Читать книгу "Новые приключения Конька-Горбунка. Сказка для всех возрастов"

– Я – и преступник! Я! Вась!? …Ты чего смеешься?!

А как не рассмеяться было! Глянул Василий на Садко – а платье-то женское! Ну и умора! Еще и шляпу, шляпу с вуалькой нацепил!

Василию больше повезло – ему монашеский плащ с капюшоном достался. Горбунок гусли тряпицей обертывает и оценивающе смотрит на Садко.

– Шляпу поправь. Порядок… За мной!

Вот идет наша троица по улицам новгородским, проходит на площадь, где раньше ярмарка стояла.

Что такое…

Испокон веков на площади этой были лотки да прилавки! А теперь лотки ломаются, заграничные «бутики» строятся, пилы работают, молотки стучат! Приказчики все – иностранцы, у всех – свистки на шее! Чуть закопошился мужик – приказчики тут же в свист, да в крик. На всех языках команды звучат. А смысл тех команд и без переводов ясен:

– Быстро, быстро!

Торопятся под нажимом мужики новгородские: пилят, рубят, сколачивают…

Василий из-под капюшона монашеского на сие смотрит, желваки на скулах ходят.

– Это что ж за произвол?!

Вот нищий воришка, тот самый, что раньше слепым притворялся, хочет стащить крендель немецкий, но раздается свист и на протянутую руку тут же наручник – щелк!

Подходят Василий, Садко и Горбунок к палатам княжеским…

А в это время на крыльце княжьем иностранные торговые посольства топчутся, а у крыльца – народ новгородский морем волнуется.

И вот выходит из палат Лука. Мать честная! Весь в золоте и парче, сверкает так, что глазам больно! За Лукой скромно семенит Фома, рядом француз вышагивает.

При появлении Луки иностранцы подобострастно хлопают. Лука доволен, жестом овации, значит, останавливает.

– Благодарю, благодарю… Ну, что ж, народ. Обещание свое я выполнил: Кощея погубил. Не уберег только Васю, племянника дорогого, от злодейской руки. Но пусть сунется сюда этот Садко! Скрутим в бараний рог, и – в подвалы. Лет на триста! Да и, честно сказать, какой бы из Васильюшки князь? Тут другого ума человек нужен, – и Лука Фоме подмигивает, – Так или не так, братец?

– Так, братец, так!

Лука вновь к толпе речь обращает:

– Новгородцы! Чего ж не веселы? Золота нынче в княжеских закромах больше, чем пшеницы на полях!

Загудела толпа недовольно:

– То-то и оно!

– Золото-то у тебя, а мы бедствуем.

– Ты скажи, почто русская торговля встала, а импортная настала?

Толпу клюкой дряхлая старушка раздвигает.

– Где же радость новгородская? Со времен Ивана-дурака была наша, а теперича чья? – старушка на Луку перстом указывает, – Ваша?!

Лука ничуть не смутился, только рожей слегка скривился.

– Вечно вы недовольны! Торговли нет, говорите? Мастерские не работают? Так отдыхайте! Ну, не знаю, играйте в игры народные, будьте беззаботны. Я вот в море-окияне островитян видал. Так у них окромя набедренных повязок – ничего. А веселятся, как дети малые!

Вновь Лука к Фоме наклоняется да тихонько спрашивает:

– Братец. А чем наш народ обычно занят, когда он ничем не занят?

– Бунтом, братец, – Фома отвечает.

Почесал Лука репу: бунт – это нехорошо…

– Ну, тогда пусть работают, – и пальчиком с перстнями на иностранцев указывает, – Вот у них. Так я говорю или не так?

– Так, так! – закивали иностранцы.

Лука подбодрился, и снова к народу обратился.

– Новгородцы! Зато теперь у нас – куда ни плюнь, отличные товары – заграничные. И никакого дефициту. Золота-то в Новгороде со времен Ивана-дурака всегда было навалом, согласен. А вот, – и он толпе пальчиком сердито погрозил, – культуры – никакой! Эх, сограждане. А зачем я вас, собственно, позвал. Надумал я жениться. И невесту выбрал. Любава, душа моя, выдь к подданным-то, не стесняйся.

И вот из-за спины Луки предстает пред народом Любава. На ней туфли импортные, шляпа крутая, платье заморское, шлейф Чернавка держит.

– Любава?! – вскрикнул Садко.

Чернавка чутким ухом голос его уловила, голову на толпу вскинула, глазами – ищет! Узнала в толпе, вспыхнула! Ох, милая…

И вновь еле удержал Вася друга – тот вперед, к крыльцу, на котором Любава стоит, выскочить порывается.

– Тише, тише, Садко! Выждать надо, обмозговать!

А Лука бороду поглаживает, да речь продолжает:

– А в честь нашей, значит, с Любавой помолвки сегодня вечером объявляю народное гулянье… для избранных. В только что построенном… эээ…

Запамятовал Лука слово иностранное, к французу наклоняется.

– Каба-ре. Каба-ре, – шепчет француз.

– В только что построенном каба-ке, – говорит Лука, – Ну, народ? Вопросы есть? Нет? Так расходитесь, не топчите тут. Идите, идите…

Народ, понурясь, расходится.

Как вдруг дряхлая старушка Горбунка замечает! Приглядывается, прищуривается: ну точно – он! Грива шелковистая, бока тугие, копытца звонкие, глаза лучистые!

– Конек-Горбунок! – кричит старушка, – Родимый! Вернулся!

Лука уж в палаты княжьи входил, да на крик развернулся, затрясся весь, полы кафтана подхватил – сам ловить-бежать готов!

– Где?! Стража! Взять его!

Подкинул Василий Горбунка на плечи, Садко за руку схватил – и ну бежать! По улочкам-закоулочкам выскочили на ярмарочную площадь, на ходу ломая строительные леса, перескакивая через ящики с товаром, опрокидывая все подряд. За ними – дружинники с пиками:

– Держи его! Лови его!

Но народ сторонится, в поимке не участвует.

Пробежали площадь, улица на развилку: одна направо ведет, другая налево. Что делать? Побежали налево, к стенке прижались, стоят, тяжело дышат.

А тут дружинники на развилку выскакивают, туда-сюда смотрят, растерялись. И будто из-под ног у них старушка та древняя вырастает.

– Мать! Куды побегли?

– А туды! – старушка направо показывает, а глазами косится на Васю-то, что за левым углом замер.

Рванули дружинники направо.

Вася отмер. Хотел старушке челом бить, да та уж и пропала.

И вот сумерки сгустились, вечер настал. Сидят наши герои на бережку Волхов-реки. Садко на высоком валу печальную мелодию на гуслях играет. А поодаль – Василий и Горбунок в воду по камешку бросают.

– Я б их, конечно, одной левой раскидал, – тоскует Василий, – Но как?! Свои же, новгородцы…

– И не говори! – поддакивает конек.

– Да и кто поверит, чтоб родной дядька – нож в спину…

– Это точно! – поддакивает конек.

– Потерял я Новгород. А Садко – Любаву…

Уронил Вася голову кудрявую на руки, загоревал…

– А ну, отставить, рядовой! – вскочил тут на ноги Горбунок и копытцем о камень так стукнул, что искры полетели.

– Команданте, я, что, не прав? – удивился Василий.

– Да прав ты, прав. Но не совсем, – говорит Горбунок, а сам в воду по брюхо заходит и вдруг такой свист издает – хоть уши закладывай! – Эй, царь! Хорош таиться!

Садко игру прекращает, Василий на ноги вскакивает.

И тут из воды морской Царь выныривает.

– Да я, это, мимо проплывал, дай, думаю, послушаю…

– Подслушивал! – укоряет конек.

– Не указывай мне! Все ж я царь морской, а не блоха водяная, – вздохнул тот кротко, и у Садко спрашивает, – Переговоры?

– Переговоры! – ответил за Садко Горбунок.

Как и обещал Лука, открылось тем вечером в Новгороде заведение иностранное: «ка-ба-ре» называется. Но кто попало, туда не вхож. Только свои: знать да иностранцы. «Кто попало» – те под окнами глазеют да дивятся: до того чудным манером теперь власть развлекается – аж оторопь берет!

И, право – есть, от чего. Внутри – подмостки построили, а на подмостки те бабу черную, губастую выпустили, говорят, с Африки откуда-то привезенная. И поет та баба песни чудные, только «о», да «у», ни слова не поймешь. По-ихнему, «блюз» называется.

У подмостков столы наставлены, за ними – иностранцы сидят, а на самом видном месте – Лука и Любава.

Француз их обслуживает, вино подливает да языкам, значит, учит.

– Гарсон, – говорит Луке француз, – Гар-сон! – и тут же к Любаве наклоняется, – Эмансипация! Эман-сипа…

– Газон, – повторяет Лука.

– Эва… пчхи!

– Но, но, но! – останавливает француз, и снова учит, – Гар-сон. Эманси-пация!

Терпения ему.

Вот так вечер и тянется. На подмостках – блюз, за столиками – наука. Все культурно.

И вдруг посреди всея этого благолепия дверь с шумом распахивается! И входят, горсть монет золотых охраннику бросив, разодетый как принц заморский – Садко и вроде как монах-капуцин здоровенный, на голове капюшон.

– Эй, человек! – кричит Садко французу, да за свободный столик вместе с монахом усаживается.

Они-то сели, а остальные – повскакивали. Лука аж вином подавился!

– Это кто?! Садко?! Взять его! Взять…

Тут Василий плащ скидывает, из-под плаща Горбунок выскакивает.

– Не ожидал? – говорит богатырь Луке.

У Луки рука затряслась, глаз заслезился. Но уж так увертлив был Лука, что его на один испуг не возьмешь!

– А… вы кто? – говорит он племяннику, и тут же всем, значит, присутствующим оглашает, – Очень похож. Эх, Васенька… – и охране знак делает, – Стража! И этого тоже – взять. Самозванец.

Охранники Васю со всех сторон обступают, из ножен мечи вынимают, копья на него целят. Только раз уж с Кощеем наш герой справился – кучку стражников ему ничего не стоит повалить. Легко он вояк обезоруживает, копья о колено ломает.

– Говори, Садко!

А Садко с Любавы глаз не сводит, взгляд свой насытить не может, горло для слов пересохло. Ах, как же она хороша!

– Говори!

Садко рядом с Любавой встал, шапку с головы снял, в руке мнет.

– Любава. Выйдешь за меня?

Любава бровь выгибает, Садко с головы до ног окидывает. А что? Хорош! И одет, как с картинки! Сапожки красные, кафтан синий, шапка куницей подбитая!

Крякнул Лука в кулак, да и давай на Любаве богатое золотое украшение поправлять.

– За нищего-то?! За гусляра?! Всего-то одежей на большой дороге разживился! Поди, ограбил кого! Стража!

Тю…

Любава на Садко ухмыляется и к Луке отворачивается. Садко с горя роняет голову на грудь.

Горбунок подскакивает.

– Ты чего?! Забыл, как сговаривались?!

Кидает тут Садко свою шапку на пол.

– Бьюсь об заклад за честной Новгород, что завтра от утра до полудня скуплю все товары, худые и добрые, без счету! Готов заложить свою голову, если ты, Лука, супротив ставишь радость новгородскую!

Любава снова с интересом на Садко смотрит.

А тут и Василий рядом встает.

– И я свою голову ставлю! Все – свидетели!

Лука такому повороту рад! Ох, и дурни, думает! Со стула вскочил так, что и стул опрокинул. И – тоже шапку с себя долой, шмяк ее на пол!

– Согласен! – кричит.

Спалось ли кому в ту ночь в славном Новгороде, не знаю, не ведаю. А только чуть рассвет забрезжил – собрались на берегу Волхов-реки иностранцы, горами разложили товары, посмеиваются. Новгородское купечество тоже выставилось. И мелкий людишко свою залежь подгреб. Так что весь берег Волхова, сколько глазу видать, оказался добром разным покрыт.

Лука в золотом кресле развалился, довольнешенек. За плечом его – Фома топчется. Рядом – Любава на стульчике бархатном томно сидит, и Чернавка за ней опахалом машет.

Садко, Василий и Горбунок у лодки – ждут, когда солнце над рекой встанет.

– Эй, гусляр, что это ты удумал, какую рухлядь там выловить хочешь? Шею-то поутру намылить не забыл? – веселится Лука, – И тебя, самозванец, на той же перекладине вздернем!

Вот солнце из воды вышло, да по небу вверх покатилось.

Тут же Садко с Василием в лодку садятся, от берега отплывают, сеть закидывают.

Сеть в реке полощется. Волхов рябью покрыт, тишь такая, что комара услышишь.

Ждут.

Но ничего не происходит. Пустая сеть.

На берегу – сотни лодок, новгородцы маются.

– Эй, Садко, соглашайся ко мне – скоморохом! Может, и помилую… – резвится Лука.

Любава с Лукой смеется, тот на ней браслеты золотые поправляет.

Садко от такой картины совсем тошно. А солнце еще выше лезет, припекать начинает.

– Довольно народ честной потешать! – кричит с берега Лука, – Не видать тебе радости новгородской, как своих ушей! Тащи сеть!

А сеть-то пустая!

Смотрят друг на друга Садко с Василием. Делать нечего, коль зарок дан – придется с жизнью прощаться.

Вздохнули, перекрестясь, разом сеть потянули…

И вдруг – вот чудо-то – сеть мигом тяжелеет: в нее стая зашла, в воде засверкала, будто второе солнце!

– Тяни!

Поднатужились Василий и Садко, да и вытянули полную сеть златоперой рыбы.

– Эге-гей, Садко!

Не помня себя от радости, Садко и Василий к берегу причаливают. Новгородцы склонились над лодкой.

– Ах…

Лодка до краев полна золотых монет!

– Золото?

Расталкивает толпу клюкой древняя старушка, берет монету, пробует на зуб.

– Золото!

– Айда, ребятушки, за новым уловом!

Тут же новгородцы лодки свои в воду толкают, на середину реки отплывают, сети закидывают. Никто не обижен – у всех в сетях золото бьется!

Как и было обещано, скупил в тот день Садко весь товар. Без устали причаливали к берегу лодки, полные золотых монет. И когда последний товар был взят, деньги и на треть не ушли!

Нет, врешь, торгуй, заграница, до последних портков!

Снял Василий с француза кафтан да штаны, взамен горсть монет бросает.

– И это беру!

Ради такой невиданной торговли тут же все иностранцы сами с себя одежу поскидывали.

– И нашу купи, и нашу!

Новгородские мужики импортные портки натягивают, над размером да фасоном посмеиваются.

– Есть еще товары? Нет? – спрашивает Садко.

– Ничего не осталось, все продано! – слышится со всех сторон.

– Что ж, Лука, выиграл я заклад!

С Лукой тут чуть падучая не приключилась! И бежать – не сбежишь, и отдать – до слез жалко! Фома к Луке – прыг! Пз-за пазухи у него золотое перо Жар-птицы вытаскивает.

– Ах!

Вспыхнуло перышко чистым светом, новгородцы обомлели.

Фома перышко Садко протягивает, улыбается подобострастно.

– Возьми, и властвуй над нами!

Взял Садко перо, полюбовался им, над головой поднял:

– Господин Великий Новгород! Ты победил! Но князь у тебя один – богатырь Василий Буслаевич!

– Ура! – закричали новгородцы и стали вверх шапки кидать…

Загудели колокола, зазвучали песни. Так радость вернулась в Новгород, а законный наследник – на престол княжеский.

– А с этими – что делать будешь? – спрашивает Садко у Василия про иностранцев.

Те стоят в подштанниках у гор золотых монет, да на ветру дрогнут.

– Отпущу до дому с миром. А с дядьями пусть Горбунок разбирается.

– Что ж, братцы-тунеядцы, жду на конюшне, – говорит Луке и Фоме Горбунок, – И зовите меня отныне команданте!

Глянь-ка! Заприметил Садко кого-то в веселой толпе.

– Ну, я пошел, – говорит.

Василий и Горбунок переглядываются: что ж, дело молодое…

А Садко идет, улыбается – навстречу ему как пава Любава плывет, косу теребит, ожерелья богатые поправляет. Только мимо Любавы проходит Садко…

Красавица оторопела, бровь удивленно выгнула, оглядывается. И видит, что берет Садко за руки Чернавку…

Осерчала Любава, лицо злобой скривилось – мигом вся красота сошла! Вот уж истинно: не все – золото, что блестит.

ЭПИЛОГ

С того дня наладилась на земле новгородской новая жизнь. Василий оделся по форме: вон он, на крыльце палат княжьих стоит, на плечах красный кафтан, на голове княжья шапка с каменьями да соболями, на боку меч-кладенец.

Весь Новгород ликует, князя молодого хлеб-соль встречает:

– Будь здрав, князь Василий Буслаевич!

А иностранцев на корабль посадили да по домам отправили: в добрый, значит, путь. Корабль тяжело нагружен, на палубе – горы монет золотых, что на берегу Волхов-реки наторгованы.

Да вот только незадача вышла. Как только солнце красное село, золото на палубе «ожило», и все монеты в златоперую рыбу обратно превратились да в воду и попрыгали.

– Кошмар!!!

Вот так Царь морской иностранных торгашей из сапог в лапти обул!

А на что же Царь за златоперую рыбу с Садко сговорился?

Сейчас узнаем…

Вечереет. Где ж Садко-песенник?

Да вот он – сидит на большом валуне у Волхов-реки, играет на гусельках, а рядышком Чернавка косу плетет, улыбается.

Хорошо!

Стемнело уж, пора и баиньки. Садко игру окончил.

– Ну, прощай, что ли?

Морской царь из воды выныривает и трезубцем Садко машет.

– Не прощай, а до завтра, Садко! Уговор дороже денег! – с тем и в воду ныряет.

Что ж, до завтра – так до завтра…

А как же Лука и Фома, неужто, опять при Васе свои каверзы строят?

Тихо! Спит Новгород! Ночь.

Тихонечко на конюшню пройдем, да у Горбунка спросим.

Вот двор конюший, вот поилки, вот кормушки, вот конюх спящий. Осторожно открываем дверь, чтоб коней породистых не разбудить…

Ба! Что мы видим!

Конюшня освещена как днем, да только свет не от фонарей – а от золотого пера Жар-птицы в гриве Горбунка! Кони и пони не спят – обступили конька, слушают – уши развесили. Давайте-ка протиснемся поближе!

Да пустите же, пустите! Вот, кони!

Добрались! Ох, и Горбунок! Холеней Любавы стал! Лежит, развалившись на ковре-самолете, да байки рассказывает:

– И пришлось мне брать меч-кладенец в свои руки, то бишь, копыта, и спасать… Минуточку!

Тут Горбунок хвостом по сусалам Луки и Фомы бьет – дядья прикорнули у него в ногах на коврике, глазки сомкнули, посапывают…

– Подъем! Чего развялились?! – командует конек, – Встать!

Лука и Фома вскакивают, по струнке тянутся.

– Есть – встать, команданте!

– Так, добро… – говорит конек, – А ну-ка, Лука, подь.

Лука шажочек делает, в руке – скребок.

– Почеши-ка мне вон то копыто.

Лука чешет копыто, Горбунок от удовольствия ржет – все ж, как ни крути, а он тоже конь, хоть и ростом не вышел.

– Ага, ага… Ой, щекотно! – и опять – за байки, кони снова уши навострили, – Вы не поверите, как я этим самым копытом Кощею заехал! Фома, подтверди!

Фома кивает.

Горбунок рассказ продолжает, да головой в азарте машет… Махнет – и от пера Жар-птицы на солому золотые падают. Да кому ни тут нужны, в конюшне-то!

А что ж на острове кощеевом посреди моря-окияна? Поди, бурьян-травой зарос?

Глянем…

Ночь уж совсем сгустилась. На острове тьма, хоть глаз выколи. Если б не блестящий фонтан с живой водой, ничего бы нам тут не разглядеть. А фонтан все бьет, бьет…

Что я вижу?!

Вороны складывает кости Кощея в скелет, путаются, друг на друга каркают. Кости переползают, пытаясь собраться в целое…

Ох, как бы эти кости заново не ожили! А то придется новую сказку сочинять…

КОНЕЦ