Текст книги "Опосредованно"

«Мы и переживали, что поздно это все, – сказал Владимир. – Только и успокаивало, что в случае чего много кого вокруг, в том числе и ты с девочками. Даже до всего примирения этого». Лена только и могла что усмехнуться, заново переживая все, что произошло, прибавив только что услышанную новость о том, что в ней, в Лене, были уверены, даже ее не спросив. «И даже теперь уверен?» – спросила она. «А разница?» – коротко ответствовал Владимир, подразумевая, что если она и до этого растила детей, пребывая в разных психоделических состояниях, то что это должно было изменить теперь. «Мне самому страшно, что как-нибудь все пойдет не так, – признался Владимир. – Мужики, знаешь, чаще внезапно крякают, да и раньше гораздо, а так хочется посмотреть, еще раз отправить кого-нибудь в институт, или как уж он там будет учиться. Ты-то, вообще, как? Слышал тут, оно на сердце мощно отдает».

«Я не такой стихотворец, чтобы сильно отдавало, сколько раз говорить».

Тут девочки спохватились, что могут помочь, и пришли обе, уверенные, быстрые, тонкие, красивые, действительно, как деревца, как ни по́шло это звучало для Лены, и, сравнивая их с деревцами, она мысленно морщилась от расхожести этого сравнения, и не могла перестать сравнивать. Лене и Владимиру пришлось замолкнуть насчет стишков, но тут Вера сама вспомнила, как Дмитрий, дурачась, напевал какое-то время за столом на мелодию «Незнайки из нашего двора»:

 
Мы бросаем скуке смуззи,
Потому что потому
Жить на свете без аллюзий
Невозможно никому.
 

«Мне кажется, вы его с тетей Машей пытались познакомить», – угадала Аня.

«Он совсем старый, по-моему, для нее», – произнесла Вера.

«Блин, Верочка, спасибо огромное, – сказал Владимир. – Он меня лет на десять старше всего. И вдруг вспомнил: – Блин, вроде бы совсем недавно было, когда друг ко мне в гости пришел и такой: “Можно у тебя посидеть, а то к моим родакам гости приехали, и они сейчас поют это стариковское говно”, – и еще передразнил: “Как молоды мы были”…»

«Так и я, вроде бы, совсем недавно сама вот поступила, пришла домой, а там мама с бабушкой отжигают, как могут. Так были рады, что я в институте, будто если бы нет – то стройбат, – засмеялась Лена. – И вот теперь стою и удивляюсь, как это все быстро замкнулось, и вот я уже по другую сторону родительства радуюсь, до сих пор не могу нарадоваться на ваше поступление, будто сама это все учила и сдавала».

«Ой, а что у меня было тогда, не передать, – тоже вспомнил Владимир. – Со мной же мужики во дворе стали совсем по-другому здороваться, уважительно, прикинь? Такой еще трепет у пожилых людей сохранялся перед высшим образованием. Сейчас так подумаешь: с чего бы, да? А они такие: “Здорово, студент”, подкалывая, но все равно чувствовалось, что это такое незлое подначивание, с одобрением. Как давно это было, ужас, даже считать страшно, столько не живут».

За разговором они переместились в дом. На какое-то время Вера забросила писать песни, потому что Лена, не выдержав однажды всей этой фальши, не музыкальной, а словесной, рискуя себя раскрыть, совершила яростный разбор Вериных песен, долго и страстно говорила, что любовь должна чувствоваться между словами, что если пишешь про любовь, то не нужно все время использовать это слово, в этом и смысл текста, чтобы получить эстетическое переживание, угадав, даже в простом тексте (даже совершая незначительное умственное усилие, но все равно – совершая же), – про что, собственно, текст. Вот «Мое сердце остановилось», как пример, там нигде ни слова про любовь, или вот «Колыбельная» Вериного любимого «Аффинажа». Где там есть хоть одно слово «любовь»? Но понятно же, что про любовь эти песни и есть. А так получается, что слово «любовь» есть, а самой любви в тексте – ноль. «Что хотел сказать автор, – скептически, но неуверенно ответила на это Вера, подразумевая слова учителя литературы. – Представь себе, но автор правда хочет что-то сказать, иначе бы не говорил».

Буквально перед экзаменами, или даже в самый разгар их, Вера вдруг выкатила две песни. Одна исполнялась под беззастенчиво украденную мелодию «Песни о друге».

 
Спой же мне песенку, лошадь моя,
Тра-ля-ля-ля, тра-ля-ля-ля,
Спой же мне песенку про моря…
 

В середине этой песни был забавный фрагмент:

 
Вокруг нас акулы давали круги,
Иго-го, иги-ги,
И мы им скормили свои сапоги
И подкову с задней ноги.
 

Еще одна песня была про Женю, что-то в ней было реггийное такое:

 
Женя, Женя, ты признал пораженье,
И теперь лежишь без движенья, Женя,
Лежишь без движенья.
 

Это был, похоже, некий вызов, потому что Лена догадывалась, после чего Женя мог лежать без движенья, и как могла возникнуть эта импровизация, но саму песню можно было слушать, наконец, без мук.

Было, в принципе, тепло, но Вова затопил печь («Для потрескивания и хлопков», – пояснил он), Вера с удовольствием начала с двух своих песен, затем пошли неспешные заказы от желающих. Опережая Ленину просьбу, Вера сыграла одну за другой «Until» Стинга, от одних начальных таких вальсовых аккордов которой, еще до самого начала песни, Лена чувствовала, что тает, и «I Mad About You» его же. Аня заметно морщилась от произношения Веры, на словах «хаургласс» и «мун» ее особенно перекосило, но так же перекашивало и Веру, когда Аня пыталась петь или даже подпевала.

От Владимира Вера получила просьбу на исполнение «Wat Zullen We Drinken» и «Johnny I Hardly Knew Ye», под которые он продолжил бодрую алкоголизацию, успевая подпевать во фрагментарно знакомых местах. Аня получила «Zapachnialo Jesienia» из экранизации «Ведьмака» и несколько песен из «Снежной королевы», две из которых, а именно «Где же сказка, где же чудо», «И в сказках наступает ночь», и Лену очень трогали, она чувствовала, что, вот, совершенно близко это к стишку, сочетание музыки и слов, песни работали для нее почти как стишки, особенно когда вокруг было то, что Аня называла «Последним вечером»: весь полумрак, общее сидение, какое-никакое пение, а в особенности тишина после всего этого пения, когда в голову уже ничего не приходило и Вера сидела, задумчиво и тихо наигрывая что-то, будто в поиске нужной мелодии, или только молчаливое переживание после любого из праздников, когда и надо бы уже собираться спать, но никому спать еще не хочется. Когда Лена услышала про последний вечер, то немедленно спросила почему, поскольку такое сочетание слов ее слегка пугало суеверным таким страхом. «Если бы метеорит упал, то идеальный конец книги бы получился», – ответила Аня.

Эта Анина меланхолия на деле была скорее наигранна, чем имела место, даже и во время того, как были придуманы эти слова, – никуда исчезать, тем более внезапно, Аня совсем не собиралась, а, наоборот, постепенно входила во взрослую жизнь, все более ею увлекаясь, только примеряла взросление и общение не так увлеченно, как Вера. Еще тогда, несколько лет назад, она, уже зная о себе все, присматривалась, пробовала понять, что ей со всем этим делать во всей такой сложившейся истории, и вариант пропасть совсем ею не рассматривался вовсе. Она рассказала Лене, как внезапно поняла, что обманывает себя, рисуя в голове некую семейную идиллию, но с неким трудноразличимым партнером, резкость на которого стеснялась навести, а вернее, на себя боясь навести резкость, потому что признаться себе было не сказать что трудно, только до некоторого возраста совершенно невозможно.

Первый отказ в итоге завел в ней такой упорный моторчик, совсем не вовремя, правда, и направленный совсем не в сторону учебы. «Я не знаю, сколько в этом зависти, но это будто рядом сразу несколько человек выиграли в лотерею», – сказала она Лене.

«Это, Анюта, такая лотерея, которая неизвестно еще, чем закончится, если ты про меня и папу, или про Веру и Женю», – не могла не возразить Лена, но только еще больше подтолкнула ее к тому, чтобы не отставать от подружки, той самой, что не ответила ей взаимностью, каким-то образом снова прокопалась к тому, чтобы вернуть былую дружбу, прежние бесконечные чаты, прогулки. «Кто она еще, мама? – объясняла она Лене. – Ну кто? Сама посуди. Мальчика нет и не было, и попыток тоже. Тех, что за ней пытались ухаживать, отшивала». На возражения, что это вполне похоже на сознательность, на целеустремленность, либо это комплексами какими-нибудь можно объяснить, Аня только закатывала глаза, потому что хотела именно одного объяснения всему. А на пример, что Лена сама была такой в семнадцать лет, как эта подружка, Аня выдала, что именно поэтому-то было некое двусмысленное между Ирой и Леной по вине самой Лены. Конечно, Лене хотелось, чтобы дочь зациклилась на чем-нибудь более полезном, но сама понимала, что не ей судить, что полезно, а что не совсем, а что совсем не полезно. Она знала, что Аня, еще совсем не понимая того, заполняет этот небольшой подвал юношеской страсти, о каком будет то и дело вспоминать на протяжении всей жизни, с нежностью разглядывать потом, вытаскивая из паутины невероятно дорогой сердцу хлам. В этом возрасте Аня ничего не теряла, даже если с подругой и не вышло бы – в этом только что окончившемся детстве взаимность и ее отсутствие одинаково двигали ею и заставляли все это переживать, радостно страдать, отчасти упиваться своим несчастьем, как делала это и Вера порой, не потому, что Женя хотел ее обидеть, а потому только, что вот в какое-то мгновение ей захотелось оскорбиться, и она вытаскивала свою обиду и страдание за эту обиду буквально из ниоткуда. И это было так же невыразимо мило, как многое, что они делали в детстве, даже если дело было в запоре и связано с занятым унитазом, то есть мило безо всякой причины на то.

Это было так же мило, как и какие-то Вовины штуки, которого Лена ребенком совсем не знала, и причин для умиления его храпом у нее не было, но в те моменты, когда храп этот ее не бесил, он ее умилял. Сочетание его волосатости и то, как он справлялся с бритьем, и яркий баллончик, и вкусный с виду крем, и блестящие железки – все это составляло детали процесса, похожего на игру; казалось, что, не имейся этих атрибутов у бритья, Владимир бы и вовсе не брился, настолько ему очевидно до сих пор нравилось прочерчивать дорожку в пене, наляпанной на лицо в виде бутафорских бороды и усов. И как он, дурачась, затягивал галстук перед зеркалом и на какой-то миг становился серьезным, вглядываясь в отражение и сравнивая его с неким образцом в голове, а затем снова продолжал дурачиться. Или его любовь к «Симпсонам», которую он объяснил однажды тем, что начались они, когда ему было четырнадцать, и до сих пор идут, и за это время никто из героев не постарел ни на год, и ему самому кажется, что все так же, что Гомер по-прежнему старше него. То, как он переживал за цифровых куколок «Икс-кома» во время любого из выстрелов, не поддавалось описанию, он еще и назвал каждого именами и фамилиями людей на работе, а снайперше дал имя Елена Кёниг, говорил: «Ну, давай, Ленусик, на тебя вся надежда», и даже не замечал этого, еще иногда упрекал: «Эх, Лена, Лена, подвела ты нас совсем не вовремя!», а Лена в этот время давилась смехом за книгой или проверкой уроков.

Незаметно Лена осталась одна в гостиной, Владимир покинул комнату первым, заявил, что пойдет подремлет, да так и пропал, тогда Лена и девочки устроили небольшую чайную церемонию, а когда и Аня с Верой попеременно посетили ванную и ушли к себе, Лена от скуки сходила посидеть в беседке, наслаждаясь густой августовской темнотой и шумом воды вокруг, надеясь, что так потянет в сон, но на улице было заметнее холодней, чем днем, и на долгое сидение Лены не хватило. Она вернулась в дом, стараясь не шуметь, помылась, почистила зубы, полежала в обнимку с Владимиром, почитала книгу с тумбочки возле кровати, затосковав, что это Салтыков-Щедрин в самом его грустном воплощении, а именно – Салтыков-Щедрин, рассуждающий о чем-то уже совсем незнакомом ей без сносок, но рассуждающий бодро и неснотворно. Лена угадала среди предметов в комнате, прикрытых полумраком, фотоаппарат, цапнула его и принялась пролистывать кадры с прошедшего вечера.

Имелся ряд снимков, похожих один на другой, с той лишь разницей, что на части из них была Лена, а на другой части – Владимир: они менялись при фотографировании всех собравшихся, замиравших с улыбками, но людей было так много, что кто-нибудь да ухитрялся моргнуть, или отвернуться. Аня и Вера на этих снимках были такими скобками компании, которые замыкали фотографируемых слева и справа. Если на фотографию попадал Владимир, то занимал место в центре, рядом с высоким физруком, Лена занимала место поближе к Ане, вклиниваясь между Машей и Ольгой, или Машей и женой физрука, Женя, разумеется, находился рядом с Верой, тесня в середину своих родителей и создавая своим ростом асимметричный зубец. Если внучка физрука клонилась то на бабушку, то на дедушку, то Никита перемещался с каждым снимком к каждому из взрослых. И Дмитрию все не находилось места: если его ставили вперед, он кого-нибудь слишком заслонял, а за спинами других от него не было видно ничего, кроме части головы с ехидными глазами, потому что именно ко времени съемки он решил рассказать, что, вероятнее всего, экономика и товарно-денежные отношения возникли в результате детской игры, когда приползший с поля землепашец увидел, как его дети, у которых еще хватало сил на какие-то забавы, балуются, изображая одинаковыми камушками, или костями, или что там у них было, натуральный обмен «я меняю лошадь на кучу зерна, а я кучу зерна на пять овечек», и земледелец смотрел, смотрел на это все, на движение камушков или костей, в голове у него что-то щелкнуло – и понеслось.

Насколько Лена помнила, временно увлеченный еще какой-то беседой Владимир передал фотоаппарат в руки Ане, именно из этого промежутка были близкие снимки мокрых листиков малины, паутины в каплях воды, Аниных кроссовок, репортажная вереница кадров с беседующими взрослыми и Жени с Верой, не замечавших фотографа; еще Никита выпрашивал фотоаппарат, и, видно, выпросил ненадолго, именно тогда появились несколько смазанных кадров со стремительными серыми и зелеными полосами, потому что он несколько раз нажал на спуск, пока собирался поймать в видоискатель внучку физрука и саму Аню, которая, заметно было на последнем снимке с низкого ракурса, просила отдать фотоаппарат обратно.

О футболе говорили мужчины, вот о чем, но физрук посреди этого разговора вспомнил, что нашел среди спортивных каналов англоязычный о бейсболе, разобрался в правилах не без помощи интернета и не мог больше оторваться, а Дмитрий признался, что смотрит крикет, потому что привычное катание мячика по полю, и даже бросание в корзину, и мяч со строгим пасом только назад ему надоели до чертиков, а глядеть мордобои его совсем не радовало с его высоким уровнем эмпатии и знанием на себе, чем заканчиваются пинки по печени и всякие другие удары по туловищу, ногам и в голову.

И вот тогда-то заскучавший Владимир оттянул Ольгу и Машу для отдельных снимков, Женя как раз отошел, и Вера попала на эти семейные фотографии, и Владимир оказался среди двух дочерей, сына, падчерицы и бывшей жены, и тогда у Лены, державшей фотоаппарат, мелькнула мысль, которую она решила не забыть, и тут же забыла, а теперь вспомнила и поежилась под одеялом, слегка сжалась, словно снова падая в это воспоминание, в эту мысль, что теперь она запомнит их такими, именно такими и запомнит, что бы ни произошло, как бы они ни разъехались, как бы ни жили. Это был такой момент, когда голова снимает тоже, как фотоаппарат, но лучше, потому что фотография не передает, кто кому кто, что свело этих людей в кадр, а голова передает, и теперь всегда будет показывать их вот этих, не меняющихся с годами, будет вставлять в сон людьми из этого вечера, вопреки тому, что произойдет на самом деле, вопреки, не дай бог, смерти даже. И Лена во сне будет именно этой Леной, накрытой пару дней ранее приходом, а каким – забыла уже, будет Леной, которая стояла и думала, что всю свою жизнь и ощущение от нее, все свои страхи, включая страх за дочерей и, как оказалось, беспочвенную боязнь холодка, это вот сходство с Вовой неродных ему людей и совершеннейшая непохожесть Вовиного сына на него можно уложить в три или даже два четверостишия. Это было бессмысленно и забавно, больше, конечно, забавно. А то, что близнецы были попеременно, как восходящий и нисходящий скалам, Никита, как ривер, Ольга и Маша, как будда, а Вова, как тауматроп, было даже смешно. Лена попыталась вспомнить, как там было у Блока, что-то вроде: «Впрочем, что безумие? Род человеческий – яма, полная нелепостей и гибели; пускай пьяная блядь, серая, как подушка, бредет, поминутно спотыкаясь, по деревянному тротуару улицы, где блевотины и грязи больше, чем мостовой. Если ты видишь ее бледной незнакомкой, то есть ли разница: какова она на самом деле, если для тебя она именно такая? Да, такой взгляд неумён, но мы и не об уме сейчас, право слово. Вот живет человек без того, без этих строчек: по четыре, по шесть, по восемь, и живет прекрасно, однако стоит ему узнать, что имеется вот такой вот стишок, не другой какой-то, каких много, а именно вот такой, который все в нем внезапно переворачивает, – и человек удивляется: как я жил без него? что я без него был? был бы я – я без него. Такой, как я есть теперь?

Условие задачи: имеется некая персона и некое слово. Что удивительно: решений бессчетное количество, и все они единственно верные».