Читать книгу "Обиженный полтергейст (сборник)"

Он не шевелился и ждал, пока кто-нибудь из родни не удосужится включить телевизор. Наконец, сообразил, что вряд ли домочадцы, к телевизору и так не приученные, прикипят к нему в день траура. Ульян Самсонович ужаснулся: как же мало знает человек о простейших помыслах и желаниях своих близких, стоит им шагнуть за грань и сделаться невидимыми! Как будто что-то может измениться настолько резко – можно ведь хотя бы предположить, что усопший родственник тоскует по недавней жизни и ищет способа хоть в чем-то следовать привычному укладу.

Тем не менее Ульян Самсонович принял решение не сходить с места и выжидать. Он хорошо понимал, что самое трудное – впереди, и не хотел сдаваться из-за пустяков. Собственно говоря, ничего кошмарного не случилось. До сих пор ему удавалось сохранить лицо, никто его не тронул – ухо с брючиной в расчет можно было не брать. И, едва он все это сам себе проговорил, вернулся отвратительный красавец.

Он выглядел иначе, и о том, что это именно он, Щелчков догадался, сам не зная как. Ульян Самсонович увидел, что недавний образчик красоты преобразовался в личность, которая внешне была если и не похожа на самого Щелчкова, то, во всяком случае, занимала с ним одну ступеньку на лестнице совершенства. Голова не грушей, но тоже чем-то; нескладный корпус, бутылочки-ножки, да грабельки ручки. Ульян Самсонович, однако, убедился лишний раз, сколь обманчива внешность – убедился благодаря зловещим, но сладостным телепатическим волнам, исходившим от призрака.

«Думаешь просидеть тут вечно?» – без предисловий осведомился урод.

Щелчков не счел нужным ему ответить.

«Но вечно так не будет, – заметил с издевкой гость. – Рано или поздно твое семейство перемрет, телевизор отправится в утиль, а дом – на слом. Сотня-другая лет, даже меньше – и все. И что ты будешь тогда делать?»

«Поживем – увидим», – ответил старик, отлично понимая абсурдность своих слов.

«Где ты поживешь? Что ты увидишь? – схватился за голову призрак. – Ты даже не представляешь, что тебя ждет, если ты здесь останешься».

«Зато здесь все мое, – повторил Щелчков упрямо. – Ничего другого я не знаю и не желаю знать. Еще раз повторяю: я хочу сидеть дома и смотреть телевизор».

«Телевизор, – это, конечно, здорово, – согласился гость с коварными интонациями. – Что, в таком случае, ты скажешь на это?»

И в сознании Ульяна Самсоновича родился образ гигантского стереоскопического телевизора, способного передавать запахи, нежные чувства и рассчитанного на десять тысяч каналов. Щелчков по первости встрепенулся, но тут же смекнул, что его искушают. Проклятый демон не стал тратить время на яства, ундин и злато-серебро, прекрасно зная, что основная страсть покойника не в них. Он понимал, что все царства мира тот тоже отвергнет. Он показал Ульяну Самсоновичу то единственное, что могло ему быть интересно. И Щелчков равнодушно отвел свой внутренний взор от химерического великолепия.

«Я хочу быть дома, – повторил он настойчиво.– Это мой дом, мой телевизор. Мне не нужен никакой другой, даже бриллиантовый».

«Но ты погибнешь! – не сдержался призрак, треща по швам от негодования. В его подмышках и паху образовались бездонные пустоты. – – Не к лицу мне просить за противника, но ты просто обязан отправиться хоть с кем-то! Не хочешь со мной – черт с тобою, ступай с первым; я тебя, если надо, везде достану – не такая ты, думаю, будешь важная птица. Но если ты останешься, где сидишь, ты будешь потерян для всех и банально исчезнешь! Ты даже не сможешь подвергнуться реинкарнации!»

«Знаешь, что? – предложил пенсионер. – Пошел ты нахрен».

Пожав плечами, искуситель стремительно вылетел в окно, за которым сонно утверждался пасмурный день. Демона сменил хранитель, который на сей раз явился не с одним лучезарным существом, а с целым их роем.

«Пойдем! – позвал он жалобно. – Тебя сейчас отпевают. Разе ты не слышишь? Лучше времени не найти».

«Я уже все сказал, – отказался Щелчков. – Меня против моей воли выдернули из налаженной, мирной жизни. И я ничего не хочу».

«Но человек не создан для того, чтобы сидеть и смотреть телевизор!»

«Не знаю про человека, – ответил на это старик, – а что до меня, то я не создан ни для рая, ни для ада. Может быть, это ошибка, и никто для них не создан. Лично я, надеюсь, создан для вещей, которые намного меньше».

«Через два с половиной часа тебя начнут рвать на части, – предупредил его хранитель. – И помочь тебе будет гораздо труднее. Обиднее всего то, что тебе все равно придется покинуть землю и предстать перед Создателем».

«Ваша сила, – кивнул Щелчков. – Только моего согласия вы не дождетесь».

И его оставили в покое.

…Потом были поминки. Тело Ульяна Самсоновича сгорело, сам он сидел на своем законном месте. Прямо на Ульяне Самсоновиче восседала грузная родственница со стороны невестки. Она утирала слезы, пожирала салат с майонезом и знать не знала, что занятый ею участок диван был уже давно забронирован предметом ее поминального аппетита. Щелчков, хоть и не чувствовал веса родственницы, был ей отчасти благодарен, ибо шел третий день, и он ощущал себя все более и более невесомым. Дело шло к тому, что скоро он не сможет удержаться в квартире, оторвется и отправится на обещанные мытарства.

«Говорят, что три дня они еще здесь», – сказала невестка, которую как потянуло на мистику, так и не отпустило.

Все посмотрели на рюмку наполненную водкой и прикрытую ломтиком черного хлеба. Из-под водки следил за столом фотографический портрет Щелчкова – молодого и не вполне еще лысого, в экипировке геодезиста. А Ульян Самсонович изменил своему обыкновению довольствоваться кагором – ему вдруг отчаянно захотелось выпить всерьез. Выскользнув из-под африканского зада, он склонился над разоренным столом и припал губами к краешку рюмки, чуть-чуть выступавшему из-под хлебной корки. И – великое дело! – он различил волшебнейший, потусторонний запах спирта. Выпить не получилось, но Щелчков помнил, что водке стоять еще целых тридцать семь дней, и за это время он, может статься, сумеет напитаться испаряющимися молекулами.

Тут какой-то добродетельный человек включил, наконец, телевизор, и Ульян Самсонович забыл про все на свете – точнее, отогнал невеселые мысли и сосредоточился на певце с обрубком микрофона в окольцованной лапище. Он не слышал, как поет и говорит земной мир, но ему хватало простого изображения. И он смотрел любимый телевизор до полуночи, когда наевшаяся, повеселевшая пьянь расползлась по домам, и телевизор погас – в доме готовились спать.

Ульян Самсонович опять остался в одиночестве, в темноте, и молча следил, как ползают по стенам огни автомобильных фар.

…С наступлением утра его выдернули – он даже не увидел, кто – и увлекли не вверх, не вниз, не вправо, не влево, и даже не косо, а куда-то в центр. И с каждым рывком слетала с Ульяна Самсоновича всяческая шелуха – фланель, сатин, галстук на резиночке, стекла очков, урожайные щеки. Затем уравнение его существ лишилось неизвестной величины – икса коротеньких ног, и вот уже неизвестно, что или кто мчится, а может быть, сжимается в центр самого себя. Лишаясь атрибутов – имени, отчества, возраста, – Ульян Самсонович чувствовал, как возрастает в нем трепет; он не вел счета дням и думал порой, что вот она какая – вечность. Но тут же вспоминал, что вечность стабильна и монолитна, в ней нет места прибавлению и ущербу, а страх его все усиливался, и, значит, до вечности было еще далеко.

Будучи совсем уже близким к источнику страха, Ульян Самсонович помнил немногое. Его то жгло, то вымораживало, то согревало отеческой любовью; Щелчков смиренно сносил и одно, и другое, и третье. Он начал понимать, что так здесь принято, положено, а поскольку был всегда дисциплинированным и законопослушным, безропотно подчинялся. Он не мог вызвать в памяти дня своего смиренного выхода на пенсию, но чувствовал, что происходящее не противоречит его прошлому опыту и существует в согласии с его основными жизненными принципами.

В конце пути его ослепило. Ласковый и грозный голос прогремел со всех сторон:

«Как же мы поступим с твоей гордостью?» и назвал имя, которого Ульян Самсонович не мог воспроизвести, но знал доподлинно, что это и есть его настоящее, истинное название.

«Верните мне мое», – попросил Ульян Самсонович у голоса.

«У тебя не может быть ничего твоего!» – крикнул тот столь громко, что на короткий миг Ульяна Самсоновича не стало совсем.

«Хочу к телевизору», – сказал Щелчков, глядя вниз в разверзшуюся бездну.

«Иди», – молвил голос откуда-то изнутри Щелчкова, и свет со страхом перестали существовать, а Ульян Самсонович подумал последней мыслью, что вот идет человек на Страшный Суд,, как будто в поликлинику – сдавать анализы, и боится, и думает, что у него найдут рак, но на поверку выходит, что ничего особенного и нет, пустяки.

Между тем на высотах с которых он был низринут, состоялся скорый совет, и неизвестно, кто и с кем на нем советовался. Однако решение вынесли простое: предоставить упрямца, как и подобных ему самородков, себе самому, и даровать ему из милости и жалости возможность влачить то существование, какое только и былому позволительно в нынешнем состоянии. И Щелчков возвратился туда, откуда начинал восхождение к вершинам инобытия; возвратился без памяти и формы, злой на судьбу и полный неосознанной ненависти ко всему, что не он и так или иначе пытается на него воздействовать.

…Когда со дна кончины Ульяна Самсоновича истек третий месяц, семье пришлось пригласить священника – кропить помещение. Стучало повсюду – под комодом, под софой, под ванной. Срывались со стен и вдребезги разбивались портреты и пейзажи, воспламенились плюшевые игрушки в детской, вылетали пробки, исчезали документы и деньги. Служитель культа замахнулся богатырским замахом и послал в невидимку первый транш освященных обжигающих брызг, но в туже секунду с потолка, из-под лепного украшения сорвалась ответная молния, шаровая, и от нее у батюшки обуглилась десница. Святой отец, угодивший в засаду, завыл и выронил кропило. Сей же миг влетевший в комнату точильный брусок рассек ему левую бровь; одновременно до окаменевших свидетелей донесся шум воды, которая сама по себе хлынула из кухонного крана. Бормоча молитвы и баюкая изувеченную руку, священнослужитель стал отступать. Уже с лестничной площадки он посоветовал обратиться к некоему старцу, который в свое время прославился в экзорцизме невиданными успехами. Рекомендацию выслушали без энтузиазма: старец жил в такой глуши, что добраться до него было практически невозможно. Полтергейст между тем продолжал бушевать, распахивая двери шкафов м вываливая на пол постельное белье. Что-то с силой билось в газовых трубах, мигал свет, хлопала створка форточки. До смерти напуганный сначала батюшкой, а после – неугомонным привидением, пустился в рев Артур. Даже Гоша был бледен, как полотно, и вжался в самый Безопасный, как ему думалось, угол. Но его достало и там. Вода закапала вдруг с потолка, сперва – по капле, потом полилась, как из худого сита.

Стало очевидно, что на дом свалилась беда – и нешуточная. Съезжать с квартиры не хотелось, а и полной уверенности в том, что это в будущем надежно защитит ее от полтергейста, в семье не было. Пригласили экстрасенса.

Тот пришел с лозой и рамкой, принес амулеты, курения и молодые травы. Походив взад-вперед по комнатам, гость более или менее точно оценил энергетическую обстановку и сообщил:

«Скорее всего, здесь беснуется ваш дедушка. Ему что-то от вас нужно, но он не может объяснить, что, и потому сердится».

«Папа? – недоверчиво переспросила дочь. – Но он же умер, чем мы можем ему помочь?»

«Этого я не знаю», – вздохнул специалист.

Молчавший до сих пор Гоша вдруг попросил:

«Давайте включим телевизор».

Его не сразу поняли, а когда дошло, то вспомнили сразу, что в редкие часы, когда телевизор бывал в работе, потусторонние бесчинства прекращались.

«Попробуйте», – не стал возражать экстрасенс.

Сын Ульяна Самсоновича нервно тюкнул в кнопку на пульте. Экран расцвел; передавали выпуск новостей, и в комнате зазвучали автоматные очереди. А люди, окружившие телевизор, с замиранием сердца внимали не им, а наступившей тишине. В квартире воцарился мир, и невестка невольно бросила взгляд на диван, боясь увидеть в углу загипнотизированного деда.

– …Он там, конечно же, был», – Ульян Самсонович сидел и в целом дружелюбно препирался с дымным бесформенным духом ростом в кулак.

«Я же говорил тебе, что рано или поздно включу его, – победным тоном отвечал Щелчков. – Ну, пришлось поторкаться – память-то уже не та. Забыл, понимаешь как это делается».

Поверженный оппонент сумрачно впитывал световую информацию с экрана.

«Не забыть бы заново», – беспокоился старик.

Ни о каких неприятностях, причиненных людям в ходе его поисков выключателя, Щелчков не подозревал. Он видел только телевизор и какие-то другие субстанции; они, как он с некоторых пор воображал, имели к телевизору самое непосредственное отношение. О том, что он сам что-то ломает и портит, что мешает людям и пугает их, Ульян Самсонович не думал. Он вообще не догадывался, что в мире существуют люди. Его покинули ненависть и злоба, так как ненавидеть больше было некого. Ему казалось, что он попал в мудреную аппаратную комнату, где находится самая важная вещь на свете. Ее надо заставить работать – во что бы то ни стало. Они были созданы друг для друга. И про то, что в незапамятные времена пришлось ему соприкоснуться с адом и раем, Щелчков вспоминал очень редко, потому что обе эти области уготованы лишь тем, в ком их существование возбуждает нездоровый интерес.

© декабрь 1998 – январь 1999

Методом тыка

Гомартели придержал посетителя за локоть.

– Как оно происходит? – спросил он, будто спохватившись. При встрече с непонимающим взглядом клиента он пояснил, кося глазами в сторону цветной татуировки: – Ну, вот это.

У клиента – рыжеволосого байкера лет двадцати – был синдром иммунодефицита, приобретенный по милости рецидивирующего гомосексуализма. Байкер знал о скорой своей смерти и нисколько не сокрушался. Его заботил лишь случайный застой в предстательной железе, который Гомартели – пользуясь перчаткой, разумеется, – успешно устранил посредством массажа.

– Рыбка, что ли? – оскалился байкер.

– Рыб, он, – кивнул Гомартели.

– Шутка, шалость, – байкер пожал плечами. – Больно было! Краска, техника… Тоже, что ли, хочешь?

Гомартели выставил ладони и улыбнулся:

– Нэт! Маи иголочки – уум! – он поцеловал кончики пальцев. – Сохрани Господь!

Клиент, оттопыривая губу, полюбовался разноцветной рыбкой, украшавшей его левое плечо. Он почесал джинсовый шов, врезавшийся в ложбинку на заду, и снисходительно сообщил:

– Больно, конечно. Но чего не сделаешь ради? Верно, генацвале?

– Очень верно, – кивнул Гомартели.

Байкер шутливо козырнул и вышел из частного кабинета Гомартели. Доктор покачал головой, размышляя о рыбке. Его чрезвычайно интересовало все, касавшееся кожи и путей ее прокалывания. Частный характер кабинета вынуждал его не ограничиваться акупунктурой, и Гомартели практиковал массаж всех мыслимых разновидностей, мануальную терапию, иридодиагностику и психоанализ. Правда, иглоукалывание оставалось его коньком. Не в силах расстаться с любимым занятием даже дома, он имел своеобразное хобби, но об этом – ниже.

Почесав сизый подбородок, Гомартели махнул на что-то рукой и выглянул в коридор. Там одиноко сидела напряженная, перепуганная особа лет сорока. Гомартели старался оборудовать предбанник по возможности роскошно, не скупясь на безвкусные бра, приглушенную классическую музыку и журнальный столик с последними выпусками «Космополитена». Поклонившись, он сделал приглашающий жест.

Женщина встала, смерила взглядом низенького, подобострастного кавказца, содержащего в круглом брюшке месячный запас пещерной похоти. По гостье было видно, что, захоти Гомартели разгрузиться, она отважится на это без лишних споров и торгов, но думать будет о своем, навязчивом и тайном. Доктор суетливо посторонился, пациентка быстро вошла в кабинет и остановилась, не зная, куда сесть. Ей пришлось выбирать между симпатичной, ситчиком обтянутой кушеткой и неуютным офисным стулом, поставленным в опасной близости от врачебного стола. В кабинете курились благовония, на столе лежал солидный том, озаглавленный: «Космическое сознание». В конце концов женщина сочла стул менее двусмысленным и села, крепко сдвинув ноги и даже подвернув их кзади, под сиденье. От взгляда Гомартели не укрылось ничего, доктор чуть заметно улыбнулся и занял свое место, уважая страхи пациентки и стараясь на первых порах держаться от нее как можно дальше.

– Что с вашей печенью? – спросил он в лоб.

Та слегка опешила и нервно заозиралась, словно печень, пока она шла по кабинету, ухитрилась вывалиться и куда-то закатилась. Гомартели был абсолютно невозмутим. Он отлично знал, что полные женщины, как правило, страдают от более или менее серьезных заболеваний печени. А если нет, то начинают страдать сразу же после лобового вопроса. Промах исключался, доктор разил наверняка и давал понять, что все-все-все ему заранее известно. Это способствует контакту, повышает рейтинг, вызывает доверие, располагает к откровенности, порождает интерес, пробуждает желание.

– Мне два месяца назад сказали, что у меня повышен билирубин, – призналась женщина, чуть заикаясь.

– Вот! – Гомартели едва не перепутал и не выставил со значением средний палец вместо указательного, но вовремя спохватился.

– А что такое? – отпрянула та.

– Печень! – доктор воздел руки. – Камбынат здоровья! Вам известно, мая дарагая, какой у человека самий грязный орган?

Женщина слабо улыбнулась.

– Душа, – ответила она то ли слышанное, то ли читанное где-то.

Гомартели нахмурился. Он не жаловал чересчур умных и прытких.

– Дюша! Дюша – не орган! Я говорю про орган, а не про дюша!

– Я уже догадалась, что печень, – кивнула пациентка. – Я об этом уже слышала. Только меня беспокоит не она, а шея. Хрустит, болит, и по утрам очень кружится голова.

Тут Гомартели кое о чем вспомнил и мысленно обругал себя собакой. За женщину, сидевшую перед ним, очень долго и многословно просил его коллега-земляк – не далее, как вчерашним вечером. Он же, увлеченный домашним хобби, слушал невнимательно, абстрактно крякал и каркал в трубку, обещая помочь всем мыслимым и немыслимым, после чего, естественно, о разговоре забыл. От печеночной темы, равно как и от дальнейшего проникновения в глубинный интим организма пришлось отказаться. Впрочем, Гомартели не слишком расстроился. Он сделал вид, что помнит решительно все.

– Я знаю, вы пришли поставить иголочки. Мне звонили. Давно болит шей?

На лице пациентки обозначилась отчаянная решимость.

– Вы меня извините, пожалуйста, доктор, но боюсь, что я еще не готова на это пойти.

И Гомартели снова выругался – опять про себя, но не в свой адрес, а в ее. Чертова кукла! Шуба на тридцать тонн гринов, а она чего-то жмется! Ведь ясно, что жалко денег. Когда опытный Гомартели слышит, что кто-то к чему-то не готов, ему сразу становится ясно, в чем дело. Однако на сей раз он слегка ошибся, причина заминки заключалась в другом. Она была не такая уж небывалая, эта причина, – просто встречалась реже прочих.

– Мне сказали, что действие иглоукалывания до сих пор не до конца изучено, – заговорила клиентка быстро и взволнованно. Сразу стало видно, что мучавшая ее тема обрела словесное выражение, и дама спешит, желая сбросить с плеч непосильную ношу. – Его даже считают волшебством, и многие целители не рекомендуют к нему прибегать. Потому что мы можем нечаянно повредить нашей карме, вызвать цепную реакцию, и даже близкие люди могут пострадать…

Гомартели покровительственно улыбнулся.

– И это всо?

– В общем-то, да, – снова кивнула посетительница.

– Тогда я вам отвэчу, – заявил Гомартели торжественно. – Видите это? – он показал на «Космическое сознание», лежавшее на столе мирно, но всегда готовое ввязаться в бой. – Здэсь говорится, что у нас есть астралный двойник. Его нэ видно, но он окутывает нас, как палто. А его окутывает еще одын, а потом – еще.

Женщина подобралась и слушала чрезвычайно внимательно. Все, что касалось невидимых сил, возбуждало в ней великий интерес.

– И вот, – Гомартели вышел из-за стола и начал прохаживаться по кабинету, заложа ручки за спину, – когда нэздоров двойник… или тройник, его нэдуг отражается на органызме. Как ему помочь? – он резко остановился, подался вперед и впился в пациентку пронзительным взором.

– Как? – повторила за ним та, млея от близости к тайнам.

Гомартели опять пошел по кабинету, включив на ходу тихую музыку, но не классическую, а буддистскую.

– Очень просто, – ответил он, разговаривая как бы с самим собой. – Двойник связан с тэлом через многие и многие энэргэтические пучки. Энэргия, попадая в тэло через точки, растэкается по нэвидимым каналам. Прокалывая кожу и дэйствуя на точки, мы воздэйствуем на болного двойника и лэчим его.

– Но вдруг мы ему навредим? – разволновалась женщина снова.

– Нэ навредим, – обиделся Гомартели.

Пациентка замолчала, поджала губы и уставилась на доктора.

– Очень нэ навредим, – твердил Гомартели, прохаживаясь.

– Ну, хорошо, – сдалась женщина. – Если вы гарантируете, что мне это не опасно…

– Очень гарантирую, – закивал тот и пошел к шкафчику с инструментами. Он вынул пробирочки со стерильными иглами различной длины, ушные кнопки, маленький игольчатый молоток, миниатюрные конусы, слепленные из молодой полыни.

– Раздэвайтесь, пожалуйста, ложитесь на кушетку, – пригласил Гомартели, и пациентка взялась за пуговицы. Музыка сделалась громче, а свет, как ей показалось, слегка потускнел. Доктор, пока она освобождалась от одежд, мыл руки, протирал их спиртом, гремел лотками и железными коробочками.

– Готово? – спросил он, оборачиваясь.

Пациентка, съежившись, несмотря на жару в кабинете, сидела на краешке кушетки. Гомартели одобрительно вскинул брови, но тут же сдвинул их обратно, вспомнив о коллеге-земляке.

– Лягте, лягте! – велел он строго. – Сэйчас мы сдэлаем мэй-хуа…

– Что сделаем? – встревоженно переспросила женщина.

– Да мэй-хуа. Я постучу вас этим молоточком по ногам. Там проходит мэрэдыан печени… А после мы сдэлаем дзю по почкам… Знаете, что такой дзю?

Пациентка не знала.

– Дзю, – объяснил Гомартели, помахивая молоточком, – это прогрэвание точек полынными конусами. Конус ставится на точку и поджигается… Полынь должен быть свэжий, июньский… В начале лэта я всэгда выезжаю на природу, в особое мэсто… и там собираю полынь. Одын мешок, второй, третий…

– А ожога не будет? – женщина, похоже, забыла про астральные тайны и сосредоточилась на бренной материи.

– Ни в коем случае, – успокоил ее Гомартели, ставя конусы на точки. Он вынул спички, поджег каждый по очереди и отступил на шаг, любуясь картиной. Больная лежала, не смея шелохнуться; дымилась сухая трава, подмигивали тлеющие угольки.

Доктор раскупорил пробирки, вынул иголки. Склонившись над женщиной, он принялся бормотать:

– Мы возьмем точечку бай-хуэй по меридиану печени… и точку сюе-хай… и да-хэн… а после – инь-лин-цюань…

Так, приговаривая, он ловко вкручивал иглы в намеченные участки, получая нескрываемое удовольствие от самого процесса. Потом присел на стул и начал осторожно подкручивать каждую иглу по очереди: сначала – шесть вращений против часовой стрелки, потом – девять по ходу. А кое-какие иглы, торчавшие не под углом, а вертикально, он не крутил и лишь пощелкивал по ним аккуратным ногтем.

Пятью минутами позже он обнаружил, что женщина спит. Гомартели, будучи порядочным и честным человеком, решил не пользоваться этим обстоятельством и продолжал трудиться, тихонько напевая под нос «Сулико».

* * *

Доктор закончил работу к шести часам вечера. Пациентка, довольная и счастливая, заплатила за десять сеансов вперед, и Гомартели, прощаясь, почтительно приложился к ее руке, над которой колдовал десятью минутами раньше. Когда она ушла, иглотерапевт бросил взгляд на часы и начал убирать инструменты. У него было превосходное настроение.

Гомартели надел пальто, шапку пирожком, затянул пояс, огляделся – не забыл ли что выключить. Вышел в коридор, запер кабинет и резво побежал по лестнице, спеша домой. На улице крякнул, ошпаренный январским морозом, достал из кармана ключи от машины. Он уже собрался отпереть дверцу, когда ему козырнули и предложили показать документы.

Гомартели мрачно поднял голову. Справа возвышался румяный милицейский сержант с автоматом через плечо, а чуть подальше – еще один, молодой и худосочный.

– Пожалуйста! – Гомартели полез во внутренний карман за паспортом, но его немедленно ударили дубинкой по спине.

– Руки на машину! – рыкнул милиционер. – Ноги на ширину плеч!

Доктор повиновался. Сержант быстро обшарил его карманы, вынул паспорт, а заодно и бумажник.

– В чем я виноват? – подал голос Гомартели, уткнувшийся носом в родной «фиат».

– Увидишь, морда, – отозвался сержант, копаясь в бумажнике. Он нашел, наконец, гонорар, но с изъятием не спешил. Ответил его напарник:

– Больно ты похож на одну крысу. Тут по соседству взрывчатку заложили в почтовый ящик. Не твоя ли работа?

– Зачем так говоришь? – возмутился Гомартели. – Я живу в Пэтэрбурге двадцать четыре года! У меня есть прописка!

– Сейчас не будет, – пообещал сержант, берясь за паспорт и делая вид, будто вот-вот порвет его в клочья. – Ну что, пройдем в отдэлэние? – передразнил он доктора.

– Нэ надо в отдэлэние, уважаемый, – быстро ответил Гомартели. – Давай договоримся, как люди.

Мент усмехнулся.

– Ты, что ли, человек? Ну, попробуй.

Гомартели скосил глаза.

– Там, в бумажнике… возьми, сколько надо.

– Взятка, да? – сержант вскинул брови. Он снова вытянул задержанного дубинкой по хребту, и Гомартели ойкнул.

– Ишь, черножопый, – хмыкнул милиционер. – Капусты-то немерено! А коренное население голодает, дрожит по углам… – Он выдернул купюры, засунул в карман, швырнул на капот пустой бумажник и паспорт. – Проваливай! Благодари Бога, что на нас напоролся – другие вообще убили бы.

Худосочный, что было сил, хватил своей дубинкой по автомобилю и пошел, не прощаясь, следом за старшим. Гомартели нырнул в салон и трясущимися руками включил зажигание.

– Ай, шакал! – шептал он, белея от ярости. – Ну, шакал! Погоди, генацвале, ты меня скоро узнаешь…

«Фиат» рванул с места и вылетел на проспект. Гомартели сжимал баранку до боли в суставах и пытался сообразить, где находится ближайший канцелярский магазин – или, на худой конец, «Детский мир». Нужный ему товар мог оказаться либо там, либо там.

«Детский мир» попался первым. Гомартели выскочил из машины, ворвался в магазин.

– У вас есть пластилин? – спросил он, тяжело дыша, у приветливой продавщицы.

– Конечно, есть, – кивнула та услужливо. – Вам какой нужен?

Гомартели зловеще улыбнулся.

– Самый большой коробка.

Продавщица отошла, полезла в большущий шкаф со всякой всячиной и вернулась с пластилином.

– Вот самая большая. Подойдет?

Улыбка на лице Гомартели разрослась до зверского оскала.

– Очень подойдет! – Не в силах удержаться, он добавил: – У меня, знаете ли, есть ма-а-ленькое увлечение…

И доктор сложил в щепотку пальцы, показывая, насколько его увлечение маленькое.

Продавщица ласково улыбнулась в ответ.

…Держа пластилин под мышкой, Гомартели вернулся в машину.

– Сдэлаем куколку, – приговаривал он, покуда мчался по ярко освещенным улицам. – Куколку, куколку… куколку, куколку…

Со стороны могло показаться, что доктор кого-то заботливо баюкает.

Дома он быстро разделся и даже отказал себе, поглощенный задуманным, в ужине. Он полез в комод и после недолгих поисков нашел несколько лоскутков серого, синего, белого и красного цветов. Вооружился ножницами и принялся кроить, высовывая язык и щуря глаза.

– Куколку сдэлаем, – не прекращал он сюсюкать, дрожа от мстительного восторга.

Гомартели раскрыл коробку, разложил на газетном листе куски пластилина и приступил к работе. Он оказался поистине талантливым скульптором: через двадцать минут перед ним лежали две обнаженные фигурки, очень похожие на милиционеров. Но Гомартели не успокоился, пока не обрядил их в наспех скроенные мундиры с фуражками. Ноги милиционеров он обул в сапоги, а в руку каждому вложил по дубинке. И даже волос из зубной щетки настриг, а конце работы совсем расщедрился и вылепил два маленьких пистолета в кобуре.

Гомартели удовлетворенно рассматривал то, что у него получилось.

– Ну-с, – пропел он елейным голосом, – начинаем.

В руках у него сверкнули спицы.

– Бай-хуэй, – прокомментировал доктор, и с маху вонзил одну из них в первую фигурку. – Сюе-хай… инь-линь-цюань… – Гомартели начал втыкать остальные, одну за одной. Комната наполнилась шепотом: – Гао-хуан-шу… кунь-лунь… цзин-гу… фу-тун-гу…

Доктор работал.

© февраль 2000