.1. 1172 f.


[Закрыть]</sup>. В Германии, по его мнению, «до такого еще не дошло», но не исключено, что когда-нибудь и ему придется разделить судьбу русского писателя и стать эмигрантом. В 1933 году пророчество сбылось, но товарищеских чувств к Бунину Томас Манн никак не проявил. Русские были в его глазах заслуживающими сочувствия, но неизбежными жертвами революции, в основе которой лежала «устремленная в будущее», «прогрессивная» идея. Он же ощущал себя теперь жертвой идеи варварской и обращенной вспять.

С началом эмиграции тема Русского Зарубежья перестала хоть сколько-нибудь серьезно занимать Томаса Манна. Ни в его письмах, ни в публицистике ей отныне не уделялось никакого значительного места. Неупомянутым остался и факт присуждения Нобелевской премии Бунину. Единственное ностальгическое воспоминание о русском собрате по перу было закреплено в дневниковой записи, которую Манн сделал на пути из Америки летом 1934 года. На борту океанского парохода он читал «прекрасный роман Бунина о юности», пленяющий «своим полным поэзии здоровьем и классической русскостью». Речь шла о рассказе «Митина любовь». В конце записи Томас Манн констатировал: «Изгнанничество Бунина походит на мое. Предсказано в “Щарижском] О[тчете]”»[54]54
  Tb. 1933–1934. S. 439 (15.06.1934).


[Закрыть].

За развитием событий в Западной Европе, в частности в Германии, внимательно наблюдали компетентные инстанции Советского Союза. Из неудачи с празднованием толстовского юбилея 1928 года были сделаны конструктивные выводы. Стратегия работы с западными литераторами подверглась глубокой модернизации. Важным шагом в этом направлении было постановление Политбюро ЦК ВКП(б) «О перестройке литературно-художественных организаций» от 23 апреля 1932 года. Политбюро констатировало, что пролетарские литературно-художественные организации, которые партия поддерживала несколько лет назад, становятся узкими, они рискуют замкнуться в себе и оторваться от политических задач современности. По этой причине ЦК ВКП(б) постановило ликвидировать ассоциацию пролетарских писателей. Все авторы, поддерживающие платформу советской власти, отныне объединялись «в единый союз советских писателей с коммунистической фракцией в нем». В переводе с партийного новояза это означало, что система избавлялась от ставших бесполезными крикунов и устанавливала прямой централизованный контроль над литературой и искусством. Эта новая стратегия подняла на более высокий уровень и работу с международной писательской элитой.

Следующей вехой в модернизации контактов СССР с западными писателями объективно стал приход к власти Гитлера. Верящие в прогресс либеральные интеллектуалы принципиально не испытывали никакого сочувствия к идеологии национал-социализма. Построение «общества будущего» в Советском Союзе, напротив, с самого начала вызывало в их кругах живой интерес и симпатию. Уже из-за одного этого громкая антикоммунистическая риторика Гитлера воспринималась ими со временем все более неприязненно. С началом нацистского террора в Германии они были все более склонны закрывать глаза на известия о коммунистическом терроре в СССР. Не в пользу Гитлера было даже внешнее, «имиджевое» сравнение двух вождей: на фоне многословия и утрированной театральности «фюрера» деловая сдержанность Сталина производила более серьезное и весомое впечатление. Все это давало Советскому Союзу возможность утвердиться в глазах либеральных интеллектуалов как главный «бастион в борьбе против фашизма и реакции».

К весне 1933 года Томасу Манну удалось преодолеть первый шок от радикальной перемены обстоятельств. Главной задачей стало обустройство жизни вне отечества и осмысление происшедшего в нем переворота. Абсурдная на первый взгляд путаница понятий стала в Германии политической реальностью: «умный» и «культурный» немецкий народ-«индивидуалист» в демократической процедуре избрал своими правителями антидемократов; на знаменах обскурантов были начертаны «светлые» лозунги социализма и революции; сторонника же социализма Томаса Манна, всегда осознававшего себя национальным немецким писателем, нация словно бы презрела и выбросила за борт своего корабля.

«Обращенная вспять» идеология продолжала победоносно шествовать по Германии. К этому времени Томас Манн счел для себя возможным уже не только умалять, но и оправдывать террор во имя «прогресса» и «светлого будущего». 20 апреля 1933 года он писал в дневнике о захвате власти нацистами:

Эта революция кичится своей бескровностью, но при этом она более всех, когда-либо бывших, исполнена ненависти и кровожадности. Все ее существо, что бы там ни выдумывали, есть не «возвышение», радость, великодушие, любовь, которые были бы совместимы с множеством кровавых жертв, принесенных вере и будущему человека, а ненависть, вражда, мстительность, подлость. Она могла бы быть намного более кровавой, и мир все равно восхищался бы ею, если бы она при этом была прекраснее, светлее и благороднее. Мир презирает ее, в этом нет сомнения, а страна изолирована[55]55
  Tb. 1933–1934. S. 54 f.


[Закрыть].

Несмотря на то что в этом отрывке не говорится о «русской жертве», он заставляет вновь вспомнить свидетелей революции в России – прежде всего тех, чьи книги Томас Манн читал всего несколько лет назад. Им было бы нетрудно фактами опровергнуть построения немецкого коллеги, однако их взгляды и сочинения к этому времени были уже вытеснены из его памяти. Аналогичным источником могла бы быть монография Томаса Карлейля «Французская революция», на которую Томас Манн два раза ссылался в «Размышлениях аполитичного». Уже одного описания медонской дубильни, где из кожи гильотинированных во имя прогресса людей изготавливались вощеные кожи для хозяйственных нужд, было бы достаточно, чтобы опрокинуть манновские тезисы[56]56
  Carlyle Th. Die franzdsische Revolution. Eine Historic. Aus dem Englischen von Feddersen. Leipzig und Paris: Brockhaus und Avenarius, 1844. Bd. 3. S. 305.


[Закрыть]. Представление о том, что идеологически обоснованное кровопролитие сочетаемо с красотой, светом и благородством и потому извинительно, хотелось бы объяснить эмоциональным состоянием, в котором тогда находился Томас Манн. В качестве политической установки, не говоря уже о моральной стороне, это представление едва ли можно принимать всерьез.

Братья Генрих и Томас Манны, равно как и Лион Фейхтвангер, были самыми известными немецкими писателями-эмигрантами. Каждый из них незамедлительно попал в поле зрения компетентных служб Советского Союза. Работа с потенциальными союзниками СССР из числа литературных знаменитостей требовала немало терпения и такта. Ее модернизация уже в скором времени принесла советской стороне первые значительные успехи.

Иоганнес Роберт Бехер, председатель германского Союза пролетарско-революционных писателей и функционер КПГ в изгнании, стал важным посредником между Москвой и немецкой литературной эмиграцией. Поэт по основной специальности, он по совместительству выполнял определенные деликатные поручения советского руководства. Так, Отдел культуры и пропаганды ленинизма запросил 3 августа 1933 года выплату Бехеру шестисот долларов США на поездку в Прагу, Швейцарию и Францию. Согласно сопроводительной справке, целью вояжа был «объезд немецких писателей, находящихся в эмиграции, и установление связи как с революционными, так и с левобуржуазными антифашистскими кругами; организация общего Союза антифашистских немецких писателей с ком-фракцией, действительно руководящей этим союзом, и основание заграничного антифашистского немецкого журнала с привлечением крупных антифашистских писателей». Параллельно на Бехера возлагалось выполнение явно конспиративного задания – «организации передаточных пунктов по связи с Германией и Японией»[57]57
  Максименков Л. Очерки номенклатурной истории советской литературы. Западные пилигримы у сталинского престола (Фейхтвангер и другие). С. 33. URL: http://ricolor.org/history/rsv/good/lit/. (Дата обращения 10.10.2011). Автор ссылается на следующий архивный источник: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 114. Д. 385. Л. 74, 74 об.


[Закрыть].

В декабре 1933 года Бехер дал соответствующую оценку взглядам Томаса Манна в письме к писателю-эмигранту Эрнсту Оттвальту, который слишком оптимистично смотрел на манновский поворот к социализму. «Мы не можем говорить, – напутствовал Бехер неискушенного в вопросах теории сотоварища, – что безоговорочно признаем социализм Томаса Манна, который, как известно, является крайне расплывчатым, близким к СДПГ или СДПА [германским или австрийским социал-демократам. – А.Б.] социалистом в четырех кавычках, и это признание не находится в противоречии с творчеством Томаса Манна, а есть его необходимое художественное дополнение»[58]58
  BecherJ.R. Briefe. 1909–1958. Berlin und Weimar: Aufbau-Verlag, 1993. S. 170.


[Закрыть].

В соответствии с новой стратегией советского руководства Бехеру было поручено организовать единый фронт литераторов, точнее – склонить на сторону Советского Союза всех именитых писателей, выступавших против гитлеровского режима. Идеологические тонкости отходили поначалу на второй план. В июле 1934 года в письме к тому же адресату Бехер уже предостерегал от слишком прямолинейной критики Томаса Манна и указывал направление работы с ним. Он писал:

Совершенно ошибочным является требование бичевать Т. Манна как контрреволюционера. Это так же неверно, как и безоговорочно принимать точку зрения Т. Манна как сторонника социализма. Между этими двумя позициями есть вполне определенные многочисленные нюансы, и правильно было бы со всей серьезностью указать Т. Манну, куда ведет этот путь, и противопоставить ему нашу точку зрения – но не на казенном канцелярском языке бюрократов, а на языке, который можно просто назвать немецким[59]59
  Ibid. S. 184.


[Закрыть].

Короче говоря, знаменитого буржуазного писателя, увлекшегося социализмом, следовало склонять на свою сторону решительно, но с чувством такта и снисхождением к его ошибкам. Брат Томаса Манна Генрих Манн был в глазах Бехера – как он писал в том же письме к Оттвальту – «особенно противоречивым случаем»: он считает себя сторонником как социал-демократии, так и революции и Советского Союза и ненавидит гитлеровский фашизм.

Эрнст Оттвальт был впоследствии арестован органами НКВД и обвинен в шпионаже. Он умер в 1943 году в советском исправительном лагере.

На август 1934 года было намечено открытие в Москве первого Всесоюзного съезда советских писателей. В мае был составлен примерный список приглашаемых западных литераторов, в котором как представители Германии значились Бертольт Брехт, Оскар Мария Граф, Лион Фейхтвангер и Генрих Манн. В конечном счете оба последних в Москву все же не поехали, но Генрих Манн направил делегатам приветственное послание, опубликованное в газете «Правда» вскоре после открытия съезда. Автор «Верноподданного» писал о своем отечестве, находившемся под властью нацистов: «Никому не дозволено там великое и полное рисков счастье познавать новое или созидать жизнь и человека по своему знанию. Там думают и мечтают только по указке начальства»[60]60
  Mann Н. Essays und Publizistik. Kritische Gesamtausgabe. Bielefeld: Aisthesis Verlag, 2009. Bd. 6/1. S. 369.


[Закрыть]. Трагично, что эти горькие слова ничуть не меньше подходили и к советской действительности, которой Генрих Манн заочно и наивно восторгался.

Литературная семья Маннов, однако, не осталась без представительства на съезде советских писателей. Делегатом в Москву отправился сын Томаса Манна Клаус.

Весомым документом по вопросу отношений с иностранными писателями стал доклад «Современная мировая литература и задачи пролетарского искусства». С ним 24 августа 1934 года выступил партийный функционер Карл Радек. Докладчик блистал эрудицией, рассуждая о творчестве отдельных писателей и толкуя его в марксистско-ленинском разрезе. Некоторые пассажи из его доклада вполне можно было расматривать как программные. Радек говорил, что с каждым днем усиливается разделение современной западной литературы «на три сектора – на литературу загнивающего капитализма, неминуемо скатывающуюся к фашизму, на рождающуюся пролетарскую литературу и на литературу колеблющихся элементов, часть которых уже идет к нам, часть же придет к фашизму, если не преодолеет своих колебаний»[61]61
  Первый всесоюзный съезд советских писателей. 1934. Стенографический отчет. М.: Художественная литература, 1934. С. 298.


[Закрыть]<sup>[62]62
  Becher. Briefe. S. 184.


[Закрыть]</sup>. За месяц до этого Бехер – совершенно в том же ключе – призывал «со всей серьезностью указать Т. Манну, куда ведет этот путь»¹¹, т. е., по мнению Бехера, путь недостаточно твердых политических убеждений.

Радек неоднократно подчеркивал, что пролетарские художники должны усвоить достижения классической культуры и учиться у великих мастеров, в том числе ныне живущих[63]63
  Первый всесоюзный съезд советских писателей. С. 315, 316, 318.


[Закрыть]. Он щедро хвалил Ромена Роллана и Бернарда Шоу и жестко критиковал Марселя Пруста и Джеймса Джойса. Братьев Манн он не упомянул ни единым словом. Клаусу Манну его доклад показался «вызывающе грубым и недостаточным»[64]64
  Мапп К. Tagebucher 1934 bis 1935. München: Edition Spangenberg, 1989. S. 55.


[Закрыть].

В резолюции по докладу Радека съезд посылал братский привет Ромену Роллану, Андре Жиду, Анри Барбюсу, Бернарду Шоу, Теодору Драйзеру, Эптону Синклеру, Генриху Манну и Лу Синю, «которые мужественно выполняют свой благородный долг лучших друзей трудящегося человечества»[65]65
  Первый всесоюзный съезд советских писателей. С. 374.


[Закрыть]. Все они на съезде отсутствовали. Лично направленной критики Томаса Манна, Фейхтвангера и Стефана Цвейга в выступлениях докладчиков не содержалось. В число адресатов братского привета они также не входили. Эти два момента, возможно, свидетельствовали о том, что в глазах советского руководства они составляли некий особо ценный резерв, в который еще предстояло вложить немало труда.

20 сентября 1934 года, через три недели после съезда, Томас Манн записал в дневнике: «Из Москвы газетный листок с по-своему очень хорошей речью на съезде Йог. Р. Бехера»[66]66
  Tb. 1933–1934. S.529.


[Закрыть]. Что могло понравиться литературному мэтру старой школы в речи «немецкого пролетарского писателя-коммуниста»? Вероятнее всего, тот факт, что помимо стандартных пламенных приветов и лозунгов в ней были определенные ссылки на культурное наследие. В отличие от своих прямолинейных товарищей по цеху Вилли Бределя и Фридриха Вольфа, Бехер клеймил национал-социализм не столько с классовой точки зрения, сколько с позиции культуры. Он говорил о настоящей Германии, «с которой – вся наша любовь и верность», и об узурпации «фашистскими идеологами» имени Гете. Также он процитировал отрывок из очерка Генриха Манна «Ненависть», в котором говорилось о будущей войне нацистской Германии против Советского Союза, и между делом отметил, что Генрих Манн в некоторых вопросах пока заблуждается[67]67
  Первый всесоюзный съезд советских писателей. С. 361.


[Закрыть].

23 сентября Томас Манн отправил в Москву следующий ответ:

Уважаемые господа, благодарю Вас за посылку. Речь Иоганнеса Р. Бехера на Всесоюзном съезде советских писателей я прочитал с большим вниманием и нахожу в ней много истинного и хорошего. И все же ее направленность и идейную установку я разделить не могу. Из Германии я удалился не на Восток, а в Швейцарию, в знак того, что узы судьбы связывают меня с миром Западной Европы, которому – пусть он даже и обречен на гибель – я обязан хранить верность. Я чту мир сражающегося коммунизма, но по своей сущности к нему не принадлежу и не хочу лицемерить[68]68
  РГАЛИ. Ф. 1397. Оп. 1. Ед. хр. 644. Все права защищены. Изд-во «С. Фишер» (Франкфурт-на-Майне).


[Закрыть].

Для специалистов, курировавших переписку в Москве, благожелательный отзыв о речи Бехера и слова уважения к коммунизму, безусловно, звучали весомее, чем деликатно-обтекаемая отповедь со «старомодными» мотивами судьбы и верности. Судя по дальнейшим событиям, ответ Томаса Манна адресаты восприняли как сигнал к углублению сотрудничества.

Тем временем Бехер отправился в Европу, где встретился в Праге с Генрихом Манном. 26 октября 1934 года он доносил в Международное объединение революционных писателей (МОРП) в Москву, что привлек Генриха Манна на сторону СССР. Согласно отчету Бехера, автор «Верноподданного» согласился на многостороннее сотрудничество с МОРП[69]69
  Becher. Briefe. S. 187 f.


[Закрыть]<sup>[70]70
  Thomas Mann – Heinrich Mann. Briefwechsel 1900–1949. Frankfurt am Main: Fischer Taschenbuch Verlag, 2005 [далее как НМ-ТМ]. S. 256. Имелось в виду издание: Манн Т. Буденброки / Пер. с нем. В. С. Вальдман и М. Е. Лемберга. М.; Л.: Госиздат, 1927.


[Закрыть]</sup>. Немаловажным было предложение Бехера московским адресатам выплачивать Генриху Манну часть гонораров в валюте. Советский Союз не признавал международное авторское право, поэтому иностранным авторам платили только в советских рублях, вывоз которых за границу был воспрещен. Клаус Манн, будучи в Москве, выяснил вопрос с вознаграждением, которое причиталось его отцу за роман «Будденброки», вышедший в русском переводе в 1927 году. Клаусу Манну разрешили получить рублевый гонорар, и он приобрел на него «разные краси-19 вые вещицы» для своего знаменитого отца.

24 октября 1934 года Томасу Манну, обосновавшемуся в предместье Цюриха, нанесли визит представители Русского Зарубежья. Писательница Аля Рахманова и ее муж рассказали ему о «большом числе [его] читателей в России»[71]71
  Tb. 1933–1934. S. 556.


[Закрыть]. Аля Рахманова, жившая с 1925 года в эмиграции в Австрии, была убежденной русской антикоммунисткой и автором нескольких впечатляющих книг о преступлениях советской власти. НКВД активно работал в среде русских эмигрантов, но все же маловероятно, чтобы она была задействована для передачи Томасу Манну каких-либо «комплиментов» из Москвы. Между Россией и Советским Союзом мэтр никогда не делал различий, поэтому можно только предполагать, шла ли речь о его поклонниках в России до 1917 года или же все-таки о читательской аудитории в СССР. Но разговор, надо думать, в любом случае доставил ему удовольствие.

Примерно через неделю Томаса Манна посетил Бехер, предложивший ему совершить поездку в Советский Союз. Официальное приглашение советского правительства будет ему, по словам Бехера, в скором времени прислано. Томас Манн написал об этом кратко и без комментария. Собирался ли он принять или отвергнуть приглашение, в дневнике также не сказано. Бехер, со своей стороны, сообщал в Москву: «В Швейцарии я смог провести длительный разговор с Томасом Манном, который настроен исключительно позитивно <…>»[72]72
  Ibid. S. 559 (03.11.1934); Becher. Briefe. S. 189.


[Закрыть].

В это время Клаусу Манну пришлось пережить неприятности из-за его поездки в СССР. В начале ноября 1934 года он был заочно лишен германского гражданства. Проживая в эмиграции в Амстердаме, он подал ходатайство на предоставление нидерландских документов. Советская виза в его ставшем недействительным паспорте повергла в замешательство местных чиновников, и сыну Томаса Манна пришлось подвергнуться обременительной проверке на благонадежность. В связи с этим его отец раздраженно записал в дневнике 20 декабря: «Мировая фобия против коммунизма абсурдна»[73]73
  Tb. 1933–1934. S.591.


[Закрыть]. Клаус Манн, впрочем, пройдя проверку, через несколько дней получил нидерландский паспорт иностранца.

В письме к Бехеру от 30 декабря 1934 года Томас Манн наконец ответил на инициативу Москвы: «<…> приглашение от советских писателей еще не пришло. Но дело терпит, так как я, как я Вам уже говорил, только тогда смогу планировать русское путешествие, когда закончу свой обширный роман»[74]74
  РГАЛИ. Ф. 1397. On. 1. Ед. xp. 644.


[Закрыть]. Этот ответ звучал любезно-уклончиво: писатель давал понять, что якобы ничего не имеет против поездки в СССР, но не может прервать работу над библейской тетралогией. Осторожность Томаса Манна в данном случае вполне понятна. Несмотря на его статус эмигранта, его книги еще не были запрещены в нацистской Германии. Их можно было легально публиковать и приобретать на книжном рынке. Положение его берлинского издателя Готтфрида Бермана Фишера вынуждало писателя быть крайне сдержанным в вопросах политики. Поездка в Советский Союз, считавшийся «антифашистским бастионом», по всей вероятности, привела бы к запрету его книг на родине и репрессиям против издательства.

Писатель и журналист Илья Эренбург, постоянно проживавший во Франции, 13 сентября 1934 года обратился к Сталину с идеей проекта, которая и так уже витала в воздухе. Через две недели после съезда советских писателей он предложил вождю объединить «прогрессивных литераторов» на основе «антифашистской борьбы» и «поддержки Советского Союза». Сталин не возражал, и проект международного писательского конгресса начал обретать конкретную форму. Местом его проведения был назначен Париж[75]75
  «Пошли толки, что деньги московские…» // Письма Ильи Эренбурга Михаилу Кольцову 1935–1937 годов. URL: http://magazines.russ.ru/novyi_ mi/1999/3/erenburg.html. Автор публикации ссылается на следующий архивный источник: РГАЛИ. Ф. 12. Оп. 2. Ед. хр. 668.


[Закрыть].

Подготовительная работа закипела. В декабре 1934 года Бехер сообщал из Парижа о единодушном и восторженном приеме этого проекта эмигрантским Союзом защиты интересов немецких писателей[76]76
  Becher. Briefe. S. 192 f.


[Закрыть]. Уже в январе 1935 года Эренбург докладывал в Москву функционеру Михаилу Кольцову об успехах своей агитационной деятельности: Хекслей [т. е. Олдос Хаксли. – А.Б.] «обеспечен», Честертон и Шоу – «мыслимо»; Томас Манн «тоже сдался»[77]77
  Письма Ильи Эренбурга Михаилу Кольцову 1935–1937 годов.


[Закрыть]<sup>[78]78
  Tb. 1935–1936. S. 30 (06.02.1935), 55 (15.03.1935).


[Закрыть]</sup>, что, видимо, означало его согласие на участие в конгрессе.

Соответствовало ли это действительности? Может быть, это был только слух, или Эренбург выдавал желаемое за действительное? В дневнике Томаса Манна с осени 1934 по зиму 1935 года предстоящиий в Париже конгресс не упоминается, тогда как другие подобные мероприятия с его возможным участием он, как правило, фиксировал. В январе 1935 года его проинформировали, что Комитет Лиги наций, в котором он состоял, в апреле будет заседать в Ницце. В середине марта 1935 года пришла новость из США: Томасу Манну намеревались присудить степень почетного доктора Гарвардского университета. Условием присуждения было его личное присутствие на торжественном акте 20 июня, т. е. именно в то время, на которое был запланирован Парижский писательский кон-27 гресс.

Томас Манн готовился выступить в Ницце с политической речью, но в последний момент уступил просьбе издателя Бермана Фишера и отказался от участия в заседании. Присутствием на церемонии в престижном американском университете он хотел «позлить» нацистские власти у себя на родине. Таким образом, даже если бы Томас Манн в январе 1935 года поддался на уговоры советских эмиссаров и «сдался», то дальнейшие обстоятельства все равно не позволили бы ему приехать на Парижский конгресс.

В Париж отправились Генрих Манн и Клаус Манн. Сыну мероприятие показалось в целом неудавшимся[79]79
  Мапп К. Tagebücher 1934 bis 1935. S. 114.


[Закрыть]. Брат, напротив, был от него в восторге. Он рассыпался в похвалах конгрессу и сообщал Томасу Манну о том, что их обоих выбрали в президиум основанного там же международного Союза писателей в защиту культуры. «Он на вид не чисто коммунистический», – добавлял Генрих Манн» с присущей ему наивностью[80]80
  НМ-ТМ. S. 248.


[Закрыть].

Бехер, как и полагалось, направил деловой отчет в МОРП. «Совершенно необходимо избегать, – писал он, – чтобы как конгрессу, так и основанной [там] организации наклеили ярлык коммунистических. В некоторых случаях мы напрасно облегчили нашим противникам возможность распространять подобные кляузы и т. п.»[81]81
  Becher. Briefe. S. 214 f.


[Закрыть]. Истинные организаторы и финансисты конгресса желали оставаться в тени.

Томас Манн находился в Америке с 19 июня по 6 июля 1935 года. Через несколько дней после торжественной церемонии в Гарварде его в Белом доме принял президент Рузвельт. На следующий день, 30 июня, писатель дал интервью газете «Вашингтон пост». В публикации было слегка искажено важное политическое заявление, и Томас Манн – опять же из осторожности – был вынужден откорректировать его в письме к издателю Берману Фишеру. Издатель, в свою очередь, направил оправдательную записку в имперское министерство внутренних дел в Берлине со ссылкой на письмо Томаса Манна. Но в Москве была принята к сведению версия «Вашингтон пост». Соответствующий пассаж из нее в начале июля процитировала немецкая эмигрантская газета «Паризер Тагеблатт»: «Я не коммунист, но я считаю, что коммунизм – единственная система, которую можно противопоставить фашизму. Если потребуется выбирать между коммунизмом и фашизмом, я предпочту коммунизм»[82]82
  Frage und Antwort. Interviews mit Thomas Mann 1909–1955. S. 216–217.


[Закрыть]. Сочетание двух этих моментов – личного контакта с президентом США и благожелательного отзыва о коммунизме – безусловно, увеличило значимость Томаса Манна в глазах советского руководства.

18 июля 1935 года московская немецкоязычная газета «Дойче Централь-Цайтунг» опубликовала письмо Генриха Манна, в котором он называл Советский Союз «самым прогрессивным государством мира». 6 августа его перевод был напечатан в «Правде». Сотрудничество Генриха Манна с Бехером приносило плоды. В московском журнале «Интернациональная литература», немецкую версию которого редактировал Бехер, вышел отрывок из нового романа «Юность короля Генриха Четвертого». 24 июля 1935 года Генрих Манн с воодушевлением писал брату Томасу о любезном письме от редактора «Интернациональной литературы». Он полагал, что его роман о французском короле едва ли заинтересует Советы, и был приятно удивлен реакцией Москвы. Томас Манн отвечал с обратной почтой: «Я <…> особенно рад твоим русским успехам. Там все-таки как раз лучший мир. Классовое господство туда и сюда. Они ведь сейчас хотят вместе с буржуазными демократиями стоять против фашизма. Предвкушая это, я в Америке так и говорил о коммунизме, что Humanite радовалась. Русское восхищение твоим творчеством показывает, что я был прав»[83]83
  HM-TM. S. 250, 251.


[Закрыть]. Удивительно, что эти слова Томаса Манна из письма к брату полностью соответствовали линии пропаганды, которую в то время проводило советское руководство.

Всего через неделю, 31 июля 1935 года, Томас Манн случайно узнал из немецкоязычной газеты «Прагер прессе», что его роман «Волшебная гора», который в СССР в свое время «не пропустили из-за буржуазной идеологии», вышел в Москве в русском переводе[84]84
  Tb. 1935–1936. S. 152.


[Закрыть]. Он составлял два тома Собрания сочинений Томаса Манна, издания с несколько странной хронологией: том I с половиной романа «Будденброки» выходил в 1935 году, тома IV и V содержали «Волшебную гору» и были датированы соответственно 1934 и 1935 годами, второй же и третий том вышли только в 1936 году. Ответственным редактором и основным переводчиком был литератор немецкого происхождения Вильгельм Зоргенфрей. Это издание было свидетельством еще большего успеха Томаса Манна в «лучшем мире», чем успех его брата Генриха. В Москве, по всей видимости, переводили работу с нобелевским лауреатом на более интенсивный уровень.

Томас Манн незамедлительно написал в редакцию «Интернациональной литературы». В письме говорилось, что он узнал (якобы) от своего сына Клауса о выходе в СССР «Волшебной горы» и просит в виде исключения перевести ему гонорар в Швейцарию. В ответе из Москвы с датой 21 августа 1935 года сообщалось, что гонорар будет переведен[85]85
  РГАЛИ.Ф. 1397. Оп. 1. Ед. хр. 644.


[Закрыть].

Братьям Манн продолжали поступать приглашения посетить СССР. 3 октября 1935 года Генрих Манн писал Томасу:

<…> если бы нам удалось повидаться, то мы, пожалуй, подумали бы, а не предпринять ли нам вместе большое, по-видимому необходимое, ознакомительное путешествие в Советский Союз. К тебе наверняка тоже часто приходят приглашения. Это, скорее, напоминания, и чувствуешь себя уже в долгу перед большевиками. Не будь их – какая еще фактическая опора была бы у левых[86]86
  НМ-ТМ. S. 255.


[Закрыть].

Томас Манн отвечал 10 октября:

<…> по моему запросу мне теперь даже прислали денег, в большом количестве. Это, определенно, особый знак внимания; а в Зальцбурге был работающий в Москве молодой дирижер, чьи настойчивые и соблазнительные приглашения поскорее приехать туда с визитом звучали весьма санкционированно. У меня сильное желание последовать зову. Именно то, что мы оба, даже я, можем не сомневаться, что нас там будут носить на руках (а мы это можем) показывает, как сильно в последнее время изменились обстоятельства и как сильно Россия, духовно и политически, приблизилась к Западу и к демократии, чтобы вместе с ними дать отпор самому скверному, что есть на свете, – нацизму[87]87
  Ibid. S. 256.


[Закрыть].

Истинные мотивы Советов писатель, польщенный их «особым вниманием», как видно, не распознал. Их прагматическую заинтересованность в его содействии он прекраснодушно объяснял якобы происходящими в мировой политике положительными сдвигами. В приподнятом настроении он предложил брату Генриху весной 1937 года вместе отправиться в Советский Союз. Единственное, что его еще беспокоило, были возможные неприятности со швейцарскими властями из-за советской визы в паспорте[88]88
  Ibid. S. 257.


[Закрыть].

Публикация в Москве отрывка из романа о Генрихе IV придала решающий импульс доселе робкой советофилии Генриха Манна. С этого времени дифирамбы советскому строю и Сталину прочно вошли в репертуар его публицистики. В октябре 1935 года в эмигрантском еженедельнике «Ди нойе Вельтбюне» появилась его статья «Сталин – Барбюс», в которой с пафосом прославлялись как биография диктатора, написанная Анри Барбюсом, так и сам «отец народов»[89]89
  Mann H. Essays und Publizistik. Bd. 6/1. S. 587 bis 591.


[Закрыть]. Позитивный настрой Томаса Манна, напротив, вскоре сменился сомнениями. Энтузиазм своего брата он склонен был разделять только в меру и от случая к случаю. Высказывания Томаса Манна о коммунизме и его производных оставались спонтанными и нередко противоречивыми. 15 ноября 1935 года он писал Генриху: «<…> исключительно полезно и достойно <…> внушать буржуазному миру, что фашизм является не чем иным как западной формой большевизма и что “старому миру” нечего от него ожидать»[90]90
  HM-TM. S. 259.


[Закрыть]. Трудно понять, идет ли речь только о тактическом приеме с целью разоблачить фашизм сравнением, понятным «буржуазной» аудитории, или же Томас Манн действительно разделял такую точку зрения. Впрочем, возможно, что имело место одновременно и то, и другое.

6 декабря 1935 года Томас Манн зафиксировал в дневнике получение письма, «касающегося Генриха, его позиции и роли, его обожествления Сталина, короче, его подверженности влияниям и детской нехватке у него критики». Комментарий Томаса Манна к этому письму звучал так: «Поговорить об этом»[91]91
  Tb. 1935–1936. S.217.


[Закрыть].

Томасу Манну потребовалось долгое время, чтобы внутренне признать свой статус эмигранта. Еще в 1935 году он неоднократно жаловался в дневнике на страх и депрессию. Его жизненные обстоятельства не способствовали стабильному оптимизму, который, впрочем, никогда не был его сильной стороной. Его радовало, что два первых тома библейской тетралогии продолжали легально и успешно продаваться в Германии. Об этом из Берлина сообщал Берман Фишер. Но именно из-за успеха «Иосифа и его братьев» в Германии издатель по-прежнему просил его воздерживаться от критики нацистского режима. Освободиться от вынужденного политического молчания писателю удалось только после того, как власти в декабре 1935 разрешили Берману Фишеру вместе с частью издательства выехать за границу. 3 февраля 1936 года Томас Манн опубликовал в швейцарской газете «Нойе цюрхер цайтунг» открытое письмо в рамках полемики вокруг эмигрантской литературы. Оно обозначило его «официальный» разрыв с нацистской Германией. Отныне его руки были развязаны, и он мог свободно считать себя частью немецкой культурной эмиграции.

Незадолго до этого он получил очередное приглашение посетить СССР. Почта от Михаила Кольцова прибыла в Цюрих 11 января 1936 года. 5 февраля Томас Манн заверил Бехера: «Как только я освобожусь от срочной работы и более ранних договоренностей по поездкам, я приеду в Советский Союз»[92]92
  Briefe an Johannes R. Becher. 1909–1958. Berlin; Weimar: Aufbau-Verlag, 1993 [далее как Briefe an Becher]. S. 81.


[Закрыть]. Было ли это привычной отговоркой, или, став полностью независимым от нацистского государства, он действительно «сдался»?

Подозрительность швейцарских властей в отношении связей с Советским Союзом и коммунистических идей по-прежнему его беспокоила. Из-за этого он отказался участвовать в издании московского журнала на немецком языке. «Я обязан, – писал он брату Генриху 11 февраля 1936 года, – в определенном смысле считаться со Швейцарией, которая меня приняла, и чье гражданство я по истечении законного срока желал бы получить. При всей симпатии, я не хотел бы слишком явно связывать себя с миром коммунизма»[93]93
  НМ-ТМ. S. 263.


[Закрыть]. В переводе с элегантно-дипломатического языка на нейтральный это значило, что, в принципе, он ничего не имеет против коммунизма и только насущные обстоятельства не позволяют ему быть соредактором просоветского журнала.