Читать книгу "«Я не попутчик…». Томас Манн и Советский Союз"

16 февраля Генрих Манн известил Бехера об отрицательном ответе брата. Сам же он, по его словам, был бы рад участвовать в проекте журнала, но только не подписываться в качестве редактора. «Если бы я стал это делать, – объяснял он своему верному наставнику, – то германское радио разнесло бы это по всему свету. Оно и сейчас уже держит в курсе обо мне весь обитаемый мир. А тогда оно распространило бы новость, что я-де вступил в коммунистическую партию»[94]94
  Briefe an Becher. S. 85.


[Закрыть]. Генрих Манн, фактически уже активно работавший на Советский Союз, дорожил своей официальной беспартийностью.

Далее он информировал Бехера о том, каким представляет себе свое вознаграждение: оклад в 200 золотых рублей ежемесячно соответствовал бы его литературным заслугам. Официальный обменный курс Госбанка СССР на 1 апреля 1936 года составлял три французских франка за один рубль, в октябре того же года – четыре франка двадцать пять сантимов за один рубль. В марте Генрих Манн получил от московского Госиздата 5246 франков 40 сантимов, а в июле 7884 франка. Из редакции «Интернациональной литературы» поступило еще 3720 франков. Это были значительные суммы: например, за квартиру в Ницце Генрих Манн платил в 1937 году 5000 франков в год[95]95
  Fliigge М. Traumland und Zuflucht. Heinrich Mann und Frankreich. Berlin: Insel Verlag, 2013. S. 118.


[Закрыть]. Томас Манн отметил 31 марта 1936 года получение четырехсот советских рублей[96]96
  Tb. 1935–1936. S. 284.


[Закрыть]. Эквивалент этой суммы составлял от 255 до 260 швейцарских франков.

О перспективе поездки в СССР Генрих Манн, в отличие от брата Томаса, в этот раз высказался сдержанно и уклончиво: она была бы утомительной и отняла бы много времени. Кроме того, скоро заканчивается срок действия его паспорта. Тем не менее он все же подумает над возможностью такой поездки. «Предварительным [ее] условием, – добавлял он, – стала бы определенная независимость благодаря более высоким заработкам»[97]97
  Briefe an Becher. S. 86.


[Закрыть]. Намек был слишком прозрачный, чтобы его можно было не понять, и вскоре из Москвы поступил очередной денежный перевод.

Дневниковые записи Томаса Манна об актуальной политике были, как и раньше, спонтанными и эмоциональными. Постоянной величиной была только ненависть к нацистскому режиму в Германии. 7 февраля 1936 года его возмутил анонимный пасквиль «той отвратительной низины, в которую, наверное, опустится мир, и спасти от которой может только коммунизм»[98]98
  Tb. 1935–1936. S.254.


[Закрыть]. Когда «буржуазный» мир, по мнению писателя, проявлял слабость – как, например, в случае нападок лично на него, – Томас Манн нередко реагировал страстными похвалами коммунизму. Или призывал гибель и проклятия на голову Гитлера и его приспешников. В связи с Гражданской войной в Испании он записал: «Барселоной, кажется, управляют большевики, что опять же не вызывает радости, так как порождает реакцию»[99]99
  Ibid. S. 336 (22.07.1936).


[Закрыть]. Своеобразная логика этого комментария типична для политических откровений Томаса Манна в это время.

Его сотрудничество с Советским Союзом плодотворно развивалось. 15 марта 1936 года из Москвы ему было отправлено следующее письмо: «Дорогой и уважаемый господин Томас Манн, мы обращаемся к Вам с просьбой предоставить нам статью для немецкого издания “Интернациональной литературы”. <…> Особенно приятно нам было бы получить от Вас статью, выражающую Ваш взгляд на судьбу немецкой поэзии при нынешних политических условиях»[100]100
  РГАЛИ. Ф. 631. Он. 12. Ед. хр. 101. В оригинале на немецком языке.


[Закрыть].

Очевидно, в Москве достаточно скоро узнали о публикации Томаса Манна в «Нойе Цюрхер цайтунг» от 3 февраля и вызванном ею открытом разрыве писателя с германскими властями. Просьба московского журнала была направлена ему «по горячим следам» этой публикации. Однако вместо статьи для «Иностранной литературы» он написал 4 апреля несколько «строк с пожеланиями советской молодежи» по случаю X Съезда комсомола. 5 апреля Эренбург, который, подобно своему товарищу Бехеру, постоянно находился в разъездах по Европе, докладывал Кольцову о положении дел: «Немцы ропщут, что им оказывают мало внимания. 10 мая проектируется митинг – годовщина аутодафе – с французами, Томасом Манном и, возможно, Ренном»[101]101
  Письма Ильи Эренбурга Михаилу Кольцову 1935–1937 годов. URL: http://magazines.russ.ru/novvi mi/1999/3/erenburg.html


[Закрыть]. Эренбург имел в виду третью годовщину сожжения книг нацистами в Берлине 10 мая 1933 года. Но в даже самых смелых фантазиях представить себе Томаса Манна участником интернационального политического митинга было бы практически невозможно. Поэтому надо думать, что Эренбург снова либо пользовался недостоверными данными, либо приукрашивал истинную ситуацию.

В тот же день, 5 апреля 1936 года, Томас Манн получил письмо от Бехера. Тот просил его о статье для «Интернациональной литературы» или – по возможности – о «каком-нибудь пока не опубликованном отрывке» из его «новых работ»[102]102
  Becher. Briefe. S. 218.


[Закрыть]. На следующий день, предупредив еще одну подобную просьбу редакции, направленную ему 9 апреля, он решил послать в журнал главу об управляющем Монткау из романа «Иосиф в Египте», над которым он в то время работал[103]103
  РГАЛИ. Ф. 631. On. 12. Ед. xp. 101. Tb. 1935–1936. S. 287.


[Закрыть]. 23 апреля редакция поблагодарила его за присылку текста, анонсировала его публикацию в начале июня и в самых почтительных выражениях попросила его написать для «Интернациональной литературы» что-нибудь о книгах, «которые ему особенно близки». В письме от 26 июня просьба о статье повторялась и сообщалось о переводе писателю четырехсот швейцарских франков. 3 июля 1936 года он отметил в дневнике получение журнала с главой «Монткау»[104]104
  Ibid. S. 325.


[Закрыть]. За четыре месяца московская редакция пятикратно просила его написать для нее статью. Но статья в этот период времени так и не появилась.

В середине тридцатых годов Томас Манн постепенно нашел выход из идеологического тупика, в котором он неожиданно оказался после гибели Веймарской демократии в 1933 году. Его ориентир назывался новый гуманизм. Идея сама по себе была достаточно популярной. Так, Генрих Манн еще 28 июля 1935 года писал Сергею Динамову, одному из редакторов «Интернациональной литературы»: «Позвольте мне добавить, с какой симпатией я следил на Парижском конгрессе за речами русских писателей. Провозглашенный ими “новый гуманизм” есть, без сомнения, счастливейший поворот, который может свершиться»[105]105
  Mann Н. Essays und Publizistik. Bd. 6/1. S. 576 f.


[Закрыть].

В июне 1936 года Томас Манн, выступая с речью на заседании «Международного комитета за интеллектуальное сотрудничество» в Будапеште, заявил: «Что сегодня было бы необходимо, так это воинствующий гуманизм, исполненный понимания того, что принцип свободы, терпимости и сомнения не должен позволить фанатизму, у которого нет ни стыда ни сомнения, использовать и захватить себя, понимания того, что у него есть не только право, но и обязанность защищать себя»[106]106
  Mann Th. Der Humanismus und Europa // GW. XIII. 635.


[Закрыть]. В дневнике он высказался на этот счет более сжато: «Демократия должна действовать только для демократов, иначе ей конец»[107]107
  Tb. 1935–1936. S. 351 (13.08.1936).


[Закрыть]. Томас Манн едва ли рассматривал Советский Союз как политическое воплощение этого гуманизма. Но и он, и его брат Генрих своими высказываниями укрепляли имидж антифашистской «авторитарной демократии», который Советский Союз создавал себе в западных интеллектуальных кругах.

18 июня 1936 года в Москве умер Максим Горький, очерк которого о Льве Толстом в свое время сильно повлиял на манновскую теорию «азиатизма». Томас Манн реагировал на его смерть прочувствованным некрологом[108]108
  [Zum Tode Maxim Gorki’s] // GW. XIII. 839.


[Закрыть], напечатанным в московской газете «Дойче цайтунг». Все три врача, лечившие Горького, стали жертвами сталинской машины террора. Они были обвинены в преднамеренно ложном лечении с целью убийства «флагмана пролетарской литературы» и в марте 1938 года расстреляны.

В редких случаях симпатии Томаса Манна подвергались испытанию на прочность. Бернард фон Брентано – писатель-эмигрант, разочаровавшийся в коммунизме, сообщил ему в конце июля 1936 года об аресте Кресцентии Мюзам. Она была вдовой анархиста Эриха Мюзама, убитого в 1934 году в нацистском концлагере. Эмигрировав в Советский Союз, она в апреле 1936 года была там арестована по подозрению в контрреволюционной деятельности. После разговора со своим гостем Томас Манн записал: «Гнев Брентано на Москву односторонен и ведет к болезненному преклонению перед нацизмом, в смысле его обоснования следует все же его запомнить»[109]109
  Tb. 1935–1936. S. 341.


[Закрыть].

Случай Кресцентии Мюзам взволновал Томаса Манна, поверхностно знавшего ее мужа в школьные годы в Любеке. 1 августа 1936 года он обратился с пространным письмом к Кольцову, в котором ссылался на проект новой советской конституции и ставил под вопрос правомерность ареста Кресцентии Мюзам. По основному закону, подчеркивал он, СССР предоставляет таким лицам политическое убежище. «Как же горько для всех нас, – резюмировал он в конце письма, – желающих усмотреть в новой <…> конституции инструмент авторитарной демократии, если бы это убежище на деле имело вид тюремной камеры!» Чтобы отвести подозрения от вдовы Мюзама, Томас Манн описал ее как личность недалекую и политически безобидную. От анархических идей ее мужа он решительно отмежевался[110]110
  Mann Th. Briefe [далее как Вг.] 1889–1936. I. Frankfurt am Main: Fischer, 1988. S. 42 If.


[Закрыть]. В ноябре 1936 года ее освободили, но в 1938 году арестовали снова.

В политическом смысле Кресцентия Мюзам была всего лишь незначительной фигурой, но ее судьба симптоматична для реалий конца тридцатых годов. Террор, не прекращавшийся в Советской стране с 1917 года, достигал очередной кульминации. Одна группировка внутри ВКП(б) сводила счеты с другой. Сталин избавлялся от конкурентов в собственных рядах, по сути своей не менее преступных, чем он сам и его союзники. Но масштабы чистки напугали западноевропейскую общественность, которая, как многократно писал Шмелев, обычно наблюдала за террором с интересом и любопытством. 25 августа 1936 года озадаченный и смущенный Томас Манн прокомментировал эти события в дневнике: он явно не понимал, что происходит. Его окончательный вывод звучал: «Скверные загадки»[111]111
  Tb. 1935–1936. S.359.


[Закрыть]. Между тем большая чистка набирала обороты. Она продолжалась несколько лет и затронула сотни тысяч людей, не имевших к политике никакого отношения.

Бунину, пережившему в 1918–1819 годах кровавый хаос коммунизма, пришлось тем временем познакомиться и с национал-социалистическим «порядком». После лекционного турне в Праге и городах Германии он следовал через Нюрнберг и Мюнхен в Швейцарию. 26 октября 1936 года он собирался пересечь германско-швейцарскую границу у города Линдау. Представитель германских властей в штатском без разъяснения обстоятельств и предъявления каких-либо обвинений отвел его в камеру и стал срывать с него одежду. «От потрясающего изумления, – пишет Бунин, – что такое? за что? почему? – от чувства такого оскорбления, которого я не переживал еще никогда в жизни, от негодования и гнева я был близок не только к обмороку, но и к смерти от разрыва сердца, протестовал, не зная немецкого языка, только вопросительными восклицаниями – “что это значит? на основании чего?” – а “господин” молча, злобно, с крайней грубостью продолжал раздевать, разувать и обшаривать меня»[112]112
  Бунин И. Одесский дневник. С. 104–107.


[Закрыть]. Затем писателя под дождем отвели в местный арестный дом, где допрашивали без переводчика. Через несколько часов нашлась якобы переводчица на французский язык, которая задавала ему все новые и новые абсурдные вопросы. К вечеру шестидесятишестилетнего нобелевского лауреата освободили, и он смог покинуть пределы Германской империи.

10 ноября 1936 года Томас Манн записал радостную новость: «Письмо русского Госиздата по случаю 19-й годовщины пролет[арской] революции. Выход моего 3-го тома с новеллами, который доводит собрание до пяти томов. 6-й следует. Мои книги сразу раскупаются»[113]113
  Tb. 1935–1936. S. 392.


[Закрыть].

Шестой том с драмой «Фьоренца» и поэмой «Песнь о ребенке» был датирован 1938 годом. Имя редактора и переводчика Вильгельма Зоргенфрея уже не значилось на его авантитуле, так как в том же году он был арестован и расстрелян за якобы контрреволюционную деятельность.

После успешного визита в СССР Андре Мальро, состоявшегося весной 1936 года, Кольцов и еще один компетентный функционер по имени Александр Щербаков докладывали Сталину, что осенью в Москву приедут Фейхтвангер и Томас Манн[114]114
  Максименков Л. Очерки номенклатурной истории советской литературы. С. 55. URL: http://ricolor.org/history/rsv/good/lit/ Автор ссылается на следующий архивный источник: РГАСПИ. Ф. 56. Оп. 1. Ед. хр. 1016. Л. 13.


[Закрыть]. Но в результате Фейхтвангер отправился в путешествие один. 23 июля 1936 года, во время подготовки его визита сталинское политбюро одобрило предоставление ему субсидии в размере 5000 долларов США на оплату киносценария по его роману «Семья Оппенгейм»[115]115
  Там же. С. 64. Автор ссылается на следующий архивный источник: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Ед. хр. 1116. Л. 119–120.


[Закрыть].

Фейхтвангер прибыл в Москву 1 декабря 1936 года. В начале января его принял Сталин и беседовал с ним три часа. Диктатор произвел на писателя сильное и положительное впечатление. Позже Фейхтвангер писал: «Народ говорит: мы любим Сталина, и это – наивнейшее и естественнейшее выражение его согласия с экономическими условиями, с социализмом, с режимом»[116]116
  Feuchtwanger L. Moskau 1937. S. 58.


[Закрыть].

Фейхтвангеру разрешили присутствовать на судебном заседании, на котором, в частности, судили бывшего функционера и докладчика на съезде 1934 года Карла Радека. Начальные сомнения писателя в правомерности процесса прошли, по его словам, «как соль растворяется в воде»[117]117
  Ibid. S. 87.


[Закрыть]. Радек был обвинен в соучастии в заговоре и приговорен к десяти годам лишения свободы. В 1939 году он умер в тюрьме.

Покидая СССР 5 февраля 1937 года, Фейхтвангер не смог сдержать эмоций и с пограничной станции отправил Сталину телеграмму со словами восторга и восхищения. Наверное, в этом особенно выражалось его наивное и естественное согласие с советской системой. Его книга о путешествии в СССР вышла в том же году под названием «Москва 1937» в амстердамском издательстве «Керидо».

Братьям Маннам удалось избежать подобного путешествия. Регулярные рабочие контакты с советскими издательствами они поддерживали и далее. В конце декабря 1936 года Бехер попросил Генриха Манна написать «несколько строк об “Инт[ернациональной] литературе”, которые мы могли бы использовать для пропаганды»[118]118
  Becher. Briefe. S. 226.


[Закрыть]. Слово «пропаганда» употреблялось в таком контексте впервые. К Томасу Манну Бехер обратился с просьбой выдвинуть брата Генриха на Нобелевскую премию по литературе. Для русских писателей Бунина и Шмелева, которые несколько лет назад тоже пытались склонить Томаса Манна к номинации их на премию, она должна была стать гарантией выживания. Для Советов, стоявших за Бехером, присуждение премии Генриху Манну в год юбилея их революции было бы блестящим пропагандистским ходом. Но ответ из Цюриха, при всей своей корректности, был отрицательным. Томас Манн полагал, что шансы его брата получить Нобелевскую премию слишком невелики по причине «интеллектуального настроя» в Нобелевском комитете. И помимо этого, его, Томаса Манна, в случае такой рекомендациии сочли бы пристрастным[119]119
  Briefe an Becher. S. 104 f (13.03.1937).


[Закрыть]. Нобелевский проект под названием «Генрих Манн» не удался.

Компетентные службы в Москве были, вероятно, разочарованы, когда узнали о путешествии Томаса Манна в США в апреле 1937 года. Его приезд в СССР заставлял себя ждать, несмотря на неоднократные приглашения. В Америку он ехал уже в третий раз с начала эмиграции. На этом фоне его обещания в скором времени посетить Советский Союз звучали в лучшем случае как дежурная вежливость. Тем не менее в Москве относились к такому невниманию терпеливо и снисходительно. Томас Манн был важен Советам как симпатизирующий интеллектуал с мировым именем. Его контакты в высоких сферах США определенно могли принести им еще большие дивиденды, чем его личное присутствие в советской столице.

В СССР готовились отмечать двадцатую годовщину Октябрьской революции. Редактор русскоязычного отдела «Интернациональной литературы» Сергей Динамов в мае 1937 года попросил Томаса Манна прислать какую-нибудь работу по случаю юбилея. «<…> будь то рассказ, набросок, воспоминание, публицистическое высказывание и т. п., – писал он, – наши читатели воспримут это с большой и живейшей благодарностью»[120]120
  РГАЛИ. Ф. 1397. Оп. 1. Ед. хр. 644. В оригинале на немецком языке.


[Закрыть].

Томас Манн отвечал Динамову, что недавно ему уже приходило такое предложение из Москвы и что он отреагировал на него небольшой статьей. Он имел в виду свое письмо Союзу советских писателей от 5 апреля 1937 года.

Уважаемые господа, – говорилось в этом многостраничном послании, – призывая «писателей мира» присылать статьи для сборника, который Вы хотите издать к двадцатилетию существования Советского Союза, Вы, вероятно, не совсем отдаете себе отчет в том, какого отчаянного мужества требуете этим от нас, своих западных коллег. Обнаружить коммунистические – да что я говорю, хотя бы какие-нибудь социалистические симпатии означает сегодня в Европе просто стать мучеником. Это означает стать объектом ненависти, нападок, доходящих до призыва к убийству, и дикой травли, которые Вам трудно себе представить – ибо в противном случае Вы не проявили бы простодушной безжалостности, отправив Ваш призыв и мне – писателю, так или иначе все-таки еще дорожащему буржуазно-консервативной репутацией[121]121
  Вг. 1937–1947. S. 18 bis 21.


[Закрыть].

Верил ли он в то, что писал, или только угождал «заказчику»? В тридцатые годы Советский Союз посетили, в частности, его коллеги Бернард Шоу, Анри Барбюс, Эмиль Людвиг, Луи Арагон, Герберт Уэллс, Ромен Роллан, Андре Мальро, Рафаэль Альберти, Андре Жид и – не в последнюю очередь – Лион Фейхтвангер. Почти все они удостоились личной беседы со Сталиным. Вернувшись в Западную Европу, они – за исключением Андре Жида – беспрепятственно и беззастенчиво рассказывали о восхищении, которое вызывал у них советский диктатор. В Швейцарии, где Томас Манн жил, и в Чехословакии, чьим гражданином он стал в 1936 году, коммунистические партии не пользовались особой популярностью, но они были легальными и принимали участие в выборах. Премьер-министром соседней Франции недавно стал социалист Леон Блюм. Может быть, Томас Манн «широким жестом» переносил реальность своей германской родины на всю Европу?

В письме далее говорилось, что к своей буржуазно-консервативной репутации он, однако, предпочитает относиться иронически-снисходительно. Ему никогда не удавалось убедить себя в радикальной враждебности, которую «русский коммунизм», как принято считать, испытывает по отношению к традициям, а также в намерении большевиков разрушить западную культуру. Как пример уважения Советов к классике он привел отмечавшееся в СССР столетие со дня смерти Пушкина. Затем он плавно перешел к своей статье о Пушкине, опубликованной в феврале 1937 года в газете «Прагер прессе». Имя великого русского поэта Томас Манн использовал как подпорку для весьма шаткой идейно-политической конструкции. Речь шла о «новых отношениях терпимости и дружбы между восточным социализмом и западным гуманизмом».

В этой связи стоит упомянуть, что в феврале 1935 года русская диаспора основала в Париже Пушкинский юбилейный комитет, в который входили многие из ее именитых представителей: Бунин, Шмелев, Рахманинов, Шаляпин, Лифарь. Параллельные мероприятия в Советском Союзе замышлялись как демонстративный противовес русской инициативе и пропагандистская акция, схожая с празднованием толстовского юбилея в 1928 году. По привычной схеме Советы предпринимали огромные усилия, чтобы переформатировать Пушкина и сделать из него предвестника социализма. Грубый диссонанс советского возвеличивания Пушкина не достиг слуха Томаса Манна.

В письме Союзу советских писателей от 5 апреля 1937 он дистанцировался от коммунистической диктатуры, но сразу же заявил, что «диктатура во имя человека и будущего, во имя свободы, правды и справедливости» вполне возможна. Затем он, подчеркнуто не связывая лично себя с советской системой, адресовал ей еще несколько тонких комплиментов. Штампы из арсенала советской пропаганды он обосновывал историческими параллелями. Финальным аккордом письма звучало славословие новой сталинской конституции.

Письмо Союзу советских писателей было шедевром политической обтекаемости и идейного фантазерства. Сделать однозначный пропагандный капитал Советы могли только на его вводной части, из которой следовало, что сторонники социализма подвергаются на Западе страшным гонениям. Всё остальное было слишком относительно и явно непригодно в качестве приветствия к революционному юбилею. Возможно, именно поэтому «Интернациональная литература» попросила Томаса Манна в мае 1937 года – фактически – прислать другую статью. Томас Манн отвечал, что в данный момент ему больше нечего ей предложить. Кроме того, он является издателем нового журнала и имеет определенные обязательства[122]122
  РГАЛИ. Ф. 1397. Оп. 1. Ед. хр. 644.


[Закрыть].

Московский корреспондент братьев Манн Сергей Динамов недолго оставался редактором. В начале 1939 года он был арестован как «шпион» и расстрелян. Такая же судьба постигла и важнейших фигурантов советской пушкинской кампании. Ее главный инициатор, писатель и функционер Александр Арозев, а также активный перестройщик Пушкина в предвестники социализма нарком просвещения РСФСР Андрей Бубнов были арестованы как «шпионы» и расстреляны в 1938 году.

8 июля 1937 года Томас Манн сделал характерную запись в дневнике: «За обедом В. Герцог. Затем на террасе много о России, Сталине и т. д. Необходимость дистанцирования. Слишком положительная позиция Генриха. Действие переписки». Клаус Манн формулировал более резко: «Г. М. [Генрих Манн] полностью послушен коммунистам»[123]123
  Tb. 1937–1939. S. 74; Мапп К. Tagebücher. 1936 bis 1937. München: Edition Spangenberg, 1989. S. 144 (19.07.37).


[Закрыть].

В тот же день Томасу Манну по почте пришли путевые заметки Фейхтвангера «Москва 1937». Он отметил в дневнике: «Однако странно читать».

Первый номер журнала «Масс унд верт» («Мера и ценность»), который издавал Томас Манн, вышел в сентябре 1937 года. Его предисловие не содержало ничего, что Советы могли бы записать себе в актив. Писатель предлагал будущим авторам программу некоей консервативной революции – на слух коммунистических идеологов, понятия совершенно абсурдного. Речь в ней шла о том, чтобы сохранить «идею надличностных, надпартийных и наднациональных меры и ценности», но при этом не слепо заимствовать саму эту меру из прошлого[124]124
  “Mass und Wert” // GW. XII. 802.


[Закрыть]. Национал-социалистическому «преодолению христианства» Томас Манн противопоставлял христианские вечные нравственные идеалы. Объективно это противопоставление точно так же, если не сильнее, затрагивало идеологию коммунизма и атеистическое советское государство.

Благожелательные рассуждения о сущности социализма тоже не могли удовлетворить компетентные инстанции в Москве. Само это понятие Томас Манн, как и раньше, толковал с позиции человека искусства и дилетанта, в результате чего создавался расплывчатый и символический, а потому неприемлемый для Советов образ их государственной идеологии. Иными словами, для советской стороны, наблюдавшей за всеми проектами в среде немецкой эмиграции, предисловие Томаса Манна к журналу снова оказалось бесполезным. Впрочем, оно и так не предназначалось для Советского Союза.

В первом номере «Масс унд верт» был опубликован отрывок из нового романа Томаса Манна «Лотта в Веймаре». 16 ноября 1937 года заместитель редактора «Интернациональной литературы» Тимофей Рокотов попросил писателя разрешить публикацию этого романа в своем журнале. Томас Манн вежливо отказал, полагая, что речь идет о немецкоязычном отделе. Параллельная публикация, по его словам, повредила бы журналу «Масс унд верт». В ответ Рокотов извинился за неточную формулировку: он имел в виду перевод «Лотты в Веймаре» на русский. В том же письме он извещал Томаса Манна, что Генрих Манн обратил его внимание на другой роман брата – «Феликс Круль», и просил адресата прислать ему эту книгу[125]125
  РГАЛИ. Ф. 1397. On. 1. Ед. хр. 644.


[Закрыть]. Томас Манн отвечал:

Включение «Лотты в Веймаре» в русское издание «Интернациональной литературы» я всецело приветствую. Но обстоятельства таковы, что из-за обширного путешествия за океан и литературной подготовки к нему мне придется на более или менее длительное время прервать работу над романом, который готов примерно наполовину. <…> На данный момент было бы мало смысла в том, чтобы посылать Вам его начало. Но со временем я отправлю Вам машинописный вариант или 75 гранки немецкого оригинала.

Таким образом, в Москву снова отправился вежливо-обтекаемый отказ на фоне сообщения об очередной, уже четвертой по счету поездке в Америку. Но с другой стороны, именно контакты Томаса Манна в высших сферах американского общества делали его все более интересным для советских кураторов. Некоторым утешением для адресатов могло быть и то, что писатель послал им неоконченный роман «Признания авантюриста Феликса Круля», вышедший в издательстве «Керидо».

Лекционное турне Томаса Манна, начавшееся в феврале 1938 года, проходило в пятнадцати городах Соединенных Штатов – от восточного побережья через Средний запад до Калифорнии. Оно имело важные последствия для дальнейшего периода его жизни. Писатель завязал очередные знакомства во влиятельных кругах и решил вскоре окончательно переехать в США. Начало путешествия прошло под знаком политического кризиза, итогом которого стало присоединение Австрии к Германской империи в марте 1938 года. С 1933 года Томас Манн с особой горечью регистрировал провалы в политике западных демократий. «Трусливая и холодная болтовня Идена в нижней палате, – записал он 17 февраля 1938 года на борту океанского лайнера. – Ужасно. Последствия для Праги?»[126]126
  Там же.


[Закрыть]<sup>[127]127
  Tb. 1937–1939. S. 178.


[Закрыть]</sup>

21 февраля газета «Нью Норк пост» сообщала: «Отчасти из-за качки на море, отчасти из-за вчерашней речи Гитлера д-р Томас Манн, немецкий писатель в изгнании, не совсем твердо стоял на ногах, прибыв сегодня на лайнере “Королева Мэри”, чтобы выступить с докладом “О грядущей победе демократии”. <…> Когда один из интервьюеров намекнул на то, что “фашизм производится на свет коммунизмом”, д-р Манн ответил: “Это ложь”, однако не стал далее развивать эту тему»[128]128
  Frage und Antwort. Interviews mit Thomas Mann 1909–1955. S. 234.


[Закрыть].

Намек журналиста и ответ Томаса Манна составляют, в сущности, политическое содержание его поездки с лекциями. В то время как СССР старался укрепить свой имидж антифашистской державы, в США был распространен обратный взгляд на вещи. Широкие слои общества были настроены видеть в фашизме и национал-социализме надежную защиту от коммунистической опасности. Это имиджевое преимущество национал-социалистов в глазах «буржуазного мира» Томас Манн намеревался развенчать. Еще во времена своего вынужденного молчания, 15 ноября 1935 года, он писал брату Генриху о том, как важно и полезно внушать «буржуазному миру», что фашизм является лишь «западной формой большевизма» и что ждать от него нечего. Теперь он подготовил на эту тему обширный доклад для американской публики, в котором Советский Союз и его идеология занимали существенное место.

В докладе «О грядущей победе демократии» говорилось, что национал-социализм «в решающем отношении, а именно в экономическом, <…> является не чем иным, как большевизмом. Это враждующие братья, – продолжал Томас Манн, – из которых младший практически всему научился у старшего, русского, – но только не моральному аспекту; ибо его [младшего брата] социализм морально ненастоящий, ложный и циничный, но в экономическом действии он сводится к тому же, что и большевизм»[129]129
  Vom kommenden Sieg der Demokratie // GW. XI. S. 926.


[Закрыть].

Сведущую в политике аудиторию такие аргументы определенно не могли убедить. При всем сходстве экономических систем, именно в этом пункте между СССР и Третьим рейхом имелось важное различие: в нацистском государстве не был принципиально отменен институт частной собственности. Еще менее убедительным представляется рассуждение о морали. Можно было бы предположить, что миротворческая риторика Советов так впечатлила Томаса Манна, что в докладе он искренне назвал СССР миролюбивой державой. По его мнению, эта деятельность СССР означала усиление демократии и, таким образом, давала ему моральное преимущество. Но что он имел в виду, говоря о моральном аспекте, которому национал-социализм не научился у своего советского «брата», писатель так и не пояснил. Тему массового террора в СССР – области, в которой «братья» нисколько друг другу не уступали, – Томас Манн деликатно обошел молчанием.

Повторно напрашивается вопрос, действительно ли он верил в эту выгодную для Советов конструкцию? Или же лишь ставил себе задачу любой ценой настроить американскую публику против национал-социализма? Во всяком случае, соответствующие разделы его доклада поддерживали именно тот имидж Советского Союза, в котором власти СССР были тогда больше всего заинтересованы. На этом фоне диффузия и расплывчатость терминов «социализм – большевизм – фашизм», равно как и слегка пренебрежительный отзыв о советской экономике, смотрелись второстепенными «погрешностями». В Москве оценили доклад Томаса Манна. В начале следующего года отрывки из него были напечатаны в «Интернациональной литературе».

Писатель возвращался в Европу со смешанными чувствами. Обстановка в мире угнетала его, итоги американского турне вселяли надежду. 7 июля 1938 года он прибыл в Цюрих. До запланированного переезда в Соединенные Штаты оставалось немногим более двух месяцев.

14 сентября 1938 года закончился первый «швейцарский» период его жизни. Чета Маннов покинула Цюрих и отправилась на постоянное жительство за океан. По пути они сделали остановку в Париже, где Томас Манн вместе с братом Генрихом и дочерью Эрикой принял участие в конференции немецких эмигрантов. 16 сентября в отеле «Скриб» представители различных эмигрантских кругов обсуждали общую стратегию сопротивления нацистскому режиму. В качестве пожертвования в фонд конференции поступила крупная сумма денег, которые требовалось рационально распределить. Непримиримые раздоры между коммунистами и социал-демократами привели к фактическому провалу мероприятия. Томас Манн впервые был непосредственным свидетелем тактики немецких коммунистов, не готовых к компромиссам и уступкам. Без особого энтузиазма он подписал общее воззвание и покинул отель «Скриб» глубоко раздосадованным[130]130
  Подробнее об этом см. Harpprecht К. Thomas Mann. Eine Biographic. Reinbek: Rowohlt, 1995. S. 1024 f.


[Закрыть].

29 сентября Томас Манн и его жена въехали в свое новое жилище в Принстоне, штат Нью-Джерси. На следующий день было подписано Мюнхенское соглашение об урегулировании Судетского вопроса. Великобритания и Франция выдали Чехословакию Третьему рейху, и 1 октября Вермахт занял Судетскую область. Советский Союз жестко критиковал такое положение дел. Так, автор передовицы «Известий» писал о ненасытных фашистских каннибалах, перед которыми Англия и Франция трусливо капитулировали. За ними, как говорилось в статье, последуют новые жертвы. Одновременно подчеркивалась миролюбивая политика СССР.

Томас Манн реагировал на происшедшее статьей «Этот мир», тенденция которой в основном совпадала с линией Советского Союза. Он уже раньше предостерегал «буржуазный мир» от симпатий к гитлеровскому режиму, порожденных страхом перед коммунизмом. Конкретно о Судетском кризисе он написал в дневнике: «Это непостижимая прострация мозгов. Войны не хотят – ее бы и не было, если бы Гитлеру противодействовали. Он не смог бы воевать – это было бы его концом. Значит, любой ценой хотят избежать его конца. Почему? Потому что боятся большевизма»[131]131
  Tb. 1937–1939. S. 289 (19.09.1938).


[Закрыть].

В статье «Этот мир» Томас Манн открыто ставил к позорному столбу европейские демократии и прежде всего правящую элиту Великобритании. О мотивах ее поведения в Судетском кризисе он писал:

Сильнее всякого degout к хамскому и бандитскому духу национал-социализма, к его моральной низине, к его разрушающему культуру воздействию у капиталистических демократий Запада был кошмар большевизма, страх перед социализмом и перед Россией: он вызвал добровольную капитуляцию демократии как интеллектуально-политической позиции, признание гитлеровского разделения мира надвое, на или-или между фашизмом и коммунизмом и стремление консервативной Европы искать защиту за «бастионом» фашизма.

Мир, по мнению Томаса Манна, был бы сохранен в случае сотрудничества западных демократий с Советским Союзом для защиты Чехословакии. Но демократии этого не захотели[132]132
  Dieser Friede // GW. XII. 836, 841.


[Закрыть]. Такая установка писателя всецело соответствовала имиджевой линии, проводимой советскими властями.