Читать книгу "Девятая рота"

– Так, – пропыхтела Марьванна. – Забирай своё барахлишко и иди в свою одиннадцатую роту, да скажи там дежурному, что их я сегодня ждать больше не намерена и обходные подписывать буду только завтра. А если они не подпишут обходные, то они сами знают, что я им устрою, – уже грозно закончила она, но увидев, что Лёнька со свёртком матраса всё ещё стоит перед ней, гаркнула: – Кому я сказала, чтобы ты дул в свою одиннадцатую роту!

От такого приказа, да ещё выданное столь «нежным голоском», Лёньку смыло с такой силой, что он даже не запомнил, как выскочил из подвальных коридоров и оказался перед дверьми с табличкой «11-я рота».

Глава четвёртая

Открыв хлипкую дверь, Лёнька вошёл в коридор, мало чем отличающийся от таких же коридоров общежитий, что ему пришлось видеть.

Длинный коридор шёл далеко влево и вправо, где в его конце находились широкие окна, дающие достаточно света, чтобы осмотреться. Тумбочка дневального сиротливо пустовала, одиноко прижавшись к стене слева. Освещение в коридоре выключено, что создавало ощущение гнетущего полумрака помещения, покинутого людьми.

Стены выкрашены ядовито салатной краской. Двери в кубрики, такого же цвета, кое где оставались открытыми, что свидетельствовало о том, что в них обитатели отсутствуют.

В середине коридора полумрак рассеивался. По всей видимости, там находилась Ленинская комната. Но, из-за отсутствия контингента, вечерами расслабляющегося в ней за просмотром телевизора, её заставили, вынесенными из кубриков койками.

Поудобнее перехватив свёрток с матрасом, Лёнька двинулся вглубь коридора на голоса, раздающиеся из района умывален и туалетов.

Его шаги гулко отдавались от голых стен со следами серых квадратов от недавно снятой наглядной агитации.

Ощущение от нахождения в этом мрачном, покинутом людьми помещении возникло удручающее. И, чтобы нарушить нависшую тишину, Лёнька изо всех сил проорал:

– Есть кто живой? – закончив свой вопль сакраментальными выражениями общеизвестного русского языка, без которых не обходится ни одна курсантская речь.

Через какое-то время в конце коридора открылась дверь одного из кубриков и вываливший из неё огромный детина в курсантской форме, но без мицы, проорал в ответ:

– Какого… и т.д и т.п… ты тут разорался? – красноречиво просигнализировав, что живые в роте ещё присутствуют и не только присутствуют, но и несут вахту, охраняя вверенное им государственное имущество.

Такому ответу Лёнька обрадовался. Это означало, что ему сегодня не придётся одному куковать в пустых кубриках.

Подойдя ближе к верзиле, Лёнька рассмотрел у него на рукаве сине-белую повязку, говорящую о том, что перед незваным гостем находится самый, что ни на есть дежурный по роте.

Правда от него даже на расстоянии в полтора метра шёл такой смэл, что Лёнька удивился, как этот дежурный ещё держится на ногах.

– Чё надо? Чё ты тут разорался? Абитуры тут нет, – голосом сильно подвыпившего человека прорычал верзила, подтвердив свои слова энергичным жестом.

– Да я не из абитуры. Я из 9-й роты, – поморщившись от удушающего выхлопа верзилы, Лёнька отошёл от него на шаг. – Меня Кузьмич из отдела практики послал сюда переночевать, пока «Орджоникидзе» не подошёл. Опоздал я на практику, так вот сейчас надо подождать, чтобы сесть на него, – тут же придумал Лёнька своё появление.

– Так чё ты сюда припёрся? – никак не мог понять верзила. – Чё? Вообще, что ли зенки повылезали, что не можешь третью общагу от первой отличить?

– Да там абитуру поселили, поэтому и свободных кубарей нет, – изображая раздражение, попытался объяснить Лёнька.

Тут его слова начали доходить до дежурного и он, сменил гнев на милость, решил:

– Ну, – с трудом выговаривая сложнейший текст, – если такая история, то проходи, садись, побазарим, – и широким жестом указал на открытую дверь, из которой только что вышел.

Лёньку уговаривать не пришлось. Свёрток с матрасом порядочно оттянул руку, и он думал только об одном, где же его скинуть.

В кубрике обстановка свидетельствовала, что выпускники тут расслабляются уже не первый день.

Койки не заправлены. На них только небрежно накинуты одеяла, полы не подметены, на тумбочках навалено невесть что, зато на столе, застеленного разорванными и замызганными газетами, в беспорядке стояли тарелки с остатками крупно нарезанной селёдки, корками хлеба и каким-то засохшим закусоном в замызганных тарелках, окружённых множеством пустых стаканов.

Главное украшение натюрморта, ополовиненная бутылка «Коленвала», занимала центральное место на столе, а её опустошённые подруги, валялись по всему кубрику. Всё свидетельствовало о том, что газ-ураган здесь продолжается очень давно.

В кубрике стояло четыре койки. На двух ближайших от входа изволили возлежать в бессознательном состоянии новоявленные инженеры-судомеханики.

Стол окружали с десяток «баночек», но сейчас занятыми оказались только три.

Два представителя сословия новоявленных механиков находились ещё в адекватном состоянии и только мимоходом, без всякого любопытства, взглянули на вошедшего Лёньку, продолжая начатый разговор.

Третий представитель – высокий, слегка лысеющий парень в курсантской форме с пятью лычками на рукаве, вертел в руках синюю корочку диплома и до Лёньки донеслось окончание его речи:

– …никто не поверит, что Федя пьяница и разгильдяй – инженер. Маманя, так первая, а корефаны в Корсакове – те только рассмеются… – но его перебил парень, сидевший напротив:

– Да брось ты ерунду пороть, Федя. Диплом есть – значит все! Инженер. А как ты его получил – никого не касается. Главное – это листок с отметками никому не показывай, – и со смехом хлопнул своего соседа по плечу. – Точно говорю, Лёха? – на что тот, недовольно скинув с плеча руку соседа, только хмыкнул:

– И это правильно, – и, показывая указательным пальцем на опустошённые стаканы, потребовал: – Наливай, Колян, чтобы даже и сомнений ни у кого не возникло, что мы – инженерА.

Сосед послушно протянул руку к бутылке и налил из неё пару бульков по стаканам.

Закончить осуществление процесса им не дал дежурный, вошедший следом за Лёнькой:

– Лёха, – обратился он к одному из сидевших за столом, – у тебя в кубаре, кажись, ещё не раздербаненные койки стоят?

– Ну, – протянул Лёха, – стоят. И чё? – уставившись осоловелым взглядом на дежурного.

– Да вот парню из девятой роты надо переночевать. Как ты посмотришь на то, что он у тебя поселится?

– Да пусть селится, – пожал плечами Лёха, – я всё равно ночевать не останусь, пойду к своей Таньке, – и, рассмеявшись, пояснил: – А то уеду в свою Манзовку, как же она без отметки останется? – парни от его слов дружно заржали, скрестили стаканы «камушками» и опрокинули огненную жидкость в себя.

Увидев, что парни не против его присутствия, Лёнька скинул на ближайшую тумбочку свёрток с матрасом и постельным бельём, заняв свободную «баночку».

Дежурного присутствующие уважительно называли Батей, через несколько минут посмотревшего на часы и громко объявившего:

– Харе балдеть, пора столы идти накрывать. Сколько там у нас сегодня будет наших?

– Сколько будет – все наши, – весело ответил Колян, разгрызая зачерствевшую корку хлеба.

– Так ты метнись по роте, да посчитай, – приказал ему Батя, – а то чё мы будем лишнее накрывать. А что не зачифаним, то с собой заберём. Ты с нами пойдёшь, – посмотрел он на Лёньку.

Лёнька, чувствуя, что у него кишка кишке протоколы пишет, тут же согласился. Ведь он с утра кроме сосисок с чаем в «Кулинарии» ничего не ел:

– Конечно пойду, – согласился он с Батей.

– Тогда у тебя будет особая задача, – для обозначения важности задачи, Батя даже поднял указательный палец над головой. – Берёшь сумку, – он кивнул в угол кубрика, где валялись сваленные в кучу вещи, – набиваешь её жоревом и тащишь в роту. Понял? А то пацанам, кто попозже придёт, подкормиться надо будет.

– А чё тут непонятного? – Лёнька пожал плечами и бывало добавил: – Не раз такое сотворял.

– Ну, если всё понятно, то пошли, рассиживаться уже времени нет, – Батя поднялся с баночки, посмотрел на Лёньку и указал ему на рундук: – Возьми там фланку, а то в твоей гражданке ты у нас, что петух на помойке, – но тут же поправился: – Хотя абитуры тут шарахается немерено.

Потом он повернулся к Лёхе и уже другим тоном приказал:

– А ты поднимай всех живых и через полчасика приходите в столовую. Я думаю, что к тому времени мы там уже всё накроем.

Лёнька выудил из рундука чью-то тёмно-синюю фланку и напялил её на себя.

Батя, осмотрев его, хмыкнул и оценил:

– Сойдёт, – и, махнув рукой, скомандовал подвахте: – Пошли! Чё расселись, – по его виду, если не подходить ближе, чем на полтора метра, сейчас вообще не замечалось, что этот человек с полчаса назад употребил полстакана. Ну, это если не подходить, а если подойти, то от духана, исходящего от дежурного по роте, подошедший улетел бы в нирвану.

Выйдя из общаги, Лёнька последовал за Батей, идущего впереди с Коляном и ещё с парой парней, одетых в форму, но без гюйсов и миц. Вольница! Они уже от дежурного офицера за нарушение формы одежды, нарядов вне очереди не получат.

Непривычным оказалось то, что строем идти не надо. Парни шли шагах в пяти впереди Лёньки и о чём-то весело разговаривали. Да, им было, что обсудить. Позади пять лет обучения и теперь перед ними открывается дорога жизни. Что она для них приготовила? Никто не знал. Но они и не боялся на неё ступить. Ведь всё родной нашей страной заранее предусмотрено. Родился, учился, работал – пенсия, ну, а там кому как повезёт.

Из того времени, что Лёнька провёл с этими жизнерадостными ребятами, он узнал, что они уже получили направления в различные пароходства, а сейчас у них заслуженный месяц отдыха после защиты диплома.

Батю направили в Дальневосточное пароходство, Федю – в Сахалинское, Лёху – в Приморское на танкера, а Колян должен лететь на Камчатку. Там у него жили родители и ждала девушка.

До столовой дошли минут за десять, неспеша поднялись на второй этаж по неширокой бетонированной лестнице и оказались в зале, заставленном столами.

Батя посмотрел на Лёньку.

– Делай то, что мы и не ошибёшься, – но, увидев, что Лёнька чего-то колеблется, подбодрил его: – А ты не тушуйся, всё нормально. Давай, помогай парням расставлять тарелки и хлеб, да не забудь про сумочку, – он взглядом показал на сумку, прихваченную Лёнькой из роты.

Лёнька огляделся и направился за парнями готовить столы.

Слева располагался прилавок с раздачей пищи, чуть дальше посудомоечная, где надо брать тарелки и расставлять их по столам, а дальше хлеборезка.

Работа привычная. Он не раз выполнял её у себя в училище, когда находился в нарядах.

Когда столы накрыли и по середине каждого установили по вместительной кастрюле с каким-то жидким варевом, в зал начали прибывать те, кто изволил почивать после праведных трудов.

Парни привычно рассаживались за столами. В зале стало шумно от радостных голосов и прибауток прибывших.

Лёнька не знал, куда ему приткнуться, но его сомнения развеял появившийся Лёха.

– Лёня! – окликнул он его. – Чё мнёшься? Иди сюда. Садись, не стесняйся. У нас здесь, – он показал на один из пустых столов, – никого не ожидается. Так что можно будет позлобствовать от самого пуза.

Проголодавшийся Лёнька не противился и, устроившись за столом, налил себе полную тарелку варева из кастрюли.

В Мурманске он привык, что блюда готовили в основном из рыбы. Рыбные супы, рыбные котлеты. Иной раз казалось, что и компот вонял рыбой. Парни шутили: «Привыкай. Что наловили, то и съели».

Здесь же суп оказался с мясом. Лёнька даже выловил из кастрюли приличный кусок с хрящевой косточкой. Правда в варево добавили какую-то крупу, но всё равно – настоящий мясной суп. На второе – котлета с пюре и каким-то рыжим соусом. Но котлета оказалась, хоть и с мясом, но его присутствие в ней приготовители значительно разбодяжили различными ингредиентами, во вкусе которых Лёнька особо не разбирался.

Он оказался так голоден, что не обращал внимание на изысканность вкусов предложенных «деликатесов».

Насытившись, он откинулся на стуле и осмотрел полупустой зал столовой, заполненный меньше чем на треть, значит котлет, хлеба и пюре должно остаться достаточно.

Тут он увидел жест Бати, показывающий, чтобы Лёнька занялся сбором оставшейся пищи.

Вскоре он заполнил сумку, и они вместе с Лёхой вышли на улицу.

– Стой тут, – скомандовал Лёха, указав ему на угол обычной кирпичной хрущёвки, на первом этаже которой находился гастроном.

– Ты куда? – не понял его приказа Лёнька.

– Жди. Пять сек. Я сейчас, – отмахнулся от него Лёха, но пояснил: – Тут на Авраменко «Коленвал» не так разбирают, как в «Зелёном», да и салатики из морской капусты можно взять. Так что я сейчас, – и исчез за большими стеклянными дверями гастронома.

Ну, ждать, так ждать. Лёньке после такого наполнения трюма, двигаться вообще не хотелось. У него возникало только одно желание – это растянуться на кровати и расслабиться.

Лёха и в самом деле появился через несколько минут.

– Отлично, – прокомментировал он своё появление. – Всё О-кей, – похлопывая по неожиданно увеличившемуся животу, где, как предполагал Лёнька, и находился вожделенный «Коленвал».

«Ничего в курсантах не меняется, в какой бы точке Союза они ни находились», – отметил он про себя.

От этой мысли он усмехнулся и они, поднапрягшись, ухватили сумку за ручки и доставили её в роту.

Затащив сумку в кубрик, Лёха указал Лёньке на свободную койку:

– Тащи сюда свой матрас. Тут будешь спать, а я пойду к Бате и хавчик ему отдам, – он нагнулся к сумке и переложил из неё несколько тарелок с пюре и котлетами в тумбочку.

Они вместе вышли из кубрика, отнесли сумку Бате, Лёнька забрал матрас и вернулся в кубрик к Лёхе.

Тот в задумчивости сидел за столом.

– Чё заскучал? – поинтересовался у него Лёнька.

– Да чё тут говорить? – невесело вздохнул он.

Вся весёлость и бесшабашность, фонтаном бьющаяся из Лёхи, куда-то исчезла.

Перед Лёнькой сидел обычный пацан, с присущими ему обычными чувствами пацанов, когда с их лиц уходила маска искусственной беспечности и бравады.

Лёха вздохнул и глядя на Лёньку, застилавшего постель, поделился:

– Не хотел я в это чёртово Приморское пароходство идти. Ну, никак не хотел! – чуть ли не надрывно вырвалось у него. – Хотелось в ДВ остаться, но тут, понимаешь, заковыка какая оказалась. Блатные, да женатики туда распределились. Нет блата – иди на танкера, на Камчатку или на Сахалин, – Лёха со злостью махнул рукой и мастерски выругался. – Были корефанами-друзьями, а на деле, что получилось. У кого лапа волосатее, тому – всё, а у кого – ничего, тому… – и Лёха выставил перед собой согнутый локоть. – Как теперь смотреть на этих друганов? – он вновь разразился забористыми перлами русского языка.

Но, успокоившись, посмотрел на Лёньку, прекратившего заниматься постелью и внимательно смотревшего на изливающегося Лёху.

– Вот, например, я. – Вновь начал он. – Я с Манзовки. Так что? В ДВ оставили? Не-ет, – Лёха горько усмехнулся, – на танкера направили. А у меня Танька во Владивостоке. Тоже учится. Год ей ещё учиться. А тут в Находку надо ехать. Где там жить? Как там дальше быть? – за поддержкой своих слов, Лёха вновь посмотрел на Лёньку. – А никто не знает, – и он развёл он руками. – Чё делать? Понятия не имею. – Он на несколько мгновений умолк и уже другим тоном начал новую тему: – Надо сейчас до мамани съездить, хоть дипломом похвастаться. Пусть порадуется, – это Лёха добавил уже мягко, представляя себе, как мать примет его.

– Так едь к ней. Чё ты тут сидишь и её радёмую глушишь? – Лёнька кивнул в сторону тумбочки, куда Лёха уложил еду и добычу из гастронома.

– Да, – вновь махнул рукой Лёха, – дела тут некоторые закончить надо, с Танькой объясниться, да и ещё кое-что. Вот я и взял билет только на завтра. – Так что давай, по пять граммулек на зуб примем, да я пойду, – Лёха поднялся и наклонился над тумбочкой.

– А может не надо? – предостерёг его Лёнька. – Всё-таки серьёзный разговор у тебя с твоей Танькой намечается…

– Да ну тебя, учитель хренов, – Лёха распрямился, держа в руке бутылку и, приподняв её, пояснил: – Это я так, только для храбрости, – он задорно, как и прежде, ухмыльнулся, как будто и не произошло той мимолётной грусти и слабости, которыми он поделился с Лёнькой несколько минут назад.

– Хозяин – барин, – пожал плечами Лёнька. – Я вот тоже со своей Шишкиной перед отъездом из Мурманска разругался в дрызг. Нажрался и устроил скандал. Специально нажрался, чтобы она за мной никуда не ехала и отстала. Во, где засела, – он резанул себя по горлу ребром ладони, пояснив: – А то что-то уж очень много планов она на меня распланировала. Короче. Дрыснул я от неё таким образом, – и хохотнул.

– А, может быть ты и прав, – ответным смехом поддержал его Лёха. – Стоит сейчас нажраться, чтобы концы обрубить и в воду… – он задорно посмотрел на Лёньку. – А там – будь, что будет.

Достав стаканы, Лёха плесканул в них, а после того, как они основательно закусили, принялся рассказывать о жизни в училище и нюансах этой жизни, что Лёньку особенно интересовало.

Ополовинив бутылку, Лёха собрался уходить. Причесался, надушился и, хлопнув Лёньку по плечу, подмигнул:

– Давай, ложись-ка ты спать, а я пойду попробую устроить свою судьбу.

Лёха ушёл. Делать нечего. Лёньку невольно начало клонить в сон, а он не стал ему сопротивляться. Разделся, по привычке аккуратно уложив на баночке сложенную форму и, устроившись калачиком на такой привычной для него курсантской койке, отправился в царствие Морфея.

Из глубокого сна Лёньку вывел неожиданно зажёгшийся свет и громкие маты, несущиеся из рундука.

От неожиданности Лёнька подскочил с койки и увидел валяющегося в рундуке Лёху. Тот оказался настолько пьян, что самостоятельно выбраться оттуда не мог, а только беспомощно размахивал руками и ногами, изрыгая при этом невообразимые маты.

Поняв, что без посторонней помощи новоявленный инженер-механик и уже, возможно и не жених, выбраться из рундука не сможет, Лёнька подхватил это аморфное создание и переместил его на койку.

Чучело, недавно бывшее энергичным и весёлым Лёхой от всех противоправных действий, сотворённых с ним Лёнькой, начало возмущаться.

Поняв, что при таком раскладе это возмущённое существо может ещё потянуть на подвиги или какие-нибудь разборки, Лёнька скрутил его, вытряхнул из штанов и фланки и заложил в койку, прижав всем телом и накрыв одеялом.

Почувствовав себя в родной стихии, тело, под названием Лёха, что-то ещё бормотало, но постепенно бормотание начало утихать и перерастать в богатырский храп.

Отдышавшись от перенесённой схватки, Лёнька отпил воды из графина и, накрыв голову подушкой, чтобы звуки, исходящие с Лёхиной койки не тревожили его, вновь провалился в темноту сна.

Глава пятая

Утром Лёньку поднял такой знакомый и громогласный призыв, от которого невольно пришлось подскочить на койке:

– Рота-а-а! – возвещал призыв, громогласно несущийся по пустому коридору, отражаясь эхом от всех его выступов и закоулкуов. – Подъём!!! – дальше следовали переборы общепринятых нюансов русско-татарского языка, заканчивающиеся предложением: – Господа инженер приглашаются на завтрак!!!

Тут же некоторые из этих самых инженерОв выглянули в коридор и пожелали орущему всех благ в виде междометий и прочих восклицаний, перемежающихся с воспоминаниями о многочисленных матерях:

– Да заткнись ты… Да чтоб тебя разорвало… Да чтоб у тебя треснуло… Да чтобы у тебя упало и никогда не поднялось, – наверное всё это имелось в виду о том радостном настроении, поселенное в них дневальным.

Но вскоре по коридору послышалось шарканье ног, из туалетов донеслись звуки сливаемой воды в унитазах, а из умывальной комнаты громких струй воды о железные раковины умывальников.

Под воздействием таких звуков, никак не располагающих к продолжению сна, Лёнька поднялся, достал зубную пасту со щёткой, перекинул вафельное полотенце через плечо и двинулся в конец коридора, откуда неслись эти звуки.

Вернувшись в кубрик, он попытался поднять Лёху, но все его усилия оказались тщетными. Такого домкрата, который бы смог это сделать, ещё не изобрели.

Поняв бессмысленность своих действий, Лёнька с остатками 11-й роты пошёл на завтрак.

Утренний лёгкий ветерок, дующий со стороны Амурского залива, прогнал остатки сна и подгонял редкие кучки курсантов, бредущие к столовой.

После завтрака, прихватив все необходимые документы, для прохождения медкомиссии, Лёнька пошёл в третью общагу, где на первом этаже располагалась медсанчасть.

Подойдя к приступкам медсанчасти, ему стало интересно, где же стоит общежитие, в котором ему, возможно, предстоит прожить не один год.

Он завернул за угол этого кирпичного пятиэтажного здания и его поразило увиденное.

Здание стояло почти на самом обрыве, идущим почти вертикально вниз к берегу Амурского залива.

Расстояние от крыльца первого подъезда до обрыва составляло около двадцати метров. Край обрыва порос высокой порослью сорняков, по неизвестной причине до сих пор не уничтоженных курсантами и поэтому Лёнька с трудом разглядел, где он начинается. Но такие мелочи, как сорняки и мусорные баки на краю обрыва сразу исчезли, когда он взглянул вдаль.

Перед Лёнькой раскинулась во всей своей красе тёмно-голубая морская гладь залива, подёрнутая рябью слабого ветерка и где-то вдалеке сливающейся с землёй, ещё покрытой лёгкой дымкой в это раннее утреннее время.

Лучи солнца за дом ещё не проникли и утренняя прохлада, несмотря на конец июля, давала себя знать, хотя синее безоблачное небо обещало знойный день.

Лёньке так захотелось, бросить все дела и помчаться на пляж, просматривающийся с косогора где-то далеко внизу, чтобы окунуться в манящие воды залива и от такого мимолётного желания он себя едва удержал. Ведь у него сейчас совсем другие планы.

На пляже он разглядел пару притопленных барж, создающих небольшую бухточку для ялов и шлюпок, выставленных в линейку на берегу.

Лёнька вспомнил вчерашние рассказы Лёхи о ялах, о парусных соревнованиях на них между ротами, о кочегарке, расположенной где-то внизу, где курсантам-судомеханикам приходилось на первых двух курсах работать, чтобы поддерживать достойное тепло в общежитиях.

Насладившись красотами летнего утра, свежим воздухом, пропитанным морскими испарениями, Лёнька скинул с себя временное оцепенение и пошёл ко входу в медсанчасть. Сегодня ему обязательно надо пройти медкомиссию.

Войдя в медсанчасть, Лёнька сразу прошёл к регистратуре, где за стойкой сидела девушка, наверное, недавно закончившая медучилище, а может быть проходившая здесь практику.

Пристроившись в хвост очереди из пяти человек, Лёнька с интересом прислушивался к комплиментам, потоком лившихся в уши этой симпатичной девчушки, пытавшейся изобразить на своём лице строгость и беспристрастность.

Но, наверное, она уже привыкла к такому вниманию от молодых, полных энергии парней, поэтому, постреливая глазками в любвеобильных ловеласов, быстро делала своё дело, забирая документы и выдавая медицинские карты.

Минут через десять подошла и Лёнькина очередь.

Девушка, имя которой уже стало известно пытливой аудитории, протянула руку и мелодичным голоском, чуть ли не как Алёнушка из известной сказки, прощебетала:

– Паспорт, направление и фотографию.

Лёнька весь этот набор уже приготовил и вручил его девушке.

Та автоматически выхватила необходимые бумажки, но прочитав их, в недоумении подняла на него глаза:

– Так Вы что? Не абитуриент, что ли?

– Не-а, – отрицательно покрутил головой Лёнька, – курсант.

– Тогда я сейчас найду Вашу карту, – и она попыталась встать со стула, но Лёнька тут же пояснил:

– Карты у меня нет, потому что я переводом сюда на третий курс, – от его слов вокруг наступила тишина и Лёнька даже ощутил на своём затылке прожигающие взгляды десятка парней, толпившихся за его спиной.

– И что мне с Вами делать? – растерянно пролепетала девчушка.

– Не знаю, – пожал плечами Лёнька и пояснил: – Мне надо пройти медкомиссию для практики. Меня направляют на «Григорий Орджоникидзе», – для большей ясности и, чтобы придать весомость своим словам, прибавил он.

– А-а-а, – уже радостно вырвалось у девушки. – Вы так бы и сказали, что на практику. Значит, Вам нужна медкнижка, – девчушка засуетилась, нашла карту, пустой бланк медкнижки и быстро заполнила их.

Протягивая Лёньке заполненную карту с медкнижкой, она вежливым голоском, не таким, как разговаривала с абитуриентами, а с пониженными нотками, чуть ли не пропела:

– Пожалуйста, проходите медкомиссию. Очерёдность на этом листочке, – и ткнула малюсеньким розовым пальчиком в листочек, прикреплённый к лицевой стороне карты. – Когда закончите с комиссией, то не забудьте сдать карту. Я здесь буду до конца рабочего дня, а чтобы без очереди, то просто позовите меня. Меня, кстати, Людмилой зовут, – уже тише добавила она.

От такой откровенной смелости у Людмилы даже раскраснелись щёчки, от чего она стала выглядеть ещё милее.

Наклонившись, как можно ниже, к окошку Лёнька тихо пообещал:

– Обязательно, Людочка, не беспокойтесь. Всё сделаю, как Вы просите, – и, бросив на зардевшую Людочку отработанный взгляд, покоривший не одно маленькое сердечко, добавил: – А меня, кстати, Леонидом зовут, – на что Людочка ответно прощебетала:

– А я знаю, – и, потупив глазки, пояснила: – Я же Ваши документы читала…

– А-а, – понял её Лёнька. – Тогда до встречи. Я обязательно загляну к вам, – пообещал ей Лёнька и с обворожительной улыбкой выдернул из пальчиков замершей Людочки принадлежащие ему бумаги.

Разговор произошёл спонтанно и, как Лёнька не старался говорить тихо, его слова всё равно услышали, окружающие его парни, и он даже получил одобрительный хлопок по спине, сопроводившийся одобрительным возгласом:

– Во даёт курсант! Налету девчонку у всех отбил!

Но Лёнька не обратил внимания на комплименты. Ему сегодня требовалось обязательно закончить все дела с медкомиссией.

Опыт по прохождению медкомиссий у Лёньки имелся богатый. Он перед каждым соревнованием проходил медкомиссию и как её пройти побыстрее, прекрасно знал. Поэтому несмотря на очередность, указанной на прикреплённом листе, он нашёл взглядом, в какой кабинет народу поменьше и двинулся туда. В те кабинеты, где стояли длинные очереди, он находил последнего и предупреждал, что будет за ним.

Таким образом через час листок с подписями всех врачей он заполнил, за исключением зубного.

Ещё полгода назад перед соревнованиями на кубок Невского в Новгороде, его предупредили, чтобы он обязательно отремонтировал шестёрку справа, но он наплевательски отнёсся к этому совету. Тогда ему поставили на зуб временную пломбу. Через какое-то время она выпала, а свободного времени, чтобы сходить в поликлинику и вставить её, Лёнька никак не мог найти. Пищу из дырки он выковыривал, а зубы чистил. Но зуб разрушался с неимоверной быстротой, а тут ещё навалились интенсивные тренировки, сопромат, теоретическая механика, физика, да ко всему прочему и очередное увлечение местной красоткой, когорты которых заполоняли вечера танцев в училище.

В общем, с таким зубом он предстал перед стоматологом.

Вернее – женщиной-стоматологом и, скорее всего, уж очень пожилой женщиной, перевалившую грань возраста в Лёнькином понимании от просто женщины, пожилой женщины и бабки.

Увидев перед собой то, что переваливало в его понимании и за последнее сравнение, он подчинился волевому жесту представителя медицины и влез в стоматологическое кресло, от соприкосновения с которым, все его члены одеревенели и пропал дар речи, настолько ему оказались «дороги» все воспоминания, связанные с ним.

Застыв в полу лежачей позе, он взглядом фиксировал все манипуляции создания в белом халате.

На голове у вершителя его судьбы красовался белый колпак, с торчащими из-под него паклями огрызков седых полос. Через толстые линзы очков в роговой оправе, водружённых на огромный орлиный нос, из-за которого при свежем ветре, маленькая голова бедной врачихи, наверняка бы, кренилась градусов на двадцать, на Лёньку воззрились пытливые, во сто крат увеличенные линзами, чёрные глаза.

Скрипучий, пронзительный голос, вырвавшийся из-под маски, прикрывавшей рот врачихи, заставил Лёньку вздрогнуть:

– Вы что это, молодой человек, разлеглись тут? Или забыли, зачем пришли сюда?

– Не-е, – испуганно пролепетал Лёнька, выпучившись на врачиху.

– Тогда открывайте рот и не рассусоливайте, а то таких как вы у меня за дверями пруд пруди, – недовольно проскрипела фурия в белом халате.

Каждая нотка её голоса отдавалась в Лёнькиных ушах невероятным скрипом, сродни скрипу, идущему от заржавевших петель старой двери, усиленному мощными звуковыми колонками, поэтому Лёнька повторного приказа ждать не ждать и, как можно шире, раззявил рот.

В руках врачихи звякнули какие-то железяки, и она ими беззастенчиво проникла в его раскрытый рот.

Железяки стучали по зубам, вызывая чуть ли не сотрясение мозга, а одна из них так вонзилась в повреждённый зуб и проникла в него, что от нестерпимой, моментально проникшей чуть ли не до мозга боли, Лёнька сжался и непроизвольно охнул.

– Так-так, – откуда-то издалека проскрипел голос врачихи, – всё понятно. Не следите за полостью рта, молодой человек. Поэтому зуб Ваш Вам придётся лечить. А это займёт дня три – четыре. А так как это попадает на субботу и воскресенье, то на это уйдёт вся неделя.

Услышав такую перспективу, у Лёньки непроизвольно вырвалось:

– Не-е! Я так не могу. Мне на практику надо.

Но скрипучий голос недоброй бабульки неумолимо начал обрисовывать перспективу лечения:

– А как Вы хотели? Сначала надо положить мышьяк, потом удалить нерв и поставить временную пломбу, а потом, если всё пройдёт успешно, поставить постоянную.

– Не, не, не, – забормотал ошарашенный Лёнька и повторил: – Мне же на практику надо. Я не могу так долго…

– Ну, если на практику и срочно, то зуб надо удалять, – беспристрастно проскрипела врачиха.

– Удалять, – тут же решил Лёнька.

– Эх, молодёжь, молодёжь, не цените вы то, что вам природа-мать дала, а придёт время, ох пожалеешь ты об этом решении, – голос врачихи уже не казался таким скрипучим, а скорее всего напоминал страдания матери, беспокоящейся о своём сыне.

– Удалять, – упрямо повторил Лёнька.

Что ему думать о каком-то будущем и что там потом могло когда-то случиться? Он знал только одно – ему надо завтра прибыть на судно, где его ждала новая жизнь и новые приключения, о которых он так давно мечтал, бывая на рыбацких сейнерах, когда они приходили загруженные в порт, а их, курсантов, пригоняли участвовать в разгрузке трюмов.

– Ну что ж, – опять заскрипел голос врачихи. – Удалять, так удалять, – она наклонилась над столом и черканула что-то в его медицинской карте и, захлопнув её, проскрипела: – Иди в шестой кабинет. Там с тобой разберутся, – при этом она, наверное, криво ухмыльнулась, но из-за маски, скрывающей половину её лица, Лёнька этого не разглядел.