Читать книгу "Обиженный полтергейст (сборник)"

Дух и веревочка

Все семейства – и счастливые, и несчастливые – иногда посещает простая, нехитрая печаль. Вот, в одной семье пропало колечко, не Бог весть, какое ценное, но все же память.

Обыскали все углы, перерыли комод за комодом, заглянули под старые половицы – пусто! Нет колечка.

Тогда бабушка, с годами скорая все на большую и большую блажь, серьезно зашамкала:

– Это, не иначе, домовой утащил. Надо обвязать ножку стола веревочкой или тряпочкой – вещь сразу и найдется.

От нее отмахнулись, не веря ни в Бога, ни в дьявола, хотя квартиру, едва в нее въехали, обрызгали святой водой. И еще запустили первым котенка, дали ему на счастье лапами по столу постучать.

Но бабушка – даром, что старенькая вчистую – проявила упрямство характера: взяла, да без спроса и обмотала столовую ногу лохматым куском бельевой веревки.

Митя первым заметил, поднял ее на смех; старушка лишь выпучивала глаза и цыкала на внучка, грозя ему мелко дрожащим пальцем. И тронуть веревочку никому не давала, никого к ней не подпускала близко и даже обедать уселась с того угла, где хворая, перебинтованная нога получала лечение.

Колечко нашлось очень быстро. Оно обнаружилось в свежевыстиранном носке, когда папа стал совать туда ногу и в пылу одевания окольцевался очень туго. Палец у папы был еще тот, не из мелких. Никто не сумел объяснить, как кольцо угодило в носок.

Пошутили, поругались, позабыли; бабушка, шевеля губами, отвязала веревочку и спрятала в карман фланелевого халата.

– Ты смотри, домовой, не шали! – суровым голосом сказала мама, обращаясь к мебели, стенам, потолку и рассохшемуся паркету.

В общем, все развлеклись. Не надолго.

Пока не сгинули папашины часы: «командирские», предмет необоснованной гордости, поскольку папа никем не командовал. Но тем ужаснее утрата!

Поиски начали с ванной, затем переместили в кухню, перевернули все вверх дном – с нулевым результатом, а бабушка уж шаркала, кралась, пряча руку в кармане халата.

– Небось, был выпивши и не заметил, как отстегнулись, – брякнула мама: не ко двору, папа выпивал очень редко. И зыркнул на нее так, что та укрылась в буфете – стала, якобы, чашки и стаканы проверять.

– Может, Каринка заиграла? – Митя перевел командирские стрелки на трехлетнюю сестренку.

– Карина!! – приступили к той, возбуждая ответный рев.

Тем временем бабушка, тишком да молчком, ни с кем не делясь намерениями, заползла под стол и бережно перевязала ножку. Часа не прошло, как часы объявились. Они, как ни в чем не бывало, мирно лежали в выдвижном ящике комода. Семья клялась и божилась, что в ящике уже искали и не было в нем ровным счетом ничего командирского.

Бабушка победно поджала лиловые губы, и рот ее сделался похож на тараканью щель.

С третьей пропажей, навесной сортирной ручкой, случилась та же история. Вообще, ее частенько крали подгулявшие гости: легко снимается, изящной работы, да и просто остроумно, но тут никаких гостей не созывали. Веревочка помогла, и веревочку зауважали; что до бабушки – ее не слушали, ибо сочли известный ей магический прием отголоском старины, в которую та, быть может, в чем-то и разбиралась, но теперь ей, спустившейся к очевидному слабоумию, доступна лишь мелкая практика, и никакой теории.

Митя все-таки сделал попытку докопаться до правды.

– Ба, а ба?

– Чего тебе, Митюнечка?

– А зачем духу веревочка?

– Кто ж его знает, зачем. Может, играется с нею… Или понюхает, пожует. Похвалится перед кем.

Видя, что многого от бабушки не добьешься, Митя отошел. Целый вечер ходил он и думал, а поздней уже ночью, когда все спали крепким сном, стащил с подзеркальника мамину брошь и спрятал ее с буквально дьявольской хитростью.

Никто особенно не огорчился: приладили веревочку и стали ждать – занялись, то есть, обычными делами. Однако время шло, а пропажа оставалась пропажей. Мама встревожилась: брошь была дорогая. Бабушка тоже пребывала в растерянности. Качая седой головой и пожимая плечами, она препоясала другой предмет: кресло, за креслом последовали стулья и табуретки. Как ни грустно признать, дальнейшие старания тоже закончились пшиком.

Каринка, чувствуя, что дело для нее опять запахло керосином, сама, без напоминания прибежала из детской и, прижимая ручонки к груди, стала пищать:

– Не я! Это не я взяла, мамочка!

– Конечно, не ты, солнышко, – успокоила ее мама и косо посмотрела на вконец расстроенную свекровь.

– Конечно! – хмыкнул доселе молчавший Митя. – Что ему веревочка? Поиграл и надоело. Может быть, ему подложить куда-нибудь монетку?

– Монетку? – к удивлению и радости Мити бабушка просияла. – Надо попробовать!

И положили монетку – под батарею парового отопления, пять рублей.

А следующим утром видят: брошка лежит себе, сверкает на оттоманке, а пятерку – словно слизнула языком потусторонняя всеядная корова.

– Надо же! – радовалась семья. – Ты у нас, Митька, просто умник!

– Умник, – проворчал призадумавшийся папа. – Если он… этот… войдет во вкус…

А взрослые, приходится признать, частенько оказываются правы. Аппетиты призрака росли, да и вещи-то начали пропадать все дороже и дороже. Про бабушкину веревочку никто уже не вспоминал, и Митя лично спалил эту ветошь на газовой конфорке. Разумеется, семья не разорилась и даже близко не стояла к подобному бедствию. Домовой не зарывался, он честно брал то десяточку, то двадцатку – ну, не свыше полтинника, но зато исправно, не пропуская ни дня. Звали, конечно, батюшек и мамушек; некий лозоносец пообещал квартире скорый распад на молекулы, но денежки капали. Митя богател.

В одну прекрасную ночь он проснулся от того, что кто-то легонько трогал его за плечо. Митя приподнялся на локте и увидел, что в изголовье стоит с насупленным лицом дедушка ростом сантиметров в пятьдесят, с белой бородой и в тельняшке до полу.

– Отдай веревочку, – потребовал старичок.

Митя зажмурил глаза, перекатился на другой бок и натянул на голову одеяло.

– Отдай веревочку, – пробухтело над самым его ухом. Цепкая ручонка схватила край одеяла и оголила Митю полностью. – Отдай, тебе сказано.

– Зачем она вам, – пискнул Митя, не пытаясь даже выяснить, с кем же таким он ведет разговор. Он не успел выйти из возраста, в котором верят всему увиденному и услышанному.

– Нужна, – ответил дедушка упрямо.

– Зачем нужна?

– Нужна, и все. Не твоего ума дела, – дедушка сердился все пуще и пуще. – Твоими монетками да бумажками не удавишься!

Митя, забившись в угол кровати, не сводил с него глаз. Уголки его губ быстро подрагивали.

– Так вам веревочка удавиться нужна? – спросил он шепотом.

– Удавиться. Привалишься спиной, подсунешь голову, потянешься к свету – хр-ррр!… – Старичок, вспоминая доброе, огладил бороду, заулыбался.

– А..а дальше?

– Экий дурной! Дальше – снова живу, понял?

– Так, – Митя стиснул кулаки, решая, звать ли на помощь.

– Не зови, – посоветовал дедуля. – Ты же спишь. Давай веревочку.

– Веревочку… так вон, в шкафу… их там много! Возьми, сколько хочешь!

Старик в исступлении плюнул, растер лаптем дымящийся плевок.

– Хитер ты, а глуп. Мне та, та веревочка нужна! Какая была! У меня с ней хрящи горловые сроднились.

– Но… дедушка, ту веревочку я сжег. На плите. Извините меня, пожалуйста. Я не нарочно. Вы бы мне раньше сказали…

Седая борода дедули сама собой распалась надвое, отчего дохнул наевшийся праха рот.

– Твоя забота, отродье. Буду прятать. Покуда не отыщешь, буду прятать.

– Так сгорела же…

Но старичок пропал. Мите хотелось зайти на кухню, попить воды, но он не мог пошевелиться – так и просидел, не шелохнувшись и глядя перед собой, до самого рассвета. И дальше сидел: с петухами в его семье не вставали.

Утром же выяснилось, что бабушка куда-то ушла. Приперла ивовым прутиком входную дверь, замок не защелкнула, и ушла – в чем была, в ночной рубахе, латаной-перелатаной. Потом семье объясняли, что у слишком старых людей такое случается и называется дромоманией, склонностью к бродяжничеству. Походит, поищет в лесах травки, покушает грибков с черникой – глядишь, и вернется. Но в розыск, раз такое дело, заявили. А в розыске, естественно, выслушали.

– Наверно, наша бабушка была колдунья, – серьезно шепнула Мите Каринка. – Смотри: ушла – и больше ничего не пропадает.

– Да ну тебя, – огрызнулся Митя, думая про себя, что в словах сестренки что-то есть. Бабушка, судя по всему, притягивала к дому всякие неприятные вещи. Они словно чувствовали в ней нечто родственное.

Каринка надулась.

– Тогда давай в прятки играть, – сказала она строго. – А то я папочке скажу, что ты со мной грубо разговариваешь.

Митя закатил глаза и глубоко вздохнул. Бог с ней, как-никак – старший брат, да и от невеселых мыслей отвлечемся.

– Чур, я первая! – завизжала Карина. – Не подглядывай!

– Добро, – кивнул Митя солидно. Как будто он не знал, где искать.

Он вышел в прихожую, уткнулся в стену и начал отсчет:

– Десять… девять…

– Так нечестно, – послышался из комнаты голос. – Я не успею. Давай с тридцати.

– Тридцать… – послушно забубнил Митя. – Двадцать девять… двадцать восемь… двадцать семь… – Считая, он прислушивался к стихающему шебуршанию.

– Готово! – донесся голос Каринки на тринадцати.

– Раз-два-три-четыре-пять, я иду искать, кто не спрятался – я не виноват, – выдал Митя скороговорку и отправился на поиски.

«В шкаф залезла, – подумал он сходу. – Вон, сопит оттуда. Ну, ладно, помурыжим».

– Та-ак, – изрек он вслух. – Под столом ее нет. Удивительно. И под диваном нет. Невероятно. И за занавесками – просто сказка! Куда же она подевалась? А-а-а!

И он торжественно распахнул дверцы шкафа. В шкафу Каринки тоже не было. Ни в ванной. Ни в уборной. Ни на балконе. Ни под пледом. Нигде.

Не было смысла выходить на лестницу – Каринка не умела отпирать сложный замок. Окна закрыты наглухо. Пусто.

Нет, кто-то идет, в дверном замке провернулся ключ. Митя рванулся в прихожую, где встретил маму, нагруженную пакетами, истошным воплем:

– Мама! Мама! Каринка куда-то пропала!

– Как это пропала? – та, отдуваясь, положила ношу на столик.

– Мы в прятки играли! И она куда-то залезла! И молчит! Я зову, а она не отвечает! Она обычно всегда отвечает, не выдерживает!

– Успокойся, – мама быстро прошла в гостиную, огляделась. – Карина, вылезай!

Не дождавшись ответа, она повернулась к Мите:

– А что – у папы ты спросить не мог? Почему такая паника?

– У папы? У какого папы?

– У твоего!.. Он сегодня выходной, спит без задних ног в спальне.

Митя попятился.

– В спальне папы нет.

– Как это – нет? Полчаса назад храпел, как сорок паровозов, и здрасте – нет!

Мама распахнула дверь в спальню и на пороге остановилась при виде аккуратно застеленной кровати и очков, лежавших на тумбочке в изголовье.

– Черт знает, что такое, – пробормотала она. – Погоди, в туалет схожу, а то не выдержу. А после разберемся.

Она заперлась на задвижку, зашуршала бумагой. Зашумела вода.

Митя без дела и мыслей слонялся из комнаты в комнату. Часы пробили полдень. Он прислушался: вода слилась вторично, потом еще.

– Мам, ну вылезай ты, наконец! – взмолился он жалобно.

Вода продолжала шуметь остаточным шумом.

– Мама! – позвал Митя.

Ему ответила мертвая тишина. Он взглянул на столик, заваленный продуктами и газетами.

– Мама!! – заорал он, приседая на корточки и тут же опрокидываясь на пол. Ни звука, ни шороха. Ушла? Ключи на столике, там же, среди сумок.

– Слышишь? – прошелестело у него над ухом.

Он кивнул, не оборачиваясь, пуская слюну. Издалека долетали дикие, исступленные вопли.

– Им там ох как несладко, – сказал ночной голос. – Понимаешь? Там очень жарко. Неслыханно жарко. Но там же веревочка! Огонь к огню. Ведь ты ее сжег. И все они ищут веревочку. Она горит, они ищут, и будут искать, пока не найдут. И им будет гораздо, несравнимо жарче, чем какой-то веревочке.

– Так выпусти их, она все равно сгорела, – отозвался Митя почти неслышно.

– Ну, нет, чем больше людей участвует в поисках, тем скорее найдут. Да что ты сидишь! Пошли! Ведь жег-то ты! Ты спалил! На тебя вся надежда! Давай, утри сопли, и отправляйся со мной… С тобой-то мы их быстро вызволим… Ты у нас голова… наша опора… Сейчас прямо и найдем… Давай, паря, вставай-ка, тебя ищут и ждут… Даже потеха: он их – здесь, а они его – там! Рукавицы искали, а те – за поясом. Шевелись, шевелись, поторапливайся!

© июнь 2000

Манна

– Жри, – приказал человек.

Его сын, подросток лет четырнадцати, молчал и упирался, но отец крепко удерживал его за меховой воротник.

– Жри, дома пусто, – настойчиво повторил отец. Перчаток на нем не было, и пальцы побагровели от холода.

Манна выпала ночью. По виду она ничем не отличалась от снега, и все горожане были рады ему после теплой, дождливой зимы, давно не редкостной в исконно северных краях. На кухнях исступленно и безграмотно шептали про Гольфстрим.

Но манна жгла, словно лава, побелевшая от ярости зимней обманчивой белизной. Ударил мороз, но она не давала тепла.

Стоило поднести к ней ладони, она не грела.

– Ешь, – отец толкнул сына-подростка, и тот едва не упал на колени – его шаровары, случись такое, сейчас бы обуглились.

Оба теснились на тротуаре, на крышке люка, откуда валил пар, перед которым были бессильны и снег, и то, что его заменило. Добирались скачками, по доскам и битому кирпичу. Крыши домов дымились, но дома стоял волчий холод. Царила дикая стужа, и плавились полозья кем-то брошенных санок, пылала горка, а неосторожные, забытые варежки разгорались беспомощными факелами.

Казалось, что жгли на потеху, как некогда поджигали пингвинов их первые открыватели. Периодически шел редкий дождь из жаб, которые мгновенно замерзали хоть и в шекспировских объятиях, зато в арабских сексуальных позах.

Отец нагнулся, достал из сумки черпак и термос, украшенный китайскими поднебесными павлинами. Павлины сидели молча и равнодушно рассматривали друг друга. Он принялся, орудуя черпаком и черенком попеременно, набивать термос неподатливой манной.

– Мамуля голодная, – приговаривал он, сдувая с черенка крупицы манны. – И на саночках не свезешь хоронить – кремируется… Где мамуля, где саночки – шут его разберет…

В окнах маячили редкие перепуганные лица, но отцу было все равно.

Он старался не смотреть на обугленных птиц, собак и кошек, еще дотлевавших на детской площадке. С помойки тянуло смрадом.

– Богом тебя заклинаю – ешь! – взмолился отец. – Смотри – я же ем.

Он пригубил из черпака.

– Прямо с земли? – спросил его сын, чуть успокоенный.

– Да, прямо с земли.

Подросток, не отрываясь, взирал на догорающие автомобили и железные качели, раскаленные добела. Деревянные сиденья превратились в уголья. На месте игрушечных пластмассовых ведер, накануне забытых по странной коллективной забывчивости, образовались разноцветные пятна, издававшие резкий химический запах.

Небо было чистое и солнечное. Высоко-высоко петляла хвостатая искорка-звездочка – реактивный самолет.

Свирепствовала сирена, гудела сотня гудков.

– Ешь, – рассвирепел отец, отказываясь от домашнего, наполовину бранного, наполовину шутливого «жри», и сын сообразил, что еще немного – и тот толкнет его лицом в искрящийся снег, отражающий жадное зимнее солнце.

Он принял черпак и начал есть.

– Сладко, – заметил он мрачно и недоверчиво. У него был переходный возраст, и он всегда ходил мрачный, покрытый прыщами. И постоянно перечил, имея особое мнение по каждому поводу.

– Нормально, – не удержался он от похвалы. – Но соли маловато. На манную кашу похоже.

Отец завинчивал термос. Он подбросил его в руке, испытывая на вес.

– Обувь береги, когда тронемся. Она горит, не напасешься, – предупредил он сына, скашивая глаза на собственные, слегка оплавленные ботинки.

…Через четыре же ночи случилась пурга, предрассветная.

© февраль 2005

Дырявый товарищ

Зодиакальные Раки питают слабость к старым вещам.

Когда мне было шесть лет, я еще не успел осознать себя зодиакальным Раком, и новые вещи мне тоже нравились. Не всякие, конечно. Однажды мне подарили новое одеяло, на которое мне, желавшему чего-то другого нового, было глубоко наплевать, и бабушка сильно обиделась, что не сделало чести ее рассудку. Совсем иначе вышло, когда отцу купили новый письменный Стол, который, по сумме трех измерений, будет писаться с заглавной буквы, а мне отдали его прежний, для него старый, но для меня – новый. Потому что раньше у меня вообще не было никакого стола. Его перенесли в гостиную, совершенно пустой, с покрытием из кожного заменителя, без стекла, и мама положила на него какую-то толстую книгу – по-моему, словарь или том Марка Твена. Я молча подошел и переложил сей предмет на другой стол, обеденный. Как будто походя, случайным движением, «прихватил», освобождая поверхность. Будь я животным, оставил бы метку и застолбил место.

– Ну, парень, нельзя же быть таким жадным, – сказал отец, и я не помню, что сделал – вернул ли фолиант на место или оставил перемещенным.

Я не припомню и того, чем заполнял этот стол – ни вещей, ни идей.

Зато по достоинству оценил Пространство под столом, квадратную пещеру с перекладиной. Та перекладина располагалась так, что на ней не повеситься, она предназначалась для коротеньких ног, и это мое нынешнее лезет в минувшее со своим прикладным пониманием перекладин и балок. Я забирался под стол прятаться. О чем я там думал, неизвестно. Мне было мало открытой пещеры; я выпросил тряпку и кнопками пришпилил ее к полированной кромке – завесил первобытное пространство, как шкурой. Конечно, то был аналог потайных уголков моего подсознания, но там находились настолько сложные вещи, что я просто не мог их воспроизвести под столом, и тайное оставалось непроявленным и нематериализованным. Там не было ни единой игрушки.

Порывшись в темном углу души, я не задерживался и быстро вылезал. Бывало, я умилял этим кого-то; бывало, что нет. Играет себе ребенок – и слава богу.

Передняя кромка по сей день осталась дырявой; их там десятки, сотни кнопочных дырок.

С годами стол заполнился и переполнился, готовый лопнуть от несварения желудка.

Меня постоянно терзали да мучили: прибери – да сейчас, я уже разбежался, уже прибираю. В древнем дядюшкином радиоприемнике, что маялся в углу стола под кипой конспектов, среди радиоламп хранился моточек бинта, пропитанного маковым соком.

Стерилизатор в тряпице, упрятанный в дутую папку с бумагами.

В каждом ящике, за книгами, тетрадями и, стыдно выговорить, рукописями – порожняя посуда из-под зелена вина.

Однажды ее нашли всю сразу и демонстративно выставили на обеденный стол, чтобы я устыдился, но я устыдился гораздо меньше, чем в день, когда перекладывал туда мамину книгу.

Стол был забит моим Я, но под столом, как и в детстве, царила полная пустота. Мутные памятные миры не расставались с секретами.

Я обращался со столом, как со всякой заурядной вещью. Случалось ему наподдать, случалось расколотить настольное стекло, залить, засыпать пеплом, оцарапать.

Дырявая кромка, словно источенная жучком, таращилась на меня безропотно, не побуждая к пряткам. Перекладина постоянно мешала, и я машинально пинал ее, когда принуждался сидеть за столом и писать скучные ереси.

Женившись, я переехал, а стол остался.

В начале девяностых, когда меня соблазнили постом заведующего при целом табуне вспомогательных лошадок, да еще в частном, да в придачу курортном отделении, я мигом вообразил себя в отдельном кабинете с телефоном. Как я начальствую там за столом. Однако у жулика, который создавал эти райские кущи ради мелкой наживы, подходящего стола не нашлось, и он сам разводил передо мною руками, негодуя:

– Как! У Заведующего должен быть стол!…

Было ясно, что стол для Заведующего не возьмешь из столовой, не уведешь из палаты: принципиально возможно, но несолидно. Стол должен был отличаться.

Недолго думая, я предложил друга детства. У Драгунского есть рассказ с таким же названием: «Друг детства», где главному герою предложили воспользоваться старым медведем, как боксерской грушей. И тот не воспользовался, что-то его удержало. Меня же ничто не держало; для шефа-мошенника сгонять из Курорта в Питер было дело плевым, и мы, как воры, поднялись на пятый этаж моего старого дома, к родителям – отца к тому времени уже не было, и мама предлагала, по-моему, его Стол, но я выбрал свой, дырявый, благо он был и меньше, и легче отцовского мастодонта. И соответствовал.

Под ним уже что-то клубилось, лишь мне понятное и видное.

К столу приставили облезлое кресло, и я мгновенно пожалел о своей затее.

Через полгода отделение приказало долго жить, и я убрался оттуда, несолоно хлебавши, оставив все, забрав разве некоторые бумаги.

И вот, как сегодня помню, наступил месяц май; наступил и почти завершился. Карьера предприимчивого господина в халате рухнула, меня пару раз откачали после запоев, навеянных общей бесперспективностью. Повсюду разгуливали обезьяны в малиновых и вишневых пиджаках, и пиджаки хозяйничали по праву сукна и расцветки. Хозяева отделения готовились к отъезду в Чикаго, и я много раз, надоедая, звонил им, выпрашивая стол, за которым чего только не было, когда я дежурил – хуже того, я даже смел, попивая из простецкого стакана, объяснять разным змеям и тварям происхождение дырок, и веселился над вещами, которых не вернуть. Подобная откровенность, думалось мне, располагает и трогает. Я чуть отъезжал в руководящем кресле и медленно, гипнотически постукивал ботинком по перекладине.

Вдруг я надумал спасать стол.

Договорился с тестем, что был на колесах с прицепом, примчался в Курорт.

Отделение уже полностью утратило недавний облик, вливаясь в опасную, изнутри отвратительную структуру местного санатория. Стандартная уборщица, наполовину робот, пылесосила незнакомую ковровую дорожку.

Дверь в кабинет болталась распахнутой; табличку я снял, когда бежал, и до сих пор храню как забавную реликвию. Письменный стол стоял на лестничной клетке в окружении незнакомых уродов: полустолов-полупарт, безмолвный и готовый к неизбежной инвентаризации. Я живо представил белый пятизначный номер у него на боку.

Мы подхватили стол, поставили в прицеп и понеслись по Приморскому шоссе – подальше от Дахау, где старым товарищам выставляют клеймо.

Минут через десять тесть глянул в зеркальце и рявкнул:

– Стой!…

Оказалось, что стол распахнулся. Из его ящиков, которые, как языки, наполовину вывалились, выпархивали, разлетаясь по дороге, псевдобольничные документы, проштампованная липа, фиолетовая дрянь с печатями, копирка, памятки, кроссворды, инструкции… Возвращаясь к своим, стол поспешно выблевывал чужое.

Теперь он в полном и безраздельном владении дочки.

Он снова – Пещера.

И дочка, как полагается женщине, относится к обустройству жилища с большей ответственностью, чем это делал я, аника-воин. Ни проколов, ни дырок; вход в пещеру завешен меховыми изделиями, подоткнутыми под стекло. Под столом – целый мир, где нет ничего лишнего и ненужного: оно лишь кажется таким непосвященному. Там есть даже свечка, и дочка зажигает ее, когда я сажусь ей читать про мушкетеров и кардиналов. Осмелимся назвать очагом.

А у меня стоит Стол.

Под ним нет перекладины, но и не пусто. Под ним – процессор; в корпусе – жесткий диск, а на диске – многое, о чем я не должен был рассказывать, но давным-давно рассказал. Там, наконец, сгущаются и материализуются Тени. Их у меня две. Первая, обычная, – слева. Вторая – в ногах.

© февраль 2005