Читать книгу "Обиженный полтергейст (сборник)"

Мощи

Дети съехались на дачу.

Когда к середине июня вся их компания была в сборе, они решили обследовать запретное место: чердак, где не надеялись, конечно, найти сундуки с сокровищами или спугнуть привидение. Они полезли туда просто так, из упрямого любопытства и своеволия, потому что им не разрешали этого делать. Но все получилось, как в сказке: явились и кипы рухляди, и скрипы, и стоны, и шорохи, и, как это ни удивительно – привидение.

На самом деле то был скелет, забытый в шкафу какой-то прабабушкой. Статный и ладный, в изъеденном молью костюме, он вывалился, едва ребятня отворила скрипучую дверцу. По полу покатился цилиндр; с шейных, обглоданных вечностью позвонков, соскользнула бабочка-галстук и тут же скрылась, потому что это был настоящий, живой мотылек, случайно залетевший в гардеробную усыпальницу и теперь торопившийся по своим суточным, но для него судьбоносным, делам. В скелете – в том, как он повалился —сохранилась военная выправка, по которой можно было судить, что он только вышел в отставку – и мигом угодил в злополучный шкаф.

В оживших скелетах нет ничего загадочного. Это тот же человек, только его стало намного меньше – и что же он сделает? чем займется? Скорее всего, какими-нибудь обыденными делами, но он быстро столкнется с недоступностью былых радостей. И как же ему в этом случае не крушить все подряд, и не стращать разочарованно и мстительно все живое? Скелету бы в церковь сходить, да назваться мощами и потолкаться там – авось, заработает хоть какое внимание, побывает на экспертизе, и были бы кости, а мясо нарастет. Но он поступит сугубо по-человечески: все сокрушит, уляжется в койку, отвернется к стенке и будет скрипеть зубами. Всего этого от скелетов ждут заранее, и потому остерегаются их на кладбищах; сжигают, закапывают и распихивают по шкафам.

Возможен ли, впрочем, добрый скелет?

Вполне.

Тот скелет, о котором идет речь, при жизни был очень добропорядочным и благородным человеком. Не обнаружив в себе достаточного офицерского бесчестия, чтобы скомпрометировать прабабушку, которая слыла особой легкомысленной и непостоянной в привязанностях, он сразу спрятался в шкаф, когда по лестнице загремели шаги не то ее мужа, не то его старшего по званию.

Теперь же внуки и правнуки той особы, окопавшиеся на даче, принялись рыться в старых архивах и письмах, посетили краеведческий музей, изучили местные хроники, ибо тамошняя земля славилась древней библиотекой под властью полупомешанного учителя литературы. Так и вышло, что им удалось установить личность покойного, а самим превратиться в настоящих следопытов неопределенной окраски.

И вот былого офицера, десятилетиями исправно, как на часах, стоявшего в шкафу – его, который был не чета современным ходокам, что выпали бы из этого шкафа как были, в семейных трусах, при первых звуках трубного гнева – похоронили, как положено, на сельском кладбище, по христианскому обряду.

Своим благородством и верностью скелет сохранил себе толику активного бытия. И по ночам, особенно в канун всех святых, он выбирался из-под плиты и присаживался рядом, внимательно изучая эмаль с коричневой фотографией. Последнюю раскопали дотошные людопыты, и было особенно следопытно взирать на дату рождения с последующим прочерком и знаком вопроса. С фотографии смотрел насупленный кавалер с подкрученными усами, но добрыми – по всей вероятности, карими – глазами, при воротничке и фуражке, а из-под погона струился, теряясь на границе овала, аксельбант. «Вот я какой был», – обращался скелет к местному сброду, но кладбищенское отребье, чьи души так и не нашли упокоения, духовно разложилось и не ценило прошлого, и ничего о нем не помнило – какие-то обрубки и ошметки, воображая себя сущностями, ползали наподобие гусениц, не обращая на новенького никакого внимания. Эти черви, недоразложившиеся призраки, продолжали судачить о житейской чепухе, которая уже не имела к ним никакого отношения.

Тогда скелет решил, что ему не обязательно укладываться на место. Но злобствовать не захотел. «Зачем? – подумал он. – Ведь мне ничего и не надо».

И начал творить всяческое добро, насмерть запугивая тех, кому покровительствовал, и совершая прочие бескорыстные благодеяния.

Однако же, странствуя, скелет наткнулся на очень упертого не то евангелиста, не то свидетеля Иеговы, ненадолго покинувшего Сторожевую Башню ради пешего дозора.

– А что это ты, скелет, вдруг добренький? – прищурился проповедник.

– С чего мне гневаться? Я все раздал, мне ничего не нужно – вот я и говорю: оставьте все и ступайте за мной!

– Нет, не все! – возразил проповедник, багровея лицом и прочей плотью. – А как же череп? А тазовый пояс?

Он размахнулся, ударил скелет в самое темя, и тот рассыпался в прах.

– Вот теперь все, – довольно молвил проповедник. – Теперь можно и за тобой, но только не сейчас, а в назначенный срок.

Ибо любая глубинная мудрость, будь она хоть какого вероисповедания, гласит, что идти, кто бы тебя ни позвал за собой, полагается к непостижимому абсолюту, в котором и затеряться приятно.

(c) 2004

Найди меня

1

Если перемены – пусть самые диковинные – происходят не сразу, но хоть сколько-то постепенно, их часто не замечают. Иной раз руки чешутся врезать по тыкве, чтобы тупой, сонный осел изволил очнуться и задуматься над гримасами мироздания. Гриша Ф. нуждался и решил пуститься в коммерцию. Замысел созрел незаметно для Гриши, а когда созрел, Гриша не удивился. Идея показалась ему естественной и разумной. Всего несколько лет назад ему стало бы стыдно от таких мыслей, не исключено, что он даже испугался бы.

Гриша Ф. придумал закупить в магазине десяток бутылочек пивка и пойти на ближайший импровизированный рынок, каких в последнее время развелось видимо-невидимо. Старинный друг Гриши Боря Лошаков – ныне отец Борис – утверждал шутливо, будто имя им – легион. Гриша Ф. пришел на рынок с нехитрым желанием: он хотел перепродать пивко. Он рассчитывал, что возможные покупатели вместе с ним разделят радость изумления перед маленьким чудом: только что пивко стоило сорок восемь рублей – и вот оно уже продается за семьдесят пять.

Тут некто невидимый и могущественный, у которого так и чесались руки настучать сонным ослам по тыквам, двинулся в наступление.

Мы мало что знаем про второе зрение, а потому и не станем утверждать, будто оно вдруг открылось. Может быть, просто улучшилось зрение первое. До Гриши дошло, что он оказался в дикой, чреватой многими неожиданностями ситуации. И в любой другой точке родного, до недавних пор привычного города он мог бы попасть в ситуацию похожую.

Еще совсем недавно, утром еще, Гриша в упор не замечал изобильных рынков, лагерями раскинувшихся близ станций метро. Изо дня в день он, и не по одному разу, пробегал, озабоченный чем-то смутным, мимо сияющих ларьков, продрогших бабушек с разным хламом на продажу, всякой темной шушеры, погруженной в негромкое обсуждение каких-то фантастических дел, – пробегал и мыслями парил в некотором возвышении над диковинным вселенским базаром, успевшим за короткое время пустить мощные корни. Но стоило ему самому окунуться в непривычную базарную действительность, как Гриша сразу смекнул, что вокруг, оказывается, творится что-то необычное.

Вечер наступил уже давно, порывы ветра качали гирлянды разноцветных лампочек. Сутулые зимние тени, поспешно выдыхая белый парок, текли сквозь базар куда-то прочь. Повсюду толклись, топтались маленькие группки в ожидании чего-то, кое-где полыхали костры, вокруг которых никто не грелся. Временами вспархивали, рассыпаясь и треща, пакеты искр. Из двух залитых светом ларьков друг против друга неслись бестолковые песни. От того, что песни накладывались одна на одну, слушатель только выигрывал: он, во всяком случае, получал скромную дозу тайны при попытке уловить замешанный на двух бессмыслицах смысл. Шныряла деловитая малышня, кормившаяся неясным воробьиным промыслом; то и дело малышня растворялась во мраке позади ларьков. Ее повадки позволяли думать, что там, за ларьками, воробьи оборачиваются стервятниками. Опухшие бабы в платках и тулупах молчаливо переминались, словно заводные изваяния с кончающимся заводом. В руках они держали плохую водку и хороший портвейн. Никто вокруг особенно не шумел, если не обращать внимания на музыкальные ларьки. Пивом торговали немногие. Гриша Ф. расположился в сторонке, водрузив сетку на тележку-«проститутку», в прошлом – вместилище мороженого. К Грише подошел вежливый молодой человек в пальто, под которым четко вырисовывался округлый живот.

«Здравствуйте, – сказал молодой человек, глядя через Гришино плечо. – Меня зовут Александр. А вас?»

«Григорий», – ответил Гриша чужим голосом.

«Как вы себя чувствуете, как здоровье? – продолжал молодой человек предельно корректно. Не получив ответа, он, будучи, конечно, воспитанным малым, перевел разговор на интересную для собеседника тему: – Торгуете пивом? И почем сегодня? Успешно ли?»

Шагах в трех от них остановились двое пацанов. Один шмыгнул пунцовым носом и коротко, вопросительно мотнул головой в сторону Гриши Ф. и молодого человека. Второй дернул его за рукав: «Ты что, дурак? Это вообще она, понял?»

«Вы мне не ответили про свое здоровье, – с легким нажимом, укоризненно, заметил молодой человек. – Вот у меня – хорошее. А у вас какое?»

«Что, нельзя торговать?» – спросил Гриша.

«Почему же, можно, – удивился молодой человек, равнодушно поглядывая по сторонам. – Только не тебе. Ты понял, козел, с-сука такая, – вдруг вперился он взглядом в Гришу. – Ты, баран, паскуда, ты слышишь меня, тварь? – шипел он, а Гриша в это время непонимающе рассматривал изящные золотые серьги в ушах молодого человека. – Я убью тебя, если еще раз здесь увижу, ты понял?» – сказав так, молодой человек подцепил сетку с десятком бутылочек пивка, резко развернулся и зашагал прочь. Гриша не шелохнулся. Молодой человек дошел до расположившегося неподалеку чудища, рожденного зимней тьмой. То был грязный монстр, сидевший в инвалидной коляске и что-то бубнивший без умолку. Голова его в седых космах оставалась непокрытой, несмотря на стужу. Черный ком шапки валялся в ногах, вернее, в колесах, благо ноги отсутствовали. При виде молодого человека безногий оживился, начал жестикулировать и убеждать, но язык плохо его слушался, и нельзя было разобрать ни слова.

«Гуляй, Кащей, – сказал молодой человек. – На, пей! – Он достал бутылку пивка, откупорил, протянул калеке. – Жри, я сказал!»

Инвалид восторженно впился в бутылку, и покуда он глотал – а длилось это недолго, – молодой человек распечатал вторую и держал ее наготове. «Молодец, – похвалил он, едва бутылка опустела. – Действуй!» – он протянул вторую.

Кащей не посмел возразить, да поначалу и не хотел. На третьей, однако, дозе он заметно сбавил темп на пятой – начал давиться; к тому же мороз не дремал: пиво стекленело, густело мелким льдом. Изверг оставался неумолим; на восьмой бутылке Кащей испытал острую резь в кишках и принялся икать. Когда последняя, десятая бутылка медленно запрокинулась запотевшим донцем, первая настойчиво попросилась на выход.

Неожиданно речь Кащея стала внятной.

«Командир! – взревел он, не теряя молитвенного подобострастия. – Нету силушки! Свези отлить-то!»

«Как – нет силушки? – ухмылялся молодой человек. – В яйце твоя силушка, Кащей!» – Он вдруг проворно вцепился Кащею куда – то в низ живота.

«О! О! – восклицал Кащей, крепясь и изнемогая. – Нету мочи терпеть!»

Молодой человек зашел сзади, толкнул коляску ногой. Та лениво покатилась на ледяную тропку; поток прохожих немедленно раздвоился, обтекая вопившего инвалида с флангов. «Ох, не позорьте, люди добрые! Неловко же при народе!»

Наконец из-под него потекло. Гриша Ф., подавшись вперед, смотрел на одинокую безногую фигуру на колесах, сочащуюся прозрачной водой, внезапно притихшую в скромных облачках пара.

Какие-то низкорослые призраки возникли ниоткуда и укатили коляску. Гриша очнулся и понял, что страшно замерз. Черт его знает, сколько он простоял, следя за бесплатным и поучительным представлением для начинающих предпринимателей. Одно было ясно: час поздний, многие торговые точки прикрылись жестяными щитами, и оттого заметно поубавилось света. Смолкла и музыка. Людской поток таял на глазах, испарилась малышня, канул в неизвестность двойственный молодой человек. Ветер набрал силу. В лицо Грише сыпануло мелким снегом, Гриша побрел зачем-то к одинокому костру. Тот полыхал себе, словно и не нуждался ни в людях, ни в топливе. Гриша вытянул руки, присел на корточки. Согревшись немного, он закурил и стерег костер еще некоторое время, то и дело подбрасывая в огонь мелкий мусор. Когда он, словно некто провел рукой пред его глазами, оторвался от завораживающей пляски пламени, кругом не было видно ни души. Торговцы разъехались по малинам, станция метро тупо светилась, не в силах дождаться своего закрытия. Ветер, уверенный, что это он, устрашающий, разогнал скопище людей, ликовал все неистовее, толчками зовя бесполезные бессонные лампочные гирлянды разделить с ним радость победы. Поземка закручивалась в малохольные смерчики, в мутно-черном небе с трудом угадывалось что-то рваное, летящее неизвестно зачем. Гриша втянул голову в плечи и поспешил к павильону метро, сиявшему неживым светом.

Не доходя до станции совсем чуть-чуть, в сторонке собралась группа людей в незнакомых синих шинелях и кокетливых, нелепо миниатюрных фуражках с чудными кокардами. Гриша замедлил свой торопливый шаг, почти что бег. Несколько человек взяли наизготовку огромные трубы, коротышка с укутанным в шарф лицом исподтишка опробовал здоровенный барабан. Отрывистое глухое буханье быстро растворилось в настороженной тишине.

Высокий тип, под шинелью которого угадывался знакомый уже округлый живот, шагнул, извлек из-за спины бумажный рулон, развернул его и остался стоять, как вкопанный. Громадные синие буквы, уродливо завиваясь, гласили: «Армия Спасения».

Когда Гриша приблизился к оркестру, грянула музыка. Чужой, нездешний гимн разнесся по притихшим окрестностям. Музыканты фальшивили с важным и сосредоточенным видом. Девица с уложенными косами выступила вперед и вручила Грише листовку. Гриша машинально взял бумагу и прочел те же два слова: «Армия Спасения».

Те, кто не имел инструментов, затянули песню. Гриша прислушался, но так и не сумел разобрать, кто, кого и от чего намеревается спасать. Гимн, однако, звучал весьма самоуверенно, с глуповатой наглостью. Гриша Ф. увидел себя со стороны: жалкая, продрогшая фигурка, застигнутая чарами музицирующих недоумков, вообразивших себе невесть что. Неуютно, одиноко жить в городе, от которого осталось одно только имя. Право, не стоило просыпаться ради такого открытия.

2

Отец Борис работал в маленькой церквушке на окраине. Он так и говорил: «Я работаю в такой-то церкви». Во время служб церквушка никогда не пустовала, народу собиралось изрядно, а отец Борис был один за все про все. По штату ему не выделили ни дьячка, ни певчих, он являлся единоличным хозяином храма и довольствовался энтузиастами, которых поставляла паства. Всегда находились желающие почитать Псалтирь, несколько человек вызвались петь, кое-кто помогал с уборкой – короче, церковь помаленьку скрипела. Как и в других церквях, здесь проводила чуть ли не все свое время стайка богомольных черных старушек. Они давно уже почитали себя неживыми и терпеливо считали дни в ожидании формального упокоения.

В тот день отец Борис, отслужив службу, вышел на задний двор набрать по какой-то надобности из колонки воды. Неподалеку резвились мальчишки. При виде попа они сгрудились в кучку и принялись его поддразнивать, кривляться, показывать языки. «Надо бы им погрозить», – подумал отец Борис. Но тут же он поймал себя на мысли, что в своих действиях стремится подражать лубочным седобородым старцам, укоряющим на пороге святости бездумную молодежь. Поэтому отец Борис, сам еще мужчина молодой, никак не отреагировал и вернулся в церковь.

Внутри было уже пусто. У входа скукожилась в вековой дреме неприметная бабулька. Никто не мог уследить, откуда она берется и куда пропадает. Другая – расторопная, с нахмуренными бровями – деловито счищала с подсвечников воск. Отец Борис проследовал в бедный алтарь. В алтаре его ожидал сюрприз.

Медленно опустившись на колени, отец Борис стал внимательно всматриваться в предмет, которого – он готов был взять на душу грех и побожиться – не было во время службы. Предмет выглядел совершенно незнакомым и не будил никаких ассоциаций. Отец Борис был уверен, что никогда прежде ему не доводилось сталкиваться с чем-либо похожим. Он не мог определить ни природу предмета, ни назначение.

«Ксения!» – позвал отец Борис, распрямляясь. Работящая старушка засеменила к алтарю. «Ты, Ксения, ничего сюда не клала?» – cтрого вопросил отец Борис, и старушка испуганно закрестилась в ответ. «И не заходил сюда никто?» – продолжал допрос тот, не спеша вдаваться в объяснения. Одна только возможность посещения алтаря кем бы то ни было повергла Ксению в полный ужас. «Ладно», – отец Борис махнул на старушку рукой, оглянулся и, убедившись, что предмет лежит, как лежал, направился ко второй рабе Божьей, клевавшей носом возле входных дверей. «Бабушка Евдокия! – позвал он нерешительно. – Бабушка Евдокия!» Бабушка, продолжая клевать, что-то негромко и безысходно заскулила, и отец Борис разгневался сам на себя: что за нелепость пришла ему в голову? Думать на бабушку Евдокию было попросту смешно.

Он вернулся в алтарь и снова преклонил колена. Предмет – продолговатый и обтекаемый, размером с небольшую дыньку – имел неопределенный цвет: вроде изжелта-зеленый, а вроде и розоватый. Он казался сделанным из какого-то эластичного материала. У отца Бориса появилось ощущение, будто предмет живой. Если здорово напрячь зрение, то чудилась легкая зыбь, далекое подобие волнообразной игры теней, и это почему-то создавало впечатление одушевленности. Чем бы, во всяком случае, предмет ни был, ему не полагалось находиться в алтаре. «Собственно, почему я так в этом уверен?» – подумал отец Борис. Он раздобыл какую-то тряпку, осторожно взял ею предмет, завернул и отнес в служебное помещение. На ощупь предмет оказался довольно плотным, весил немного, других же сведений о свойствах предмета отец Борис сквозь тряпку получить не смог. Он запер комнатушку, переоделся и отправился домой обедать, решив забрать находку домой после вечерней службы. «Пусть полежит покуда», – бормотал отец Борис. По пути он старался сочинить для случившегося разумное объяснение. Вариантов нашлось с избытком, иные из них лишь с большой натяжкой можно было отнести к разумным, и мы не будем их перечислять.

Когда он возвратился в церковь, слегка утомленный трапезой, то первым делом проверил, на месте ли подкидыш. Предмет никуда не делся, и никаких новых неожиданностей не прибавилось. Его вид снова соблазнил отца Бориса пуститься в расплывчатые спекуляции, так что даже вечернюю службу он отслужил механически. Непонятная штука лишила его душевного покоя. Внутреннее негодование росло. Была минута, когда отец Борис готов был расценить появление предмета как дьявольское наваждение, имеющее целью сбить его с праведного пути. Отметим справедливости ради, что он тут же сделал прямо противоположное допущение, которое повергло его едва ли не в большую тревогу. В общем, он еле дотерпел до конца службы.

Наконец, когда последние прихожане, урвав торопливое благословение, удалились, отец Борис забрал предмет из подсобки и, чуть помявшись, запихал в портфель. Спеша домой, он внимательно прислушивался к своим ощущениям, пытаясь выделить какие-нибудь перемены, и несколько раз ему померещилось, что он и вправду испытывает нечто необычное. «Самовнушение», – обрывал он себя строго, и необычность улетучивалась.

Дома он оделся в спортивный костюм, выпил на кухоньке чаю. Потом прошел в комнату, очистил стол от всевозможного хлама, расстелил чистую скатерть и сверху положил предмет. Теперь, когда находка, готовая к изучению, мирно покоилась на столе, отец Борис окончательно растерялся. Он совершенно не представлял, что делать дальше. Мысленно он предполагал следующие шаги: рассмотреть предмет в лупу, разрезать его хлебным ножом, бросить в воду, подогреть на плите. Ни один из этих вариантов отца Бориса не вдохновил. Он побаивался предмета. Бог его знает, что это за дрянь! При мысли о Боге отец Борис дернул плечом. Он стал прохаживаться вокруг стола, не сводя с предмета глаз. Штуковину нашли в алтаре. Священнику естественно заподозрить, что предмет, обнаруженный в алтаре, ниспослан свыше. Никакого мистического опыта у отца Бориса не было. Он признался себе, что совсем не верит в привет свыше, адресованный лично ему. Отцу Борису нравилось работать священником, он получал от своей деятельности удовольствие. Он смиренно выполнял свои обязанности и не мечтал подпрыгнуть выше головы. Он был начитанным, умным человеком, который ждет от Всевышнего не чего-то конкретного, а так, вообще. Но деваться было некуда. Вздохнув, отец Борис продолжил внутренний монолог: итак, от Бога. Ведь все от Бога! И ничто не начало быть, что не от Него начало быть. Даже если эта, допустим, штука – с другой планеты. Из другого измерения. Из параллельного мира. Это совершенно не важно, как обозвать место, откуда она появилась, но если она есть – значит, она существует с Божьего ведома. Отец Борис не заметил, как начал разглагольствовать вслух. Бог же, впрочем, способен ввести во искушение, а то и просто обмануть. И если Он обманывает, то что же такое лежит на столе? Отец Борис ущипнул себя за руку, заведомо ничего не ожидая от этого поступка. Предмет спокойно лежал. Что-то в нем настораживало, внушало тревогу. Что-то в нем чувствовалось угрожающее. В очередной раз отцу Борису показалось, будто нечто неуловимое проскользнуло по гладкой поверхности, он снова принялся мучительно всматриваться в диковинку, но тщетно. Всякая вещь – от Бога, подумал он. А перейдет ли она в подчинение к черту – зависит от человека. Важен вложенный смысл, отношение. Именно смысла и не было в находке отца Бориса. Он догадывался, что предмет изготовлен не людьми – если его вообще кто-нибудь изготавливал. Эта мысль возникла сразу, еще при первом свидании в алтаре.

«Так я ничего не добьюсь, – вздохнул священник. – Коли Всевышнему стало угодно наполнить меня сомнениями, Он может торжествовать». Отец Борис помедлил и неожиданным, быстрым движением ткнул предмет. Едва только палец дотронулся до подозрительно безмятежной штуковины, отец Борис испытал сильнейшую боль в кисти и дико заорал, отскакивая прочь. Опыт приумножался. Становилось ясно, что от предмета можно ждать неприятностей. Сомнения отца Бориса в божественности найденыша усилились. Как бы ни было мало ему известно о Боге, он понимал, что Бог личный, Бог Авраама, Исаака и Иакова не всегда общается со своими чадами на манер няньки в яслях, Он может взяться за кнут и сделать больно. Но опасные свойства предмета по-прежнему ничего не проясняли и не давали повода усмотреть в себе некий знак, пусть и поданный свыше столь немилосердным способом. Испытанная отцом Борисом боль не имела никакого смысла. Она не только не развеяла сумбур и сумятицу, но еще больше запутала его мысли. Она осталась болью как таковой, в чистом виде, самой по себе. Такими шутками естественнее было бы забавляться нечистому.

«Лежит нечто, – раздраженно подумал отец Борис. – Лежит нечто, вполне материальное на вид и на ощупь, невесть откуда и зачем взявшееся. И я, не последний из людей по уму, не в состоянии сказать о нем ничего определенного. У меня нет даже отправной точки для рассуждений. Нет никаких критериев оценки». При мысли о полной своей беспомощности отец Борис ожесточился сердцем. «Критерий найдем», – пообещал он предмету зловеще. Сходив на кухню за ножиком, он спросил с ехидцей: «Ты по-прежнему молчишь?» Предмет лежал, храня надменное спокойствие. «Ты не оставляешь мне выбора, – развел руками отец Борис. – Воображаешь, будто ты вещь в себе. Ты избрал не лучший путь, если ты живой и вообще можешь избирать что-либо. Но дабы совесть моя осталась чиста, я вкратце познакомлю тебя с тем, чему надлежит быть. Сперва, – отец Борис строго повертел ножом, – я попробую разрезать тебя пополам. Независимо от того, удастся мне это сделать или нет, вторым пунктом стоит погружение в воду. Надо думать, ты догадываешься, что за водой последует пламень. И коль скоро после всех перечисленных действий я все также не буду располагать никакой информацией о тебе, я прочту над тобой молитву. Если не поможет и молитва, то я тогда – да простит мне Господь! – прочту ее повторно, но задом наперед, как делают это приспешники дьявола: может быть, это произведет на тебя впечатление. Коли нет – придумаю что-нибудь еще». Отец Борис выждал немного, затем перекрестился и начал резать предмет, словно булку. Возражений со стороны подопытного материала не последовало. Отец Борис преуспел. Нож был острый, и вскорости предмета стало два. Половинки ничем, кроме размеров, не отличались от целого. Поверхность среза выглядела точно так же, как и наружная.

«Я не шучу, – пригрозил отец Борис. – Я гордый. Ты думаешь, я отдам тебя ученым? Чтоб они понаписали горы ерунды, ничего не поняв? Нет, ошибаешься. Мне стыдно терпеть поражение в единоборстве с каким-то неизвестным, но примитивным, по всей вероятности, явлением природы».

Отцу Борису сделалось весело. Напевая что-то застольное, он завернул откромсанную половинку в тряпицу и пошел в ванную. Зашумела вода. Донесся озабоченный голос отца Бориса: «Сперва испробуем холодную». Позже, после непродолжительного молчания, половинку утешили: «Имей в виду, святая вода у меня тоже наличествует. Но с ней повременим».

Предмет мужественно вытерпел все испытания. Лишь поджаривание на плите возбудило в нем некие волны, интуитивно воспринятые отцом Борисом как опасное недовольство. Тот пошел на сделку с совестью: испугавшись неясной угрозы, сказал себе, что проба огнем длилась достаточно долго и жарить предмет дальше нет надобности.

Когда молитвы, прочитанные как спереди назад, так и задом наперед, не дали эффекта, инквизитор задумался. В дверь позвонили.

3

Возвращаясь домой, Гриша Ф. еще не раз сталкивался с воинами «Армии Спасения». Казалось, что Армия, незаметно расползшаяся из каких-то щелей, заполонила город. В пустынных переходах метро слонялось без дела особенно много ее солдат. Повсюду виднелись плакаты с нелепыми призывами, мелькали листовки. Все это имело отчетливый религиозный привкус, разве что не удавалось понять, какую именно конфессию Армия представляет.

В почти безлюдном вагоне Гриша обнаружил роспись на стеклах дверей. Те же странные, неопределенные заявления типа «Возрадуемся», «Придите к нам» и «Армия Спасения – оплот мира, труда и спасения». «Как же я проморгал, – недоумевал Гриша. – Ведь не сегодня же они народились». Впрочем, он проморгал немало других вещей, прямо-таки бросавшихся в глаза. Нынешним вечером он имел удовольствие в том удостовериться. Как ему удавалось жить и не замечать, что мир, разрывая привычные связи, разваливается на куски и из трещин тянет чем-то фантастическим и диким? Гриша рассеянно побрел по вагону, читая надписи на дверях и листовки на окнах. Среди них попадалось много документов иного содержания, не относившихся к деятельности «Армии Спасения». Куцая афишка приглашала на встречу с посланцем далекой звезды. Встреча назначалась в Доме культуры. Инопланетянин не иначе, как поиздержался в пути и теперь хотел заработать на обратный билет. Еще одна афиша предупреждала о лекции заслуженного колдуна из глубинки. Колдун славился победами над ведьмами, вампирами, зомби… что такое? Гриша непонимающе помотал головой и стал читать дальше: киборгами, терминаторами, дилерами, независимыми дистрибьюторами маркетинга, черепашками-ниндзя… Гриша восторженно захохотал, а поезд тем временем успел доехать до нужной станции. Гриша, хохоча, покинул вагон и тут же налетел на типа в синей шинели.

«Много званых, мало избранных», – проворчал тип, одной рукой протягивая Грише листовку «Армии Спасения», а другой – картонную коробку для пожертвований.

«Ладно, ладно, – отозвался Гриша, проходя мимо. – Жулье чертово». Он поспешил к выходу и вскоре без особых приключений попал домой.

В Гришиной квартире царил родной, привычный бедлам. Доступ в нее киборгам, зомби и вампирам был закрыт наглухо. Гриша взглянул на часы: далеко за полночь. Он включил телевизор и не спеша переоделся в домашнее. Экран плавно зажегся, и Гриша получил шанс ознакомиться с рекламой проповедей всемирно известного евангелиста Билла Хадджи-Хоггерти. Гриша чертыхнулся с досады: нигде спасу нет, даже его дом-крепость штурмуют оборзевшие пришельцы. Он с тоской посмотрел на придавленные стеклом письменного стола детские, школьные фотографии, фотографии времен студенчества, перевел взгляд на книжные полки, на потемневшие обои, отслужившие календари. «Где это все?» – спросил он с горечью и снова уставился в телевизор. Рекламы уже не было, она сменилась заставкой передачи «Найди меня». По экрану плыли дурацкие одноклеточные сердца-рожицы, излучавшие беспричинный, желудочный восторг. Потом началась сама передача, и на Гришу вылился ушат такого разудалого, неслыханного примитива, что у него разболелся живот. Зубы заломило от негодования и стыда, даже стал подергиваться, не спросясь, какой-то мускул на плече. Гриша хотел переменить программу, но звонок в дверь помешал ему это сделать.

«Кто еще?» – испуганно подумал Гриша и побежал в прихожую. «Кто там?» – спросил он неуверенно и заглянул, изогнувшись, в глазок, но на лестнице царствовала темнота, и он ничего не мог разглядеть.

«Сосед, открой», – буркнул из-за двери голос плотника, живущего напротив. Услышав эти слова, Гриша перешел к полуосознанным действиям, ибо включилось его омерзительное, бестолковое раболепие – оно у Гриши всегда почему-то включалось при контактах с пролетариями, особенно с люмпенами. Гриша мог часами, угодливо смеясь, выслушивать пьяную болтовню соседа-плотника о нюансах работы его, плотника, недопившего организма, о правительстве, которое он, плотник, давно уже для себя сверг и уничтожил автоматной, от живота пущенной очередью, и так далее; о чем бы ни вздумалось потолковать хмельному придурку возле парадного, Гриша с подобострастной вежливостью останавливался, вникал, кивал и яростно проклинал себя самого, стоило плотнику милостиво его отпустить.