Читать книгу "Табия тридцать два"

– Ах, я понимаю! – радостно восклицает Майя. – Ты занимался историей Берлинской стены эпохи Стейница, Ласкера и Тарраша, а Дмитрий Александрович предлагает тебе поменять временны́е рамки и взяться за более поздний период развития варианта?

– На самом деле он хочет, чтобы я писал именно об этом внезапном возрождении интереса к Итальянской партии в начале XXI века, когда теоретики, разочаровавшиеся в Испанке, стали искать альтернативные построения за белых после 1.e4 e5 2.Kf3 Kc6. А я думаю, что мои изыскания по Берлину, если дополнить их анализами партий Крамника, могли бы стать красивым прологом к такому исследованию. Например, «Глава 1. Влияние Берлинского варианта на изменение репертуара открытых дебютов в 2010-х годах».

– Оу, красивая линия! Ты сделаешь из этого шедевр!

Майя целует Кирилла в щеку и говорит, что такое событие можно бы и отметить, взять бутылку вина, пойти к ней домой (пока никого нет), устроить танцы и прочие туда-сюда развлечения. Кирилл и хочет, и не хочет, и продолжает думать о диссертации, о необходимости все-таки разобраться с таинственным отсутствием статей Крамника в библиотеке (не мог же Владимир Борисович за всю жизнь написать только три работы?), но как-то сами собой, словно сгущаясь из воздуха, словно в волшебном кино, возникают перед глазами прилавок продуктового магазина, и дверь знакомой квартиры, и постель, и подушки, и чистые простыни, и Майин лифчик летит в темноту (ах, любимый дебют!)…

– А твои родители знают, что я к тебе прихожу? – спрашивает потом Кирилл.

– Догадываются. Но вообще пора бы вам уже познакомиться.

– Наверное.

– У папы скоро юбилей, так я тебя позову.

– Хорошо; кстати, когда возвращается твой брат? Мне еще не пора убегать?

– Не-е-ет, по средам у него много занятий, – весело отвечает Майя и тянется через кровать за бокалом вина. – И Левушка, в отличие от меня, никогда не прогуливает. Такой прилежный мальчик, любит учиться. Я иногда вижу, что у него какая-нибудь книга лежит открытая, вроде «Начала геометрии ходов» («Посмотрите на диаграмму номер 3.1. Конь, расположенный в углу доски, атакует два поля. Конь, расположенный на краю доски, атакует четыре поля. Конь, расположенный в центре доски, атакует восемь полей. Именно поэтому путь к выигрышу шахматной партии лежит через занятие центра»), так сама вдруг вспоминаю, как в школу ходила. Ох, сколько нам нужно было учить наизусть, кошмар! Левушке это легко дается, счастливый, а у меня все линии в голове путались, начнешь Карповым, закончишь почему-то Каруаной, и преподаватели, бу-бу-бу, вместо помощи только ворчали: «Ботвинник помнил наизусть пять тысяч партий, а от вас требуется выучить всего три сотни за одиннадцать лет». Ну так мир человеческий не из одних же Ботвинников состоит! Впрочем, все не зря; я, кажется, не только партии помню, но даже диктанты из Савелия Тартаковера, которые мы писали на уроках русского языка, слово в слово, вот послушай! – Майя делает серьезное лицо и декламирует строгим «учительским» голосом: – «Какие дебюты, в сущности, разрабатываются в согласии с общими принципами хваленой позиционной игры? Быть может, Королевский гамбит, когда жертвуется пешка, чтобы поставить в опасное положение собственного короля? Или Испанская партия, при которой позволяют загнать в тупик свою важнейшую атакующую фигуру? Или Шотландская партия, при которой дарят противнику важные темпы? Или Северный гамбит, когда играющий белыми сам разрушает всякую надежду на создание пешечного центра? Или, наконец, ортодоксальный Ферзевый гамбит, при котором уступают противнику перевес на ферзевом фланге против шатких гарантий атаки?.. Как мы видим, над всеми этими дебютами витает могучий дух художественной изобретательности».

Кирилл смеется.

– Точно, помню, и мы это писали под диктовку! Классный отрывок. Тартаковер вообще очарователен, когда издевается над чем-нибудь, вот как здесь над стратегией.

– На самом деле мне, наверное, тоже нравилось ходить в школу, – продолжает вспоминать Майя. – Все-таки общение, друзья; и на уроках много любопытного.

– И что тебе больше всего запомнилось? Из «любопытного»?

– Хм, надо посчитать… Может быть, история гипермодернизма? Или изобретение Свешниковым Челябинского варианта в Сицилианской защите? (Каисса, я чуть с ума не сошла, когда впервые увидела эту зияющую слабость на d5, которую добровольно создают себе черные!) Хотя нет, случались впечатления и посильнее, помню. Это уже в старшей школе, классе в восьмом, когда появился курс Общей теории начал, и нам на первом же уроке объявили, что шахматные дебюты существовали не всегда, что они гораздо младше (лет эдак на восемьсот) шахмат как таковых, разработаны только в XV веке. Я слушала и ничего не понимала, мы же все с детства привыкли, что у шахматной партии есть три фазы, следующие друг за другом: дебют, миттельшпиль и эндшпиль. Что значит «не существовало дебюта», а как тогда играли до XV века – с середины, что ли? Знаешь, меня даже обида взяла; дебюты – это же мое любимое развлечение лет с трех, еще дедушка мне перед сном рассказывал: вот открытые (Испанская партия, Итальянская, Шотландская, Венская, Русская), вот полуоткрытые (Французская защита, Скандинавская, Каро – Канн, Пирца – Уфимцева), вот закрытые (Ферзевый гамбит, Английское начало, Индийские схемы, Дебют Рети). Что же такое?! А оказалось – я полная дура и обижаться должна только на себя, на свое невежество: прямой предшественник европейских шахмат, арабский шатрандж (возникший в VIII веке из индийской чатуранги), в самом деле начинался с середины игры, с неких заранее оговоренных, канонических позиций, так называемых табий, где фигуры уже расставлены в том или ином порядке.

– Да, – подхватывает Кирилл, – это удивительный сюжет. Шатрандж был крайне медленной игрой: ферзь перемещался на одно поле, слон – через одно, рокировки не существовало. Пока разовьешь фигуры с первых двух горизонталей – со скуки умрешь: потому и придумали начинать с готовых табий, их там несколько десятков было.

– Вот-вот! И только после европейской реформы правил игры, резко ускорившей шахматы, позволившей множеством способов выводить фигуры в центр и чуть ли не третьим ходом начинать прямую атаку на короля, стало возможным появление самых разных дебютных схем, родилась дебютная теория как таковая, – Майя ерошит волосы. – И ведь, пожалуй, именно благодаря этому примеру я впервые осознала степень, как бы выразиться – «неглубокости», что ли? – нашего мира: практически все вещи, почитаемые людьми за «исконные» и «естественные», были изобретены сравнительно недавно…

– Кстати, насчет «изобретенности»: помню, ты критиковала феминистскую теорию о том, что «ферзь» стал называться «королевой» под действием средневекового культа Прекрасной Дамы и чуть ли не в честь Изабеллы Кастильской; так вот, попалась мне недавно одна статья…

(Каисса,

так легко говорить с тем, кого любишь…

Майя и Кирилл говорят долго, долго: об исторической обусловленности опыта, о социальном конструировании реальности, об изменчивости слов и вещей, о смене парадигм и эпистем, и вспоминают Мишеля Фуко и Хейдена Уайта, и цитируют Райнхарта Козеллека (вперемешку с Гарри Каспаровым), и горячо спорят о точности этих цитат, и разрешают спор совершенно неожиданным способом, и курят потом, зачарованно глядя в окно, за которым уже сгущается зыбкий сумрак, и Кириллу пора идти, им двоим пора расставаться, но это ненадолго, до послезавтра, до новой встречи – в 19:00, на другом берегу Невы.

На дне рождения Ноны.)

* * *

Семья Ноны владела прекрасной просторной квартирой около Ново-Никольского моста, на набережной канала имени Левенфиша – совсем недалеко от общежития Кирилла (пройти десять минут пешком по Садовой улице, мимо Юсуповского сада – «В память о выдающемся шахматисте, международном гроссмейстере Артуре Юсупове», гласила табличка, – а после пересечения с Большой Подьяческой повернуть направо).

Вечер выдался теплым, и Кирилл даже не взял пальто: шагал налегке, в клетчатой кофте, нес шоколадку «Белая королева» (подарок имениннице). Впрочем, мысли его были заняты отнюдь не предстоящим празднованием, но – работами Крамника.

Точнее, загадочным отсутствием работ Крамника.

Очередное посещение Публички, проверка по всем каталогам, компьютерный поиск, вновь любезно организованный Шушей, ничего не дали: все те же три куцые статьи и пара томиков избранных партий (плюс довольно старые, начала XXI века, «очерки творчества» Крамника за авторством Якова Дамского, Сергея Шипова, Сархана Гулиева). Поверить в такое было почти невозможно: в конце концов, речь шла не о рядовом гроссмейстере, но о четырнадцатом чемпионе мира, сокрушившем в 2000 году самого Каспарова. Но что, если дело именно в этом? – думал, огибая лужи, Кирилл. – Крамнику просто не повезло: он угодил между Гарри Каспаровым и Магнусом Карлсеном, двумя величайшими игроками в истории шахмат, господствовавшими по два десятка лет каждый (ранее похожим образом сложилась судьба пятого чемпиона мира Макса Эйве, триумф которого оказался краткой паузой, отделяющей эпоху Александра Алехина от эпохи Михаила Ботвинника). Придись победы Крамника на любое другое время, о нем бы говорили намного больше, охотнее бы переиздавали и комментировали, чаще бы ссылались в научных исследованиях. (Шуша, впрочем, предлагала альтернативное объяснение: с 2007 года Крамник жил во Франции, его секундант Евгений Бареев перебрался в Канаду, и потому большинство аналитических работ, написанных ими, недоступны сегодня российским ученым – увы, Карантин.) В любом случае ситуация дурацкая. И как теперь поступать Кириллу? Бросить совсем Берлинскую стену, полностью переключиться (как предлагает Уляшов) на исследования Итальянских позиций? Там ведь много интересного – и особенно соединение, через анти-Берлинский ход 4.d3, Итальянской и Испанской партий в единый Итало-испанский дебютный комплекс, грандиозную систему с огромным множеством идей и планов. На таком материале и аналитик развернется, и историк – только работай. (А все-таки жаль штудий Берлинского эндшпиля. Каисса, сколько остроумия в этих вроде бы неуклюжих маневрах: добровольно лишившийся рокировки черный король остается в центре доски, но прячется от угроз белых – за белой же пешкой! Нет уж, полностью от наших находок мы отказываться не будем, мы расшибемся в лепешку, но соберем все материалы вокруг 2000 года, сделаем шикарное «берлинское» введение в «итальянскую» диссертацию.)

За такими мыслями Кирилл перешел Подьяческую, нырнул в подворотню, поднялся на второй этаж. Его уже встречали: красавица-хозяйка Нона – тонкие черты лица, умные смеющиеся глаза, облако темных кудрей над плечами – в модной длинной до самых пят футболочке с принтом (черный конь на d3 из шестнадцатой партии матча Карпов – Каспаров (1985 год)), и Майя, веселая (даже чересчур веселая), в светлой рубахе и цветном галстуке. – Кирилл, дорогой! – Майя, привет! Нона, милая, с днем рождения!

Объятия, толкотня, суета.

Девушки ведут гостя через кухню, где свечи, фужеры, графины и приготовленные Ноной маленькие бутерброды (с соусом песто из молодой петрушки и растительного масла), в дальнюю комнату, полную музыки, разговоров, людей. Многих Кирилл видит впервые, но с кем-то уже знаком: вот, например, компания студентов-старшекурсников с кафедры истории, похожая на этюд композитора Погосянца, – пять человек сидят тесно-тесно в самом углу, спорят о чем-то негромкими голосами; о чем именно спорят?

– Понятно кто – Арон Нимцович.

– «Моя система» и «Моя система на практике» – великие книги.

– Вообще-то идейно Рихард Рети куда более оригинален, чем Нимцович.

– Тогда уж Свешников, он в 64 раза оригинальнее.

– Точно, Евгений Свешников!

– А Геллер?

– Еще скажи: Полугаевский.

– Ну что вы, друзья, ну ведь Ботвинник же!

– Ботвинник, конечно, наше все, но если говорить не об отдельных вариантах, а о перепродумывании концепции игры как таковой, то лучшим теоретиком был Любоевич.

– Любоевич? Хм, нетривиальный ход.

– Это из-за «ежа»?

– Конечно, «еж» в конце 1970-х полностью изменил шахматы.

– Прямо-таки «полностью изменил»?

– Ну да! Всю историю шахмат игроки боролись за пространство. Вспомни доктора Тарраша, учившего, что «стесненное положение – зародыш поражения». Нимцович, всегда с Таррашем споривший, тут соглашался: нехватка пространства опасна, так как затрудняет коммуникации, и вы не успеваете защищать слабости на разных флангах. Казалось, это объективная закономерность, следующая из самой геометрии доски и ходов. И вдруг Любомир Любоевич начинает играть за черных построение «еж»: не занимает центр пешками, не давит на него фигурами, вообще никуда не идет, но просто выставляет ряд a6, b6, d6, e6 и двадцать ходов ползает по седьмой и восьмой горизонталям, даже не думая «уравнивать» позицию. И почему-то регулярно побеждает, хотя у белых «объективно лучше». Современникам это казалось чем-то невероятным, почти иррациональным.

– Ага, пришлось срочно перепродумывать критерии оценки позиции.

– А вы, кстати, верите в ту байку, что Любоевич изобрел «ежа», посмотрев ребенком футбол в исполнении итальянского «Интера»: «катеначчо», вязкая игра от защиты?

– Нет, это не «катеначчо», скорее, что-то вроде айкидо.

Кириллу есть что сказать по поводу «ежа», и он охотно включается в беседу (которая постепенно воспаряет от вопросов тактики к общим основаниям шахмат: «Белые ходят первыми, и это „преимущество выступки“ можно рассматривать не только как дар, но и как проклятие, la part maudite[15]15
  Проклятая доля (фр.).


[Закрыть]: они вроде бы должны атаковать. Черные обычно стараются погасить „преимущество выступки“ и жестко встречают белых в центре – хотя можно играть совсем иначе. Построение „еж“ не противодействует атакующему импульсу белых, но, наоборот, провоцирует его, помогает ему „разогнаться“: и если все сделано правильно, то в какой-то момент инерция поступательного движения белых фигур окажется столь велика, что они сами разрушат свою позицию»). Все слушают друг друга с интересом, кто-то шутит про ежей и лисиц, кто-то достает карманные шахматы, и Майя садится рядом с Кириллом, и Нона приносит выпить какой-то чрезвычайно ароматной настойки. Почти идиллия, прекрасный весенний вечер накануне выходных, так хорошо, спокойно, весело, а потом можно будет устроить дискотеку или пойти гулять куда-нибудь в сторону Пряжки…

– Салют, homines gaudentes[16]16
  Люди радующиеся (лат.).


[Закрыть]! – раздается вдруг чей-то густой голос.

Невысокий молодой человек с очень детским (и очень круглым) лицом, с гладко прилизанными волосами стоит в дверях и криво улыбается, оглядывая присутствующих.

Брянцев!

– Поглядите, кто пришел, – смеется Нона. – Андрюша! Я уж и не ждала!

– Задержался из-за подарка, – галантно отвечает Брянцев, протягивая Ноне большой бумажный сверток. – Только при всех не открывай, это кое-что очень интимное.

Нона польщена и смущена одновременно, всем вокруг интересно, что же подарил ей Андрей, сразу начинаются смешки и догадки, виновник переполоха бьет в ладоши, требуя, чтобы ему срочно налили выпить, а у Кирилла резко портится настроение.

(Оно, в общем-то, и немудрено: последняя встреча Кирилла с Брянцевым получилась совершенно чудовищной. Тоже отмечали что-то у Ноны, играли в пулю и в блиц, и Брянцев заявился позже всех, крепко пьяный (– Андрей, почему ты всегда напиваешься? – спросила Нона. – Потому что приличные люди трезвыми в гости не приходят!), и сначала молчаливо (и довольно сумрачно) наблюдал за партиями, а потом вдруг начал ернически причитать: «Каисса, несчастная Майя! Глядите, Чимахин играет Новоиндийскую защиту за черных!» Кто-то резонно поинтересовался, в чем, собственно, проблема с Новоиндийской защитой, на что Брянцев ответил уверенным голосом: «Научно доказанный факт: у тех, кто играет черными Новоиндийскую, плохо стоит!»

(Кириллу бы промолчать, но он не сдержался:

– Я, если кто-то не в курсе, и Староиндийскую защиту играю.

– Играющие Староиндийскую быстро кончают! – припечатал Брянцев. – Несчастная Майя! Ну да ладно, хотя бы не принятый Ферзевый – это уж совсем импотенция.)

Кажется, в тот раз у Брянцева вообще было какое-то мартовское обострение; Кирилл довольно скоро ушел домой, но знакомые рассказывали потом, что Андрей раздухарился не на шутку: непристойно толковал метафору Нимцовича об «эластичных фигурах» («Арон Исаич имел в виду женщин!»), смущал грубыми намеками девушек («При мыслях о тебе моя пешка превращается в ферзя!»), а какой-то своей знакомой, с которой не общался лет десять, якобы отправил СМС-сообщение: «Priezjay ko mne, detka, budu tebia e5!»

«Вот что бывает, когда водку мешают с красным портвейном», – говорила, качая головой, Нона, однако подобное объяснение вряд ли годилось в случае Андрея Брянцева.)

Брянцев славился непредсказуемостью: поведение его могло меняться в диапазоне от утонченной обходительности до откровенного хамства, а страсть к полемике вспыхивала и затухала, подчиняясь каким-то крайне причудливым закономерностям; в Андрее обитала как бы целая толпа людей, и никто не мог угадать, каким человеком Брянцев будет сегодня. Кирилла, впрочем, почти сразу стали одолевать мрачные предчувствия – и, кажется, не зря. Когда немного утихла суета, вызванная приходом нового гостя, кто-то попытался продолжить теоретический разговор о «еже», да не тут-то было; Брянцев, минут десять послушав споры по поводу защиты пункта d6, вдруг риторически вопросил:

– Почему, если люди учатся на историков шахмат, то они и говорят всегда только об истории шахмат? Не надоедает? У жизни вообще-то много разных диагоналей.

– Мы просто обсуждаем то, что нам интересно.

– А откуда вы знаете, что вам это интересно?

Странная реплика Брянцева всех смутила. Один из студентов пробормотал:

– Что значит «откуда я знаю, что мне это интересно»? Какая-то нелепая постановка вопроса, бонклауд! Знаю, и все; кому и знать про меня, как не мне самому?

– В том-то и дело, что сам ты ничего не знаешь, – парировал Брянцев. – Это общество тебе внушило, что заниматься шахматами – интересно. А ты поверил. Во-первых, потому что дурак и вообще всему веришь, а во-вторых, потому что не дурак и понимаешь: помимо «интересно» – шахматы сегодня это еще и очень престижно, и очень выгодно.

Брянцев очевидно задирал собеседника, и Нона решила вмешаться:

– Андрей, насчет «выгод» и «престижа» можно долго спорить, и насчет «интереса», наверное, тоже. Но что абсолютно бесспорно – так это польза шахмат. И для страны в целом, и для каждого отдельного человека, даже если ему «неинтересно»: шахматы развивают ум и упражняют память, дисциплинируют мышление и одновременно учат не бояться парадоксов – вспомни хотя бы детские задачи-шутки вроде «мата в полхода».

– Старикам шахматы показаны для профилактики деменции, – добавил кто-то.

– И главное, – продолжала Нона, – шахматы – это наш культурный код, то, что всех нас объединяет, что не дает распасться обществу, народу, стране, что делает нас – нами. Кто такие сегодня россияне? Да просто люди, с детства знающие одинаковые анекдоты («Ласкер, Капабланка и Алехин заходят в бар»), учившие в школе одни и те же партии Корчного и Карпова, назначавшие в юности свидания возле памятника Ботвиннику.

– Так и есть, – ввязался в обсуждение и Кирилл. – Еще Бенедикт Андерсон отмечал, что любая нация – «сообщество воображаемое», что она производится ex nihilo – главным образом посредством школьных уроков и утренних газет. И потому шахматы не просто «полезны» – они необходимы, они – стержень конструкции, то, вокруг чего происходит сборка «воображаемого сообщества» россиян. Не будет шахмат – не будет России.

– Ну-ну, – скептически протянул Брянцев, – конечно, «культурный код». Говорят, однажды Бент Ларсен спросил у Бориса Спасского: «Почему именно в шахматах Россия сильнее всех?» А Спасский ему в ответ: «Ну, русским людям близок мат». А что касается «дисциплины ума» и «развития памяти», то даже смешно спорить. Играя в шахматы, человек улучшает один-единственный навык – навык игры в шахматы. И это никак не конвертируется в другие области жизни, не имеет к ним ни малейшего отношения.

– Великий Виктор Альджернонович Туркин, первый премьер-министр России после Переучреждения, никогда бы не смог вывести нашу страну из Кризиса, если бы сам не был шахматистом, – воскликнула Нона. – Потрудись, почитай его автобиографию, почитай исследования историков: Туркину тогда приходилось рассчитывать сложнейшие варианты развития событий, точно оценивать любые возможные позиции, принимать стратегические решения; и все эти навыки он приобрел благодаря шахматам. Я уверена: не попадись юному Вите на глаза брошюрка «Учитесь играть защиту Каро – Канн», внезапно пробудившая в нем любовь к шахматному искусству, мы сегодня жили бы не в прекрасной, свободной, динамично развивающейся стране, но все в том же failed state, что и до Кризиса.

– Так мы и живем в том же failed state, что и до Кризиса, – явно начиная паясничать, возразил Брянцев. – Где вы увидели прекрасную и свободную Россию, на каких полях? Я лично вижу несчастную нищую землю, старики которой и рады бы дожить до деменции, а поди ж ты, не доживают – мрут с голода! Что там поменяла ваша культура, что улучшила? Чего добился «великий стратег» Туркин? Какое к черту динамичное развитие экономики, когда 95 процентов зарабатываемого по-прежнему изымается в счет репараций? Когда через полвека после якобы «прогрессивного» Переучреждения половина продуктов распределяется по талонам? Когда в нашем Парламенте всего две партии, одна из которых лоббирует торговлю металлами, а другая – торговлю углеводородами? Вы вещи называть своими именами не пробовали? Колония – вот что такое Россия, а искусственно созданный культ шахмат, как и вообще всякий культ – лишь средство идеологического оправдания сложившегося порядка. И вы все – жрецы этого культа: ваша настоящая задача вовсе не в том, чтобы выяснить, как именно играли Карпов с Корчным, а в том, чтобы анестезировать народную душу, пока российское сырье продается за бесценок в Европу и в США.

Настолько дикой чепухи от Андрея все же не ожидали – без тени сомнения, без намека на смущение, не моргнув глазом Брянцев отрицал первый постулат Уляшова!

Как вообще реагировать на такие речи?

– Пожалуйста, не путай проходную пешку с изолированной, – пробормотал наконец Кирилл. – Всем же хорошо известно, что Россия одна виновата в Кризисе и должна искупать вину перед соседями и перед миром. Да, «имперский синдром» дорого обходится населению нашей страны, но здесь нет ничего нового: бывает, дурными ходами настолько испортишь позицию, что для ее консолидации необходимо потом жертвовать фигуры.

– А я, может быть, вроде Тартаковера – предпочел бы жертвовать чужие фигуры, – криво улыбнулся Брянцев. – Понятие же «вины» удобно тем, что плохо калькулируется: кто вообще определяет, «искуплена» наша вина или «не искуплена»? Победители?

После того как Брянцев небрежно – пожалуй, почти брезгливо – выплевывает слово «победители», ему начинают возражать наперебой, с разных сторон.

– Андрей, при чем тут победители, два вопросительных знака.

– Нет никаких победителей.

– Единственный победитель – это сама Россия: потому что преодолела имперское прошлое, потому что отказалась от колоссальных трат на вооружение и войну, потому что стала наконец нормальной дружелюбной миролюбивой цивилизованной страной.

– Страной, граждан которой не боятся, а любят и уважают…

– Любят и уважают! – страшно захохотал Брянцев. – Любят и уважают! Вы себя-то слышите, homines aberrantes[17]17
  Люди заблуждающиеся (лат.).


[Закрыть]? Так «любят и уважают», что поместили целую нацию в столетний Карантин, словно мы все зачумленные, словно мы какие-то вирусы!..

Здесь до Кирилла наконец доходит, насколько Брянцев пьян.

(Ну разумеется – еле на ногах стоит (да и как иначе объяснить его абсурдные речи, эту смесь откровенных небылиц и подержанного эпатажа?)) Кажется, остальные гости тоже понимают вдруг состояние Брянцева, и как-то сразу замолкают, и страшно смущаются – всем становится крайне неловко за Андрея.

Хотя нет, не всем. Не всем.

Не Майе.

Умная, смелая, независимая в суждениях Майя замерла, подобно сомнамбуле; она смотрит на Брянцева особым, слегка затуманенным взглядом – а может быть, и не затуманенным, может быть, просто восхищенным? – и внимательно слушает всю эту чушь про «коварный Запад», про «Туркина, сдавшего Россию», про «колониализм». Про «вред шахмат».

Каисса, как такое возможно? (И ведь это уже было, был этот затуманенный взгляд, эти широко распахнутые глаза, эта зачарованность; нет, лучше не видеть, не знать.)

– Нона, у тебя найдется еще что-нибудь выпить? – резко поднимается Кирилл.

– Пойдем поищем.

Они проходят в кухню; бутылки, стоящие на столе, пусты, однако Нона добывает из шкафа флягу с темно-красной (свекольной?) наливкой: подойдет? – Разумеется!

Майя, Каисса, Каисса, Майя, но как это возможно, огромный глоток из горлышка, алкоголь обжигает нутро, неужели ты впрямь, ты всерьез очарована, и кем – Брян-це-вым? Как понять? Да, или нет, или это просто померещилось, показалось с пьяных глаз? Ха, действительно, разве можно влюбиться в Брянцева? – глупая ревность, дурацкие фантазии. Надо просто разогнать химеры, успокоить сердце, подумать о чем-то другом.

И, словно чувствуя это желание Кирилла, Нона просит:

– Расскажи, как продвигается твоя диссертация?

Мудрая, добрая Нона.

– Если честно, то не очень быстро. Ты знаешь, с Иваном Галиевичем все не очень быстро. А я еще поменял временные рамки исследования, чтобы увязать Берлинскую стену с модой начала века на Итальянскую партию, впрочем, это не так важно; проблема в том, что мне теперь надо разобраться с творчеством Крамника, разыскиваю по библиотекам его статьи и вообще любые работы, и, представляешь, почти ничего нет. Мистика.

– Крамник? Какой странный выбор… – тянет Нона. – Я думала, им вообще никто не занимается. Из той примерно эпохи гораздо интереснее Каспаров или Карлсен.

– В том и проблема. По Крамнику очень мало материалов.

Кирилл начинает довольно подробно пересказывать Ноне перипетии библиотечных поисков, Нона слушает, дает какие-то советы, и вдруг в дверях появляется Брянцев.

– Ого, а что это тут у нас такое? – Брянцев заметно пошатывается и заинтересованно смотрит на флягу со свекольной наливкой. – Домашняя заготовка?! Bibenda est[18]18
  Она должна быть выпита (лат.).


[Закрыть]!

Каисса, как же Кириллу надоел Брянцев, ну сколько же можно, ты вроде бы хочешь быть терпеливым и тактичным и прикладываешь специальные усилия, чтобы не сорваться на этого румяного живчика, этого жовиального придурка, который везде лазает, везде сует нос, вставляет вариант, вносит волнение и смуту, и постоянно пьет, пьет как конь, как слон, как ферзь, подавился бы когда-нибудь, нет же, не подавится, у таких, как Брянцев, все легко и просто, хм, знакомы ли им вообще такие концепции, как «неуместность», «неловкость», «смущение», уж вряд ли, смешно и думать, зато всем остальным, кто вокруг, хорошо знакомы, вот, пожалуйста, Нона сразу ушла, а ты сидишь, ты молчишь, ты…

– Эй, homo tacens[19]19
  Человек молчащий (лат.).


[Закрыть], все нормально? – негромко зовет Брянцев.

– А-а? Д-да.

– А то у тебя такой вид, словно пойдешь сейчас и застрелишься из коня, – Брянцев довольно хохочет. – Если это из-за меня, то не сердись; меня все знают – и никто не сердится, потому что это нецелесообразно, все равно ничего со мной не поделаешь, я сам ничего не могу с собой поделать, уж извините. Вот такой этюд. Чем быстрее ты это осознаешь, тем быстрее сможешь меня полюбить, а Брянцева, да, любят и ценят – это в природе вещей, ценить Андрея Брянцева, ну, если ты, конечно, умный человек и вообще стараешься быть comme il faut… О, кстати, я ж хотел помочь тебе с Крамником!

– Что?

– Я слышал, как ты жаловался Ноне, что не можешь ничего найти, – Брянцев вдруг переходит на загадочный шепот. – И вряд ли найдешь. Но есть один вариант…

– ??

– Скажи сначала: кто самый блестящий ученик Уляшова?

– Самый блестящий? – Кирилл задумывается. – Вероятно, Абзалов?

– Нет, не Абзалов.

– Тогда Зименко? Или… Может быть, Аминов?

– Нет, все неточно. Слышал когда-нибудь такую фамилию – Броткин?

– Броткин? Никогда не слышал. Это ученик Д. А. У.?

– Не просто ученик, а лучший за всю историю ученик! – шепчет Брянцев. – Главная в свое время надежда Уляшова. Гениальный историк, сильнейший теоретик, величайший знаток всех закрытых дебютов, и, кстати, практическая сила игры на уровне. Так вот, много лет назад Броткин очень активно занимался наследием Крамника, был почему-то им крайне заинтересован. И разыскал, насколько я понимаю, массу любопытных материалов.

– Оу!

– Эти материалы есть только у него одного. Он, говорят, совершенным фанатиком становился, когда дело доходило до исследований: якобы проникал нелегально в закрытые хранилища библиотек, воровал из архивов, пытался даже связываться с контрабандистами, которые могли бы в нарушение Карантина привезти какие-то статьи из Европы. Словом, если ты сможешь войти в доверие к Броткину – о Крамнике будешь знать все.

Перспектива, рисуемая Брянцевым, настолько головокружительна, что в нее трудно поверить. Но вдруг Брянцев шутит? Или что-то путает? В самом деле, если Броткин такой великолепный гений – почему Кирилл никогда и ни от кого о нем не слышал?

– Как хоть зовут этого Броткина? – подозрительно спрашивает Кирилл.

– Александр Сергеевич.

– Ого, как Морозевича!

– Точно.

– И где его можно найти?

– Он уже лет двадцать работает на кафедре анализа закрытых начал, придешь туда и спросишь. Только… – Брянцев делает паузу, – будь с ним поосторожнее.

– Это почему?

– М-м, – криво ухмыляется Брянцев, – дело в том, что Броткин – извращенец.

* * *

Начало мая выдалось во всех смыслах жарким: солнце стояло высоко, температура воздуха поднималась до двадцати градусов, и, кроме того, внезапно подошел срок сдачи кандидатских экзаменов (что оказалось для Кирилла натуральным – и не слишком приятным – сюрпризом). Английский язык, ладно, особых проблем не вызывал, а вот с латынью пришлось помучиться – сравнительно молодой и бодрый профессор-латинист Тимур Васильевич Дубинин был требователен, строг и не желал слушать никаких оправданий: «Историк шахмат не может обходиться без знания латинского языка. Как вы будете читать De Ludo Schacorum[20]20
  «Об игре в шахматы» (лат.).


[Закрыть] Луки Пачоли? В кошмарных переводах на английский? Жду вас через три дня, и разберитесь с согласованием времен!» В итоге к Дубинину Кирилл ходил четыре раза, пока тот не поставил «удовлетворительно» – а ведь еще предстояло отчитаться перед учебным советом о ходе диссертационной работы, а для этого сначала переговорить с Абзаловым и т. д. Вдобавок ко всему Кирилла изловила-таки кастелянша общежития (в самый неудачный момент, когда он возвращался под утро пьяным с дня рождения Ноны) – пришлось принимать участие в добровольном мытье окон.