Читать книгу "Девятая рота"

Он поднялся из кресла и направился к выходу из кабинета, но неожиданно от истошного вопля:

– Следующий!!! – у него на затылке даже зашевелились волосы.

Прикрыв за собой дверь недоброго кабинета, Лёнька направился в сторону шестого кабинета. На удивление, очереди здесь он не увидел.

Лёнька, для приличия, пару раз стукнув костяшками пальцев в дверь, приоткрыл её и поинтересовался:

– Можно?

Из-за белой ширмы, перегораживающей кабинет, выкатился мужичок, похожий на мячик и промурлыкал:

– А почему бы и нельзя? Заходи, если пришёл, – и, остановившись, приветливо смотрел на нового посетителя.

По середине кабинета стояло до боли знакомое кресло, из которого только что выбрался Лёнька, а полуоткрытые окна прикрывались светло зелёными прозрачными шторами, дающими эффект прохлады. Вокруг царила атмосфера какой-то воздушности, ничем не напоминающей о том, что тут у живых людей выдирают зубы. Никаких инструментов и кровавых следов издевательств над несчастными жертвами в ближайшем окружении не наблюдалось.

Первоначальная заторможенность, с которой Лёнька покинул смотровой кабинет, от благожелательного вида врача пропала, и он смело подошёл к нему.

Врач являлся полной противоположностью тому, что только что видел Лёнька.

Перед ним стоял невысокий, полный мужичок в белом халате в облипочку.

Круглое лицо со щёчками, скорее всего напоминающие наливные яблочки, прикрывали глазки врача, превратив их в щелочки. Из них, даже несмотря на такой маленький размер, лилась доброта, а голос, как мурлыканье кота, так и притягивал к себе.

Очарованный чарами этого добрейшего создания, Лёнька, как тот мышонок из сказки, приблизился к нему.

– Так, так, так… И с чем это ты, радость моя, ко мне пожаловал? – мурлыкал врач.

Он протянул руку за карточкой, автоматически переданную ему Лёнькой, а когда прочитал то, что в ней написано, так же ласково и нараспев предложил мышонку, самостоятельно пришедшего в капкан:

– Ну что ж, хороший мой, устраивайся поудобнее, – и широким жестом указал на кресло, – и посмотрим мы твою шестёрочку.

Впервые Лёньке эту шестёрочку сверлили ещё в девять лет. И с тех пор с ней всё время что-то случалось. Постоянно приходилось её ремонтировать. От таких ремонтов и постоянных встреч с бор машиной у Лёньки выработался невольный страх перед её грозным рокотом и сверлом, проникающим в глубь мозга. Да и вообще, перед дверью кабинета зубного врача у него пропадала вся бравада в предвкушении предстоящих истязаний, а оставалось только мерзкое чувство холодка, где-то внизу живота.

Но сейчас, обольщённый видом добренького, милого дядечки, это мерзкое липкое чувство у Лёньки пропало и, удобно устроившись в кресле, подопытный мышонок смотрел на катающегося перед ним, как мячик, врача.

– Ну ка ротик открываем, – мурлыкал добрейший доктор, а когда Лёнька выполнил его так мило высказанную просьбу, продолжил милый разговор: – Так, так, так. Ну, всё понятненько, – чуть ли не пел врач, – так что зубик будем сейчас удалять, – и, как бы между делом поинтересовался: – А как ты, дорогой ты мой, к новокаинчику относишься? Как переносишь его?

– Вроде бы нормально, – прикрыв рот, ответил Лёнька. – Два года назад операцию делали на щеке, так ничего, перенёс нормально.

– Ну и отличненько! – радостно пропел врач. – Сейчас мы его тебе вколем, а там и зубик удалим. Так что ты, золотце моё, ничего и не почувствуешь, – от этих слов он радостно хихикнул и показал жестом, как это сделает: – Только вот так: раз – и всё, а потом пойдёшь и подпишешь свою медкомиссию, – доктор широким жестом указал на входную дверь кабинета.

Вот тут у Лёньки и начало закрадываться какое-то смутное сомнение, что что-то тут не так и что-то уж больно мягко стелет этот кругленький зубодёр.

Но тот, не обращая внимания на застывшего пациента, отошёл от него к столику на колёсах, выкатившимся из-за ширмы прятавшейся там медсестрой.

Доктор приоткрыл на нём простынку, достал из небольшого стерилизатора шприц и надел на его кончик иголку. Лёньке показалось, что игла имеет толщину с карандаш и длину сантиметров в десять. Набрав в шприц из огромной ампулы какой-то прозрачной жидкости, доктор с поднятым в одной руке шприцем подкатился к Лёньке.

– Ну что такое? – пропел он снова. – Чего мы тут так распереживались? Чего это глазки такие серьёзные? Всё будет замечательно, – улыбка не сходила с лица злодея. – Ни о чём не думаем, – по-прежнему ласково приговаривал он, целясь остриём иглы Лёньке в рот, – а открываем ротик и ждём, когда всё онемеет, – и, наклонившись к подчинившемуся приказу Лёньке, уже без всяких уговоров и припевок вонзил ему в челюсть иглу шприца, потом ещё раз и ещё раз.

От первого укола Лёнька зажмурил глаза и вжался в кресло со страшной силой, от которой кресло даже застонало. После второго укола места вжиматься уже не оставалось, а третий укол он ощутил уже так, как будто кто-то где-то далеко-далеко скреб по дереву тупым ножом.

От непреодолимого ужаса Лёнька больше глаз не открывал, а только слушал, что же происходит вокруг.

По шагам врача он понял, что тот отошёл от него и чем-то звякнул на столике, стоящий от кресла шагах в трёх. Это значило, что доктор положил в железный лоток использованный шприц.

Через пару минут Лёнька услышал по-прежнему певучий голосок врача:

– Ну и как? Что-нибудь чувствуете?

Лёнька, по-прежнему не открывая глаз, пощупал пальцем щёку, а потом провёл языком по онемевшей челюсти.

– Не-а, – при этом отрицательно покачав головой, – всё онемело.

– Ну, вот и отличненько, – вновь пропел врач и Лёнька услышал, как к его креслу подъехал на скрипучих колёсах столик.

Затем на столике что-то вновь звякнуло и прямо над своим лицом он услышал мягкий голосок врача:

– Ну, а теперь открываем ротик и ждёмс… – уже без елейности в голосе закончил доктор.

Лёнька открыл рот, вытянулся в струну и непроизвольно со всех сил вцепился в ручки кресла.

Это оказалось как раз кстати, потому что в рот проникло что-то холодное, железное и оно крепко вцепилось в зуб.

Пения со стороны доктора больше не слышалось. Лёнька на своём лице ощущал только его горячее дыхание и почувствовал, как тот принялся расшатывать зуб.

Неожиданно что-то хрустнуло, и врач непроизвольно выругался, но уже не певучим голоском:

– Етиво мать … – тут скороговоркой пошло перечисление каких-то матерей, название которых у Лёньки проскочило мимо его сознания, да он и не смог бы их запомнить, потому что все мысли у него сосредоточились только на том месте, где беззастенчиво орудовал клещами беспощадный эскулап, – … в коляску, – закончил тираду врач. – Я так и думал, что он расколется. Стенки у него тонкие… – горячо пыхтел доктор.

Глаза Лёнька по-прежнему не открывал, поэтому только слушал.

Тут доктор тяжело вздохнул и обратился к медсестре:

– Давай ка, Люсенька, инструментик мне. Попробуем корешочки выковырнуть, а то они куда-то там глубоко задевались.

От такого известия Лёнька ещё крепче зажмурил глаза и глубже проник в кресло, чуть ли не слившись с ним во единое целое.

Процесс не заставил себя долго ждать.

Что-то плоское и железное проникло в район выдираемого зуба, а от последующего за этим удара, голова Лёньки сотряслась, как пустой глиняный горшок.

Сколько этих ударов произошло, он уже сосчитать не мог, потому что все силы и всё сознание посвятил тому, чтобы только удержаться в кресле, и чтобы голова не оторвалась от плеч.

Чем там доктор долбил по зубу, Лёнька не видел. Он только ощущал жаркое дыхание эскулапа, сопровождавшее каждый удар, и его уже не певучие междометия, подходили больше не кругленькому и мягкому доктору, сошедшего с картинки детской книжки о докторе Айболите, а грузчикам торгового порта.

В промежутках между ударами и беззастенчивом ковырянии в челюсти только слышались удовлетворённые возгласы «добрейшего» доктора.

– А-а-а, вот ты где, гад ползучий, запрятался. А я тебя оттуда вытащил. Во! Смотри, Люсенька, какой корешочек мы достали, – и после каждого такого возгласа слышался звонкий стук чего-то падающего в железный лоток.

Силы уже покидали Лёньку, когда он услышал обнадёживающее:

– Ну, вот и всё, – сопроводившееся довольным саркастическим смешком: – Не с такими мы тут справлялись…

Поняв, что экзекуция подошла к концу, Лёнька ослабил кисти рук, крепко держащие подлокотники кресла, и попытался открыть глаза.

Они разлепились, но их заполняли невесть откуда взявшиеся слезы, поэтому Лёнька ничего вокруг себя не видел. Увидев, что пациент открывает глаза, молчащая всё это время Люсенька, промокнула глаза мягким тампоном.

Увидев, что клиент уже может соображать, доктор хлопнул Лёньку по плечу.

– Ну вот, а ты боялась, а тут даже юбка не помялась, – с ехидным смешком добавил он при этом.

Лёнька тут же вспомнил, что где-то уже слышал такую фразу, произнесённую примерно при таких же обстоятельствах. Но ему сейчас было не до этого. Сил у него хватило лишь на то, чтобы пошевелить онемевшей челюстью.

– Ты там осторожнее, – предупредил его доктор, – тампон не выплюни, – и тут же добавил: – А вообще-то ты молодец. Даже не пикнул. Некоторые воют тут и орут, даже несмотря на наркоз. А ты ничего. Ну, ладно, чего разлёгся? Давай, вставай, – уже бодро, без елейности в голосе, добавил он. – Будем надеяться, что всё у тебя будет хорошо. Я тебе тут полоскалку дам, так ты раз пять в день обязательно полощи ранку, а то инфекция может попасть, – и, уже скорее всего для себя, посетовал: – Ну и корни ты там отрастил. Я их еле выковырял. Редко такое встречается. А зубик оказался слабоват, вот и треснул в щипцах, – он цыкнул краешком губы и, увидев, что Лёнька вылез из кресла, передал ему карточку с медкнижкой.

– Иди в смотровой и скажи Маргарите Павловне, что всё нормально и дуй на заключение. Сегодня с тобой всё, – после проведённого инструктажа, доктор приказал медсестре: – Люсенька, дай ему там пузырёк, пусть полощет ранку, – и вновь обратился к ничего не соображающему Лёньке: – Не забудь! Пять раз в день и после каждого приёма пищи.

Лёнька ощутил в руках прохладу бутылки и, развернувшись, покинул кабинет.

В коридоре стояла прежняя суета, как будто ничего особенного не произошло. Не было ни долота, ни кьянки, ни долбёжки, ничего…

Присев на подвернувшееся свободное кресло, Лёнька постарался скинуть усталость, неожиданно навалившуюся на него, а когда пришёл в себя, то отметился в смотровом кабинете, что-то отвечал председателю комиссии и, проходя мимо регистратуры, даже не обратил внимания, находится там Людочка или нет.

Он двигался только с одной мыслью – добраться до кровати и уснуть.

В каком-то тумане добрался до вожделенной койки и рухнул на неё, моментально провалившись в сон.

Глава шестая

Из глубины сна Лёньку вывел бесцеремонный толчок в плечо.

– Ты чего это тут развалился и дрыхнешь? – услышал он голос Лёхи.

Оторвав голову от подушки, Лёнька пальцем показал на щёку.

– Зуб вырвали, – слегка приоткрыв рот прошамкал он.

– А-а, – изобразив бывалый вид, махнул рукой Лёха, – ерунда. Мне недавно две штуки дёрнули – и ничего. Живой. А кто дёргал? – тут же поинтересовался он. – Круглый, что ли?

– У – гу, – с трудом пошевелив головой, кивнул Лёнька, – тебе бы такое. Долотом, да кьянкой по челюсти.

– Этот может. – Усмехнувшись, Лёха не обратил внимания на стенания Лёньки. – Тот ещё злодей. Глазки добренькие, а руки, что клещи. Как вцепится, так всё – хана! Пока не выдернет – не отпустит, – и, посмотрев на поникшего Лёньку, безапелляционно заявил: – Главное – это дезинфекция. Выплёвывай свой тампон и давай, дезинфицируй челюсть. А то, не дай бог, зараза попадёт, тогда вообще триндец настанет.

– Так доктор мне дал, – Лёнька взглядом указал на тумбочку, где стояла бутыль с полоскалкой.

– Это, что ли? – Лёха подошёл к тумбочке и, взяв бутыль, открыл пробку и понюхал её содержимое. – Ну и пакость, – поморщился он. – Не советую, – тут же с видом знатока заявил он. – У нас есть кое-что получше, – и посмотрел в сторону дверей. – Давай, ДГ, доставай.

Лёнька только сейчас заметил, что у дверей кубрика стоял здоровенный парень, всё время молчащий во время их разговора.

Услышав слова Лёхи, парень подошёл к Лёньке и протянул ему руку.

– Дмитрий Григорьевич, – пробасил он.

Рука Лёньки неожиданно попала в железные тиски и от боли в перемалываемых костяшках кисти, Лёнька ещё больше скривился. Ну, никак не ожидал он такого рукопожатия. Ведь со сна и от постоянного «тукания» в челюсти, все свои конечности он ощущал, как бы сделанными из теста. Силы, чтобы хоть что-то напрячь, у Лёньки полностью отсутствовали.

Увидев, что причинил боль новому знакомому, одетому в форму, но с чужого плеча и без лычек на рукаве, здоровяк пробормотал:

– Извини, не хотел. Так получилось.

– Да вечно ты ДГ кости всем ломаешь, – вмешался Лёха и пояснил Лёньке, разминающему пожатую ладонь: – Он у нас такой. Он же Дизель-Генератор! Всё может.

– Да заткнулся бы ты лучше, балабол, в ушах от тебя только звенит, – ДГ грозно посмотрел на Лёху. – Делом бы лучше занялся, – и поставил внушительный портфель на стол.

От напоминания, сказанного таким серьёзным тоном, Лёха резко переключился на портфель и принялся доставать из него съестное, комментируя каждое своё действия.

– А вот и котлетки рыбные, и салатик из морской капусточки. Самый цимус, – закатив глаза к потолку, изобразил он выражение непередаваемого блаженства. – А вот и лучок, и хлебец. А это селёдочка и… – Лёха, как факир на сцене цирка, достал бутылку «Коленвала». – А вот и твоя дезинфекция! – торжественно заключил он.

– Харе базланить, – недовольно перебил Лёху ДГ, – ты лучше всё открой и разложи, а то времени у нас особого то и нет. Поезд уже через несколько часов, а дел ещё невпроворот, – и, обернувшись к Лёньке, по-прежнему сидевшего на койке, грозно посмотрел на него: – А стканЫ где у тебя?

– Там, в тумбочке, – Лёнька ещё онемевшей рукой указал на тумбочку, стоявшую между койками.

– Так чё тогда сидишь? – чуть ли не прорычал ДГ. – Доставай!

От приказа, да ещё сказанного таким тоном, Лёнька забыл обо всех своих болях. Его, как ветром сдуло с койки и стаканы моментально перебазировались из тумбочки на стол.

– Нормально, – подвёл итог Лёнькиной суете ДГ и, проверив на свет чистоту стаканов, сдёрнул со спинки кровати вафельное полотенце, сосредоточившись на их протирке.

Лёха орудовал на столе, а Лёнька пристроился на свободную баночку у стола и ожидал дальнейшего развития событий.

Наконец с «сервировкой» стола Лёха покончил и уставился на ДГ.

– А теперь чего сидишь? Наливай. Видишь – всё абгемахт, – Лёха широким жестом обвёл стол.

ДГ, молча сгробастал бутылёк, едва не исчезнувший в его внушительной ладони, одним движением содрал с горлышка «бескозырку» и разбулькал жидкость по стаканам.

Лёнька такими отточенными действиями ДГ поразился. Тем более, что во всех трёх стаканах оказалось налито одинаковое количество жидкости.

– Ну ты даёшь! – невольно вырвалось у него.

– Всё нормально, – пробубнил довольный похвалой ДГ. – Лучше давай на дорожку жахнем. А то когда ещё так придётся с лепшими корешами посидеть? Точно, Лёха? – ДГ перевёл взгляд на застывшего Лёху.

– Да, Димон… – печально покачал головой Лёха и цыкнул уголком губы. – Эт точно. Пять лет прошло, – и взглядом окинул выбеленные стены кубрика. – А кажется, что только вчера мы здесь заселились. Ну, давай, – стряхнув воспоминания, Лёха приподнял стакан, – за то, чтобы жизнь нас не разбросала, и мы почаще встречались, – он тут же посмотрел на Лёньку и уже другим тоном добавил: – а ты не пей, а полощи свой зуб. Это мы пьём, потому что впереди чёрт знает, что нас ждёт, а ты полощи. Тебе всё это для здоровья для… – и, чокнувшись «камушками» с Димой, опрокинул в себя стакан.

За столом нависла тишина. Лёха с аппетитом перемалывал закуску, Дима вяло жевал горбушку курсантского хлеба, а Лёнька старательно прополаскивал ранку в челюсти.

Затем пошли воспоминания о пролетевших годах, заходили ещё какие-то парни, тоже уезжавшие сегодня. Каждый говорил о своём, о своих воспоминаниях. Почему-то говорилось только обо всём хорошем, смешном. Про чёрные курсантские будни никто не обмолвился ни словом. А если и вспоминали, то с долей своеобразного юмора.

Вначале Лёньке не понимал его, не давала сосредоточиться на рассказах пульсирующая боль в челюсти, чуть ли не кувалдой бившая по мозгам. Но со временем, а особенно после третьего «полоскания», боль постепенно стала проходить, а вскоре и вовсе исчезла.

Лёнька бы и сам мог рассказать много историй о своих похождениях и приключениях в училище, но он находился среди старших, более опытных, теперь уже его товарищей. Поэтому только сидел и слушал.

Наконец, кто-то из парней взглянул на часы и «банкет» по поводу отъезда моментально прекратился.

Уходя из кубрика, Лёха крепко пожал руку Лёньке:

– Ну, всего тебе хорошего. Давай, дерзай, – пожелал он и пообещал: – Будет время, заскочу к тебе в твою девятую роту, но не забывай и одиннадцатую.

Парни, подхватив вещи, вывалились из кубрика в коридор, наполнившийся не совсем трезвыми голосами.

Лёнька не захотел оставаться в кубрике один и вышел вместе с галдящей группкой новоявленных инженеров на улицу, махнул на прощание рукой Лёхе и услышал в ответ:

– Удачи тебе, Лёнь, – на что тот крикнул:

– Пока, парни, не теряйтесь. Заходите! Адрес прежний!

В ответ послышались какие-то возгласы, содержание которых Лёнька не разобрал и, проводив парней взглядом, вернулся в кубрик.

Челюсть после истязания стоматолога уже так сильно не болела, поэтому он навёл относительный порядок на столах, кроватях, тумбочках и завалился спать.

Утром его поднял необычный сигнал подъёма.

Вместо горланящего во всю глотку дневального, кто-то обходил кубрики и, постучавшись, вежливо интересовался:

– Желающие сходить на завтрак есть? – и, если этого интеллигента не посылали по известному маршруту, то так же вежливо продолжал приглашение: – Господа инженерА приглашаются в столовую почифанить.

От такого предложения Лёнька отказаться не мог и, наскоро умывшись, присоединился к желающим небольшими группками, проследовавшими в столовую.

Дежурный офицер деланно отвернул от них лицо, делая вид, что вид растрёпанных, без гюйсов и миц выпускников, его абсолютно не волнует.

Лёньке, примазавшемуся к такому сословию, как новоявленные инженерА, даже понравилось такое посещение столовой, потому что он представил себе, что когда вольётся в свою роту, то им, третьекурсникам, такого вида не простят. Нарушителей моментально выявят, перепишут и в достойной степени «наградят».

После завтрака, собрав все имеющиеся с собой документы, Лёнька двинулся в отдел практики, где недовольный Владимир Кузьмич выписал ему направление на судно, но не отдал, хотя Лёнька уже с готовностью протянул руку за своей путёвкой в новую жизнь, а недовольно поинтересовался:

– А постельное бельё ты Марьванне сдал?

– Не-а, – не ожидавший такого вопроса Лёнька, в растерянности уставился на Кузьмича.

– Так чё ты припёрся сюды? – тут же возмущённо взвился голос Кузьмича. – А ну брысь отседова и пока цидулю от Марьванны не принесёшь, никаких направлений тебе не будет, – с этими словами он со злостью закинул бумажку с направлением в стол.

По виду Кузьмича Лёнька заметил, что утро у него по каким-то причинам не задалось.

Огорчённый таким поворотом событий, Лёнька выскочил из кабинета Кузьмича и на всех парах помчаться к Марьванне, попутно кляня себя:

«Да как же это я так! Чё это я забыл про постель то?»

Забежав в роту, он наскоро свернул матрас, всунув в него подушку с одеялом, полотенцем и простынями и сбежал в подвал.

Там его встретила прежняя таинственная тишина, но Лёнька, уже зная расположение обиталища Марьванны, промчался к долгожданной двери.

Для приличия стукнув в дверь костяшками пальцев, он резко открыл дверь.

Картина оставалась неизменной.

Марьванна в прежней позе восседала за столом и в её всепоглощающих руках по-прежнему прятался мельхиоровый подстаканник со стаканом из тонкостенного стекла. Чувствовалось, что время здесь не властно. Лёньке даже показалось, что и пылинки в этой сокровищнице Алладина летают те же самые.

При виде ворвавшегося Лёньки, из щелочек глаз Марьванны вырвались молнии, а небольшое помещение сотряс громоподобный глас:

– Ты чего это тут дверями размахался? Ты чего это здесь ветер разводишь?! – но, разглядев запыхавшегося Лёньку, возмущённые нотки исчезли, и всесильная Марьванна уже доброжелательно вопросила: – А-а-а это ты, касатик. И чего ты это пожаловал ни свет, ни заря? Али что случилось?

– Случилось, Марьванна, случилось, – в тон ей ответил Лёнька. – Бельё вот надо сдать, а то Кузьмич направление на судно может не отдать.

Лёнька уже не стал говорить, что это Кузьмич послал его сдавать бельё, а он сам проявил инициативу и вот он такой замечательный и сознательный явился перед очами очень ответственного работника, которым и являлась Марьванна.

Оценив преподнесённую лесть, Марьванна пододвинула к себе стопку гроссбухов и принялась в них копаться.

– Так, так, – приговаривала она при этом. – Так как ты говоришь, фамильё – то твоё?

Лёнька назвался, а Марьванна, перелистав странички толстой потрёпанной книги, нашла строчку с его фамилией.

– И чё ты там принёс? – посмотрела она поверх очков на Лёньку.

– Да всё, чё Вы мне давали, – Лёнька сделал попытку развернуть матрас, но его остановил царственный жест Марьванны.

– Погодь, там покажешь, – и со скрежетом отодвинула стул, чтобы выйти из-за стола.

Глядя на необъятную Марьванну, Лёньке показалось, что под её ногами даже прогнулся бетонный пол, попираемый «изящными» ножками хозяйки кабинета.

Когда Лёнька предъявил бельё и разложил его в соответствующие кучки, то тем же царственным жестом Марьванна отпустила его.

Но тот напомнил ей:

– А бумажечку напишите, пожалуйста, Марьванна, а то Владимир Кузьмич не поверит мне, – и с глубокой просьбой в глазах уставился на вершительницу своей судьбы.

От его елейного голосочка Марьванна, довольно цыкнув языком, изрекла:

– Ох, соколик, да какой же ты дотошный, ну совсем, как я в молодости, – и, проплыв в кабинет, черканула пару слов на небольшом листочке.

– Большое спасибо Вам, Марьванна, – рассыпался в благодарностях Лёнька и, прижав долгожданную бумажку к груди, со скоростью харикейна помчался в отдел практики.