Текст книги "Опосредованно"

Глава 10
И это тоже к чему-нибудь да примета

Именно этот глупый, как бы летний, но уже почти осенний, ни такой, ни сякой день Лена то и дело вспоминала четыре года: пустой, огромный, лишенный стишков, полный мелкой суеты и некой совершенной ерунды, которая ее, тем не менее, не отпускала, не то что бесстрочно, а даже бессловесно вертелась в голове. А на пятый год сцепились вместе: дождь, зимняя электричка, чернила, бегущие по контуру и внутри Славы, то, что Владимир, когда разошлись гости, уснул самый первый, что сын не похож на Владимира, хотя на него похожи все остальные близкие, сон, порожденный цепочкой Блока, вечерние песенки, фотография у крыльца и первый приход под душным, как теплица, тополем. Многому в стишке нашлось место, даже Дмитрия Лена приплела в этот текст в виде хаотически шевелящейся тени на границе неонового света, и потому как это не холодок был, то успела еще подумать, пока предметы вокруг и удивленного Владимира, как пластилиновую аппликацию, размазывало куда-то вбок, и бок этот был сразу везде: «Долго же я эту ерунду писала, получилось, как у Димы, если он говорит».

…Когда Лена общалась с Дмитрием по телефону, прежде чем пригласить его, то совершенно не понимала, за что он может быть бит в компании творческих собутыльников и вообще, в любой другой компании, а он пытался именно этим обосновать свой отказ. Она подозревала, что Дмитрий сильно привирает насчет своей неуживчивости и длинного языка. Телефонный Дмитрий сильно изменился, отчасти растерял хаос в речи, а еще, судя по фотографиям в фейсбуке, большую часть своих волос и блеск в глазах. Ей казалось, что Дмитрий вошел в роль жертвы с тех самых пор, как они повстречались возле оперного театра, да так из этой роли и не выходит, бесцельно рисуясь перед ней одной, потому что больше не перед кем, а в компании он окажется застенчивым автором туповатых произведений, мнущимся от вопросов о следующей книге. А Дмитрий, узнав, что вот мальчику, который носится сейчас возле дома, через неделю идти в школу, первый раз в первый класс, сказал, зачем-то ища одобрения у Владимира: «Это ведь по идее бегает сейчас труп. Практически зомби, которому жить осталось семь дней». Лена заметила, что Владимир еле сдержался, чтобы не засветить гостю сразу, и слегка повисла у мужа на руке, чтобы дать Дмитрию объясниться. А тот продолжил как ни в чем не бывало: «Можно отрицать, но против правды не попрешь. Вот этот беззаботный дошкольник с первого числа следующего месяца будет никому не нужен со своей непоседливостью, и что там еще есть у дошкольников? Нужен совсем другой человек, который будет слушать, что ему говорят, а затем еще уроки должен будет делать, а если продолжит свою непоседливость тянуть, год за годом скакать и веселиться продолжит, то его так или иначе все равно ведь убьют. Или препаратами задавят эту веселую личность, или еще как. Это как агукающий младенец. Никого не умиляет, если это уже лет пять-шесть младенец, если он ничего не говорит и не ходит, многих это зрелище ужасает, как вид трупа, что уж скрывать».

«И вот его ты предлагаешь на роль… второго отца?» – делано ужасаясь, спросил Вова, когда Дмитрий, осведомившись, где бы пописать (именно так он сказал, не про туалет, не где бы руки помыть), удалился. «Не скажу, что он совсем не прав был, – сказал Владимир, – но это же такая отмороженная правота, о которой в данный момент никто не просил. Обычно беседы завязывают, вроде как, что сегодня будете пить? Погода там. Ой, у вас растет малина, а у меня никак не приживется, ну и все такое. Да он сам как бы труп ходячий уже, сколько ему? Ему бы среди внуков уже тусить, а не искать себе приключений».

«Тебе же за такое его книжки и нравились, за эти провокационные штучки».

«Блин, одно – читать эти провокационные штучки. А другое – слышать вместо “здравствуйте”. Он же от Маши может в итоге уйти с выцарапанными глазками своими хитренькими, если так при ней пошутит».

А вообще, все были собраны под три предлога: просто так, посидеть; школа Никиты; поступление девочек и Жени. Третья причина для Лены была настоящая, а остальные надуманные, ей очень хотелось развеять среди пришедших людей всю ту нервозность, что накопилась за время экзаменов, и при этом поделиться радостью, что все так получилось, кончились забеги по репетиторам, ночи перед экзаменами, вечера после экзаменов, баллы, рейтинги. В рейтингах поступавших печальнее всего было смотреть оценки тех, кого Вера самоуверенно называла сельскими медалистами, когда наверху более чем посредственных результатов ЕГЭ торчали три балла за золотую медаль. Лене очень не нравились слова Веры. Лена, во-первых, остро представляла некую деревеньку, откуда не было выхода ни на хорошую школу, ни к хорошему репетитору любого из предметов, она воочию воображала старенькое здание с белыми занавесками, скрипучими полами, старыми деревянными рамами, пришкольным огородиком и туалетом на улице; во-вторых, Вера и сама-то попала на бюджет в консерваторию только чудом творческого конкурса; а в-третьих, Аня на бюджет не поступила, и Лене казалось, что Верины слова задевают Аню тоже. Но нервировать Веру Лена не спешила, потому что отчасти Верина злость объяснялась тем, что Женя поступил в СПбГУ, и парочке, наконец, предстояло настоящее испытание, когда всякие правильные слова верности можно было говорить сколько угодно, однако что будет дальше – не знал никто из них двоих.

Представляя эту вечеринку, Лена отчего-то была уверена, что будет хорошая погода: желтый свет заходящего солнца, чешуйки растущей на участке сосны в стаканчиках с вином, ос, лезущих к мясу, – но прямо с утра пошел угрюмый в своем упорстве не ливень, а такой дождик, вроде как из распылителя, почти незаметно намочивший все вокруг, наполнивший лужу на въезде в участок и еще несколько луж во дворе, из водосточной трубы торчал одним углом книзу треугольник воды. Родители Владимира за неделю отказались от похода в гости, догадавшись о плохой погоде с помощью разыгравшегося ревматизма Владимирова отца, да и Никита только-только отбыл с их дачи, где провел два летних месяца, постепенно дичая на природе, как кошка, и пусть они не высказали эту мысль, но все же им хотелось тишины и хотя бы недельного покоя.

«Ну, будем в доме, господи», – миролюбиво сказал Владимир, прежде чем разжигать уголь на мангале в беседке, но все постепенно подходившие и приезжавшие тянулись к этому мангалу, ненавязчиво напиваясь вокруг дыма древесного и внутри дыма водяного, где-то на границе того места, где эти дымы перемешивались друг с другом.

Сначала появился из такси Дмитрий – сильно облезший и поседевший, но в целом какой-то более облагороженный – длинным плащом, выбритостью, прямоугольными очками, толстой деревянной тростью. Именно тогда состоялся разговор о трупе Никиты.

Затем самоходно пришел физрук с женой и внучкой лет девяти, на которую тут же спихнули Никиту, или она сама с готовностью им занялась, как только увидела. Физрук и Дмитрий почти сразу же обнаружили общих знакомых и принялись выяснять, кто, как и где теперь. «Ты же тот фантаст, да? – спросил физрук, сориентировавшись, – который теперь всякую либерату пишет?» «Ой, я вас умоляю, – отвечал Дмитрий. – Хватит тут линии партии прослеживать без самой партии. Так сложно все стало. При СССР и то проще, вот тебе диссиденты, вот тебе соцреализм, а тут, куда ни сунься, все какие-то недовольные, сорок восемь сортов диссидентства, да верующих, которых не задень, да по способам секса и еды сорта людей. Тут, слыхали, один придурок стишок написал, сел сразу по двум статьям: и за наркоту, и за экстремизм. Если еще не сижу и не за границей, как Вован, что против третьего Мишкиного срока все сопротивляется, значит, не такой я еще и либерал». За это почему-то мужчины дружно выпили, так и не сформулировав тост.

Аня нарисовалась будто специально, чтобы застать самый жар политического спора физрука и Дмитрия, когда Вова, образовав собой букву «Т», не сказать что силой удерживал, но слегка приостанавливал встречное движение спорщиков друг к другу, которое, Лена знала, чем закончилось бы, так же бы получилось, как когда в школу, оттолкнув охрану в лице пенсионера в униформе, завалился чей-то пьяный отец; физрук тогда никакой злобы не проявил, просто возник перед матерящимся дяденькой, аккуратно тюкнул его в челюсть движением, похожим на то, каким обычно разочарованно захлопывают холодильник, поймал в падении до пола, какое-то время держал, как принцессу, спасенную из лап дракона, а затем бережно положил побежденного на широкий школьный подоконник. Тот пьяный был здоровее Дмитрия и моложе, так что никакого поединка бы не получилось, и многажды, по его словам, битый, Дмитрий не мог не замечать очевидного, но пробовал сблизиться со словами: «Имел я эти путевки, да я их в глаза ни разу не видел, у меня мать чертежница была, как бы не гегемон, я кроме занюханных пионерлагерей и не видел нихера. А спортсменам и тогда было зашибись, и сейчас, потому что рекорд неправильно поставить нельзя, так, чтобы на тебя после рекорда дело завели. Неплохо вы ребята, устроились, ничего не скажешь!»

«Вот ведь зараза едкая», – невольно думала Лена, наблюдая, как физрук отбрехивается потом, кровью и усердным трудом, а Дмитрий отвечает, что везде пот, кровь и усердный труд, и даже незаслуженное забвение везде, что оглянись кругом – все результат упорного труда и забвения, куда ни сунься.

Лене было неожиданно легко и весело от такой толкотни, хотя стишки не появлялись уже давно, она даже не заметила, как они постепенно редели, а если и приходили, то смешивались с тем, что было дома: с подвижными вещами, подвижными людьми, тем, как подвижные близкие перемещались сами и перемещали предметы, говорили слова при всем этом движении.

Аня изящно и незаметно присоединилась к матери и гостье, столом отгороженным от спора, молча пролезла Лене под руку и некоторое время вздыхала под мокрой курточкой, а жена физрука, чтобы как-то себя занять, принялась выспрашивать у Ани про экзамены, и случайно пошел тихий разговор на фоне громкого, в какой включилась и Лена, и оказалось, что уже она говорит, а другие слушают про школьную карусель, которая повторяется до умопомрачения, когда несколько классов подряд учишь детей, по сути, разгадывать одну и ту же головоломку – находить там и сям формулы сокращенного умножения на фоне различных условий, показываешь пару хитростей, вроде самоуничтожающейся единицы в разных частях уравнения, и опять же единицы, но мнимой. Но и в это дети не могут вникнуть порой годами, хотя чувствуешь уже даже уколы совести, что трюки-то довольно просты, ощущаешь себя фокусником, который все время распиливает девушку на арене, все время показывает, в чем секрет, а зритель, который видел и трюк и объяснение его десятки раз, каждый раз удивляется, как в первый, и даже те, которые умны, внезапно обнаруживают себя посреди контрольной, будто пораженные внезапным приступом амнезии, и кажется, что все это впустую. И ведь в большинстве случаев это и правда впустую совершенно. У Лены у самой была химия когда-то, которую она полностью забывала, как только закрывала учебник, и если после биологии, например, еще оставалась некая связь между словами и реальностью, ну, вроде как, хордовые – это с позвоночником, вакуоли – это такие полости внутри клетки, камбий – это в коре, образует кольца, то с химией были настолько сложные отношения, что слово, допустим, «изобутан» не говорило Лене совсем ничего, она только и знала, что такое слово существует, не более того. Каким-то невероятным образом движение внутри алгебраических уравнений ей представлялось более явственно и казалось ей более реальным, чем пляска между валентностями атомов.

«Так эта рутина у всех, – и поддерживая Лену, и как бы споря, включился Владимир, с почему-то сосредоточенным лицом, – когда кажется, что любой на твоем месте бы справился, и ты как бы не при делах, а на самом деле это вовсе не так. Я вообще не представляю, как вы, ребята, с детьми, у меня самого детский сад, хотя и со взрослыми людьми работаю, такое чувство иногда, что я просто во дворце пионеров руководитель такого кружка по пилению деревьев с выездами на места и организацией кружков в других населенных пунктах».

«А ты на кого будешь учиться?» – спросила Аню жена физрука, поскольку в словах Владимира образовалась пустота, вызванная тем, что он совершенно очевидно для Лены и непонятно для других сообразил, что говорит и о рутине текстов, и что Лена говорила не столько о школе, а больше именно про стишки талдычила в очередной раз, только завуалированно, потому что вычленил слово «камбий» из последнего ее стишка, когда случайно глянул в ноутбук.

«Анимация и компьютерная графика», – сказала Аня с готовностью.

«Блин, надеюсь, это у тебя все в коллективе будет происходить, этот процесс анимации и компьютерной графики, – встрял Дмитрий, грея руки над углями. – Потому что так иногда бывает невесело, когда не прет, кажется, что у диспетчера, который вызовы от застрявших в лифте людей принимает, и то работа веселее, или у охранника с его сканвордами и какой-то движухой, там, где он сидит, или вот в метро женщины, которые контролируют эскалаторы, – вот так же порой сидишь и ждешь».

«А вот не надо было переставать писать то, что писал, там у тебя бодро получалось», – сказал Владимир и покосился на Лену, мимолетно и серьезно.

«Так я и сейчас фэнтези пишу, – совершенно честным голосом сказал Дмитрий. – Просто читал однажды кого-то из современных классиков и вдруг понял, что они, как и я, пишут фэнтези. Только жанр еще не назван, я его для себя называю “совпанк”, то есть, вот, есть киберпанк, стимпанк, а в России появился жанр совпанка, да и не только в России. Есть светлый совпанк, такой, полностью позаимствованная стилистика Одесской киностудии в нем присутствует; есть темный совпанк, и он преобладает, и на его почве масса всего существует, какой-нибудь подлючий политрук всячески преследует дамочку, гнобя ее семью одного за другим, а затем наступает час расплаты, или инженера гнобит из зависти, что-нибудь там такое творит, ав-ав-ав гулаговские овчарки, вышки в снегу, фонари. Люди уже героев в готовые декорации и сюжеты вставляют, двигают между лагерем, заводом (или какое там место работы выбрано у главного героя), коммуналкой и партсобранием, такая бесконечная настольная игра, когда уже не знаешь, какую ты книгу читал, потому что это как серия про Конана, которому хренову гору продолжений наклепали, и ты ходишь посреди этого всего, будто в летней рубашке апаш, и тебе, одним словом, будто все время жарко. (Он засмеялся этим последним словам, точно некой шутке.) Много подвидов, мягкий совпанк без лагерей, но с метаниями интеллигентного кого-нибудь, а вокруг такие рыла, такие рыла!»

«Вообще, это было на самом деле, – сказал Владимир. – У меня бабушки и дедушки через такое прошли».

«У меня тоже, – сказал Дмитрий. – Но знаешь, что я вижу, когда читаю и смотрю иногда вот это? Вот этот европейский жанр кино и литературы про Вторую мировую. Где такой рефлексирующий немец присутствует. Он ужасается, до чего довели народ, до какой жестокости, или ужасается и старается не выдать своих чувств, одно прочитаешь, другое, посмотришь, такое впечатление, что все только и делали, что рефлексировали, и при этом таких дел нах…евертили, пардон, все поголовно любители классической музыки и глубокие знатоки литературы. И вот точно так же, такое же отношение у многих наших авторов к нашему прошлому, такое немного в пробковом шлеме, не знаю, как объяснить. То есть если брать крайние точки, то, с одной стороны, непонятно, как же все развалилось, если все было так хорошо, а с другой – как это вообще до восьмидесятых продержалось, когда столько подонков, стукачей, хапуг, насильников и хамов вокруг, как, вообще, сам автор и его светлые родственники и светлые их друзья остались живы в такой мясорубке, что просто и не передать».

Потихоньку, рука об руку, явились родители Жени и стали удивляться, что их сына и Веры до сих пор нет, специально же договорились о времени, чтобы не было неловко, но тут и потерянные дети подоспели. Физрук пошутил: «А ведь так бегал и прыгал хорошо, Женька, ну, что ты? Мог бы человеком стать, эх». Почему-то после этой фразы у жены физрука возникла мысль обсудить предрассудок насчет того, что физруки – это вроде католических священников, только с уклоном на старшеклассниц.

«Вот да, кстати, – удивился физрук. – Особо не замечал среди друзей, потому что в тыкву могу дать, но какие-то шутки действительно прослеживаются, что-то там про цветники всплывает иногда, но мимоходом. Надо будет ухо повострее держать. А еще можно ведь сказать, что у трудовиков слава католических священников, только с уклоном на портвейн».

Лена ненадолго ушла в дом, чтобы нарезать овощи, мельком увидела Никиту и внучку физрука в гостиной – они тихо сидели на полу по разные стороны игрового поля, двух кубиков и нескольких цветных фишек, и тоже мельком увидели ее в щели приоткрытой двери в прихожую. На обратном пути Лена их не застала, потому что все уже были на улице. Никита крутился возле матери, внучка физрука – возле своей бабушки и жарила зефир на палочке, Ольга задумчиво курила возле автомобиля, полусидя на капоте, к ней перебралась Аня и вся остальная молодежь. Мужчины уже перешли на анекдоты – и выдуманные, и те, что накопились у них на работе и в жизни, уютненько так перебалтывались низкими голосами. И физрук, и Дмитрий сидели, успокоившись, рядом, тюкались стаканчиками, но больше тюкались, чем пили. Ненадолго возвысился строгий голос жены физрука над остальными голосами, когда она обнаружила, листая фотографии во внучкином телефоне, а затем и просто ковыряясь в приложениях, что внучка завела аккаунт ВКонтакте. «Это только для игр», – объяснила внучка, и снова все утихомирилось, ненадолго, впрочем, поскольку на слова о мобильнике откликнулась Маша и стала спрашивать, не рано ли первокласснику покупать такую штуку, а то он просит. Никита же, прильнув к матери, смотрел на всех умоляюще, в молчаливой просьбе подтвердить то, что школьникам поголовно требуются мобильные телефоны. Он и Владимира обрабатывал в эту сторону, и Вова склонялся к покупке, конечно, но сомнения у него были, он сначала хотел посмотреть, как там у других детей будет. «У нас три штуки погибли уже в неравном бою со школой, – сказала жена физрука. – Так что сильно с наворотами уж не покупайте, а так, да, самим же спокойнее будет. Только если собрались покупать, лучше до начала учебного года это сделайте, чтобы он за эти дни успел на телефон налюбоваться, еще можно отслеживание включить, как опцию, даже польза некая во всем этом будет, если интернет урезать до нескольких сайтов».

«А как же излучение? – спросил Дмитрий. – Помните, как еще телевизором нас стращали, что его слишком близко смотреть нельзя? А как кактусы ставили перед компьютером? Сейчас вайфаем стращают, что он дофига вредный».

«Я понимаю, жителей байкальского края стращать какими-то экологическими вещами, но мы же на Урале живем, да тут вон, на горку забраться в лесопарке, оттуда комбинат видно, да и у нас тут иногда попахивает даже и не знаю чем», – произнес физрук, метя, очевидно, в приблизившихся родителей Жени, потому что был в курсе их заморочек. Они ласково смотрели на него и ничего не отвечали, затем Женин папа незаметно присоединился к мужчинам в их алкоголизации и поедании мяса, то же сделала и Женина мама, только в направлении женской компании. «А как же, вот, строгий запрет на поедание продуктов эксплуатации животных?» – не смог не подколоть физрук в процессе уже развернувшейся беседы, попеременно разбивавшейся на пары и тройки. «Если разобраться, то продукты эксплуатации крестьян должно быть совестно потреблять вообще все, – молниеносно нашелся Женин папа. – Тогда и кофе не пить, и шоколад не есть, я не говорю уже про чай, над которым неизвестно как там горбатятся местные жители под палящим солнцем, неизвестно за какие деньги. Если уж совсем с чистой совестью прожить, нужно в глубокий дауншифтинг уходить, а мы к этому пока не готовы».

«Какой у вас все же хороший мальчик», – не смогла удержаться Лена. А Женин отец весело посмотрел на Лену Жениными глазами и ответил: «Если посчитать по времени, где он больше обретался, то неизвестно: у нас это хороший мальчик или у вас». Лена, Владимир и родители Жени стали топить друг друга и своих детей во взаимных комплиментах, пока Дмитрий не понял, что к чему, кто кому кем приходится и что происходит; как только он сообразил, сразу же сказал: «Не, ну тут без шансов, ребята. Можно много чего говорить, но разные коллективы, разные города. Это печально совсем. У меня так было, у друга моего, у еще одного друга».

«У нас так было», – почти хором сказали родители Жени, одинаково наклоняясь в сторону Дмитрия, словно этот наклон делал их слова убедительнее.

Машу они не предупредили, имелось просто приглашение на почти семейную вечеринку с несколькими друзьями, но Маша на то и была Маша, не каждой удавалось пережить такое детство, как ей, и остаться почти адекватной, точнее, остаться адекватной наравне со всеми, потому что, что скрывать, чудачества все имели, но не иметь чудачеств сверх остальных после всего, что она пережила ребенком, – действительно был труд не из самых элементарных. Она, кажется, не выходила на улицу, позволив себе расслабиться, напялить на себя какую-нибудь ветровку, какие-нибудь кроссовки и быстренько слетать до магазина, нет, одевалась она всегда так, будто по пути могла умереть и опасалась, что любой предмет одежды на ее трупе может быть обсмеян в случае чего. На прикинутых в основном в такое походное, спортивное, под запах дыма, она отбрасывала парадоксальную тень свадьбы или новогоднего корпоратива своим светлым брючным костюмом кремового цвета со свободными рукавами и фалдами пиджака, на ногах у нее были босоножки под цвет костюма. Да, она была несколько полнее, чем остальные женщины вокруг, но это уже не той полнотой являлось, как когда Маша только вышвырнула Вову, это уже была такая полнота с явными признаками бега по утрам или еще чего такого усердного.

Именно в беседке Лена внезапно поняла, что ни разу, кроме того времени в больнице, не видела Машу ненакрашенной, и в тех случаях, когда они с Вовой забирали Никиту с утра, когда обыкновенно было бы видеть ее в халате, зевающей и помятой, она всегда была полностью уже упакована в платье, тональник, помаду. Она исхитрилась не загореть за лето, но руки и лицо ее были приятного такого оттенка между персиковым и бежевым. «Ох и лахудра я, наверно, по сравнению с ней», – подумала Лена несколько раз, потому что сама была вроде Беатрикс Киддо аккурат в момент выхода из комы.

Дмитрий тоже не был предупрежден, что это как бы ему предназначается знакомство, но не мог то и дело не постреливать в нее глазами одобрительно; когда он так делал, Лена и Владимир со значением переглядывались. «Какая у вас замечательная трость», – первой начала Маша. «Так спина уже, от сидячей работы, как ни парадоксально, отваливается». Еще несколько вопросов, и Маша уже знала, что Дмитрий написал несколько книг (так он сказал, заметно рисуясь, и Владимир, видя все это, дождался, когда все, кроме Лены, отвлекутся, и показал, что душит Дмитрия за эту позу, за выделывание на пустом месте).

«И как это происходит, придумывание, это очень сложно?»

Тут Лена поняла, что Слава и Дмитрий прочитали, видимо, какую-то одну и ту же книгу или посмотрели один и тот же документальный фильм, потому что Дмитрий, как и Слава в Тагиле, тоже начал затирать про безвыходность, про невозможность отойти от того, что диктует мозг. «Это же голова придумывает, не я, – сказал Дмитрий. – Мое дело только отобрать, отделить хорошую идею от плохой, но ведь то, хорошая идея, или плохая, – тоже мозг решает, не я, такой замкнутый круг получается, поэтому не знаю, насколько именно я, а не какие-то глубинные процессы на это влияют. Просто каждый день садишься за клавиатуру и как бы говоришь голове: “Давай!”, а она такая: “А давай без давай! Лучше новостные ленты полистай, мало ли что интересное в мире произошло, что и тебя касается. О! Гляди вот, кто-то опять помер, тут вон пожар, госдума что-то там. Давай еще заглянем во всякие паблики, комменты почитаем по поводу этих новостей, может, и сами чего еще шутканем”. А ты: “Ну-ка, быстро в текст”. А голова: “Да ну, еще на 9gag надо заглянуть кровь из носу”. Ты: “Потом заглянем”. И так добрались до “Ворда”, а там снова начинается, голова такая: “Вот такое тебе подойдет, доволен?” А ты недоволен. “Ну, на тебе еще, уже выдавила, не знаю, последнее”. А ты знаешь, что голова может лучше, и так с ней борешься, а затем очухиваешься с бу́хающим сердцем, потому что, какая бы ерунда внутри книжки ни творилась, даже если что-то спокойное, ощущение, что вытащил себя с какой-то вечеринки, полной огней и красок, все еще взбудораженный. Вот так как-то».

Дмитрий и Лена обменялись долгим взглядом, не столько он смотрел на нее, сколько она сама переживала то, что он описал, но у нее к борьбе между ней и головой причастна была еще ломка, которая не давала отойти от текста просто так, отмахнуться от этой пустоты, которая требовала заполнить себя чем-нибудь.

«А про что вы пишете?» – спросила Маша, неизвестно на какой ответ надеясь. Еще в телефонных разговорах десяти-с-лишним-летней давности Дмитрий бесился с чьего-то интервью с этим вопросом: «Как на это можно ответить? Про производство, про недостатки в некоторых сферах промышленности? Про конфликты в современной семье? Я так понимаю, что дамочка, которая вопрос задавала, она ждала ответа, что про любовь автор пишет, или про войну, такое что-то простое, что можно сразу объять мозгом ее, как на торрентах такие разделы: драма, комедия, ужасы, детектив, романтическая комедия». И на этот раз сдерживаемое раздражение отразилось на мимике Дмитрия.

«Да я всякую байду пишу, про все подряд, все равно про жизнь выходит, которая сейчас», – сказал Дмитрий.

«Ну, вот, сюжет хотя бы одной книги можете коротко рассказать?» – не замечая мук Дмитрия, спросила Маша.

«У меня в одной книге ученые открывают, что Вселенная на самом деле коллапсирует сразу же, как только возникает, а мгновения человеческой жизни, да и жизни вообще, да и вообще всего – это такие фрагменты совершенно случайные, просто мы переживаем их, как нечто упорядоченное, а там между одним осмысленным обрывком и другим – триллионы других коллапсов, что каждый миг нашей Вселенной не всегда даже по порядку и составлен, но поскольку имеется некое абсолютное время, которое существует сразу целиком, мы живем в этом и даже не замечаем, что живем случайным образом и гибнем каждую секунду, даже не секунду, а каждую долю секунды».

Дмитрий замолк на полуслове, потому что хотел продолжить, но заметил разочарование Маши и рассмеялся: «Там еще все скучнее, потому что растянуто на пятьсот страниц. Ну а чего вы ждали? Что я пишу истории о том, как девушка из провинции познакомилась с красавцем-олигархом из латиноамериканской страны, он оказался связан с наркомафией, и ей пришлось спасаться и от колумбийских головорезов, и ждать его из российской тюрьмы, чтобы потом воссоединиться на яхте в Тихом океане?»

«Нет, я все же не такая идиотка, – тонко улыбнулась Маша, почуяв издевку. – Я ожидала ответа, что вы пишете про жизнь. Что-нибудь такое».

«Ну, понятно, что я пишу про жизнь, – слегка кипятясь, заметил Дмитрий. – Покажите мне хотя бы одного автора, который про жизнь не пишет, или не писал, вот был бы номер на самом деле».

Лена боялась, что Маша начнет говорить, будто ее жизнь достойна романа, вот уж где было много приключений, Дмитрий из шкуры начинал лезть, рассказывая Лене, как случайные собеседники, узнав про его писательство, говорили, что книги – ерунда, вот то, что они пережили, – это да! это достойно двухтомника, а потом следовала история про армию и развод с заметной ретушью в сомнительных местах, про какую-нибудь особо умную собаку, которая только что не говорила. «Однажды только встретил рассказчика, который из всего делал эпос, у него поход за пивом превращался во что-то такое гомеровское, банальное перечисление того, как он проснулся, морду бритвой поскоблил, стал подходящие носки, а потом кроссовки выбирать, – все развертывалось в такие истории и описания, но тут мне просто шляпу хотелось снять, настолько это было великолепно. Человек всю жизнь прожил и даже не понял, что мог книги писать великолепные, вот буквально включал бы диктофон, говорил, ходя до магаза и обратно, – все! И я ему это сказал, но он даже не понял: о чем это».

У них в школе биологичка была такая, когда она заговаривала, не пытаясь шутить совсем, то всё, о чем бы ни шла речь, казалось очень смешным, хотя она сердилась, когда другие начинали смеяться над похоронами кота, ссорой с мужем… Ей казалось, что люди издеваются и не сочувствуют, но сама же была виновата, когда говорила, что лом высек искру в мерзлой земле кошачьей могилы, и она вспомнила, что читала сказку «Огниво» дочери, кот был еще молодой, шерсть тогда так своеобразно лежала у кота на морде, что он, несмотря на юный возраст, казался Максимом Горьким.

Маша, к чести ее, не стала отрекомендовывать себя как гипотетическую героиню романа, а уточнила имя и фамилию писателя и полезла в телефон. «Так нечестно, – возмутился Дмитрий, – выходит, вы сейчас все обо мне вызнаете, а я про вас ничего». «А я сейчас к вам в друзья попрошусь, вы ведь где-нибудь есть?»

На поляне возле дома тем временем начался обряд фотографирования, пока не стемнело. Владимир приволок из дома фотоаппарат, был парадоксально обозван Матроскиным за это, и принялся щелкать, составляя всех так и эдак. Потом, в течение часа, ушли сначала родители Жени и сам Женя, физрук, его жена и их внучка. Дмитрий крякнул, поблагодарил и стал вызывать такси, интересуясь мимоходом, не по пути ли кому с ним, но тут оказалось, что Ольге как раз по пути завезти его на Юго-Запад вместе с Машей и Никитой, и он обрадованно отказался от заказа, и все они, помахивая руками сквозь мокрые стекла, скрылись.

«Как же хорошо!» – подумала Лена, хотя впереди была еще уборка посуды, всякая домашняя возня; Владимир тоже выглядел довольным. «Все-таки Маша заметно постарела», – сказала Владимиру Лена, суя стаканчик в стаканчик, складывая тарелочку в тарелочку, пока Владимир ждал с большим черным мусорным мешком наготове, с неизвестной целью подвернув его края, как штанину или рукав.