Читать книгу "Томас Вулф и Алина Бернштейн – письма"

Среда, 22 сентября 1926 года

Моя дорогая,

С тех пор как я приехал в Брюссель, я не вел переписку. Однако я несколько раз писала тебе, и после возвращения в Англию я напишу лучше. Я нахожусь в этом очень веселом городе уже десять дней, и больше недели я не говорил на своем родном языке, не общался ни с кем из своей нации. Мои разговоры почти со всеми были безличными, месяц покупок и платежей. Это неплохо, только по ночам. Тогда мне становится довольно одиноко.

Я очень много писал, моя книга получается огромной, я не могу закончить ее так быстро, как думал. Сегодня единственный день, когда я не писал, я пишу это письмо за ужином (в 8 часов) и постараюсь закончить работу сегодня вечером.

Я взял выходной и поехал в Ватерлоо на автобусе, первая поездка, которую я совершил. Нас было семь или восемь человек, двое или трое англичан, двое или трое французов и твой старый друг Джеймс Джойс. [Миссис Бернштейн впервые встретилась с Джойсом, когда в 1925 году в «Плейхаусе» была поставлена его пьеса «Изгнанники». В августе 1926 года ей довелось встретиться с ним еще раз, во время которой Вулф и Джойс пожали друг другу руки и обменялись несколькими короткими замечаниями.] Он был с женщиной лет сорока (но не такой молодой, как ты, моя дорогая), молодым человеком и девушкой. Я заметил его после того, как мы спустились в Ватерлоо, я видел его фотографию всего день или два назад в объявлениях французского издательства. На одном глазу у него была повязка. Одет он был очень просто, даже потрепанно: мы зашли в маленькое кафе, где остановился автобус, чтобы посмотреть на сувениры и купить почтовые открытки; затем мы прошли по тому, что когда-то было Подземной дорогой, к огромному круглому зданию, по бокам которого была нарисована панорама битвы; затем мы поднялись на несколько сотен ступеней на большой курган, который поддерживает льва и смотрит на поле. Молодой человек в очках с роговой оправой [вероятно сын Джойса] и в легкой спортивной куртке был очень похож на американского студента: он начал разговаривать со мной, поднимаясь по ступенькам, я спросил его, знает ли он человека с повязкой на глазу. Он ответил, да, это Джойс. Я вкратце рассказал, что видел фотографию Джойса и читал его книгу; после этого молодой человек присоединялся ко мне на каждом шагу. Возвращаясь по дороге к кафе, я спросил его, улучшилось ли зрение Джойса, и он ответил, что Джойс работает над новой книгой, но не может сказать, когда она будет закончена. Мы вернулись в кафе, они сели за столик и пили чай: молодой человек, казалось, собирался предложить мне присоединиться к ним, я быстро занял место за другим столиком, заказав два пива. Все они говорили по-французски, он рассказал им обо всем, а они время от времени украдкой поглядывали на меня, сам великий человек время от времени хитро поглядывал на меня своим зорким глазом. Пока они пили чай, все писали почтовые открытки. Когда они встали, чтобы зайти в автобус, молодой человек несколько величественно поклонился мне, я его не виню; я бы тоже был рад. Судя по всему, это семья Джойса, он – мужчина лет сорока, достаточно взрослый, чтобы иметь сына и дочь. Женщина была похожа на тысячу француженок среднего класса, которых я знал, – вульгарная, с развязным языком, не очень умная. Молодой человек хорошо говорил по-английски, но с иностранным акцентом. Странно было видеть Джойса – одного из богов современности – не говорящего ни слова на языке, на котором основана его слава. Девушка была довольно симпатичной – сначала я подумал, что это маленькая американская красотка.

Джойс был очень прост и мил. Он шел рядом со старым гидом, который показывал нам все вокруг, с видимым интересом слушал его речи на ломаном английском и задавал ему вопросы. Мы возвращались домой в Брюссель через великолепный лес, протянувшийся на многие мили. Джойс сидел с водителем на переднем сиденье и задавал множество вопросов. Я сидел один на заднем сиденье – это был огромный автобус; женщина сидела передо мной, девушка – перед ней, молодой человек – с другой стороны. Странное расположение, да?

По дороге домой Джойс немного сбился, поэтично накинув пальто на плечи. Но мне нравилась внешность Джойса, не экстраординарная с первого взгляда, но растущая. Его лицо было сильно раскрашено, слегка вогнуто, рот тонкий, не изящный, но необычайно смешной. У него был большой мощный прямой нос, краснее, чем лицо, изрытое шрамами и фурункулами.

Когда мы вернулись в Брюссель и остановились перед автобусной конторой, молодой человек и две женщины составили небольшую группу, а Джойс вошел внутрь. Молодой человек смотрел на меня, а я плавал в пиве. Я нырнул в ближайшее место, которое находилось под памятником: здесь они более респектабельны, чем в Париже.

В любом случае все было слишком хорошо, чтобы испортить: мысль о том, что мы с Джойсом окажемся в Ватерлоо в одно и то же время, да еще и на борту экскурсионного автобуса, показалась мне безумной забавой. Я сидел на заднем сиденье, издавая идиотские звуки в горле, и напевал всю обратную дорогу через лес.

Думаю, если бы они знали, что их обнаружили, они могли бы быть немного величественными. Но они вели себя как обычные люди, отправившиеся осматривать достопримечательности.

Завтра я отправляюсь в Антверпен, послезавтра – в Брюгге, в воскресенье или понедельник – в Лондон. Сегодня я отправил письмо в «Американ Экспресс», чтобы они забрали мою почту. Надеюсь, что найду там что-нибудь от тебя, когда приеду. Твои письма дают мне жизнь и надежду. Моя жизнь совершенно аскетична, совершенно отдалена. Я хорошо питался здесь, некоторые рестораны превосходны. Но я ни с кем не сидел за столом, кроме маленького английского торговца, который приехал со мной на корабле: это был забавный человечек, полный невинной порочности, который провел меня, лукаво подмигнув, к столику в самом респектабельном танцевальном зале: мы пили апельсиновый коктейль, человечек смотрел на девушек и подмигивал мне, разражаясь приступами беззвучного смеха.

В Брюсселе не пьют ничего, кроме пива и вина, если только не покупать в магазинах бутылки с более крепким напитком. Я пью в основном пиво: есть места, где предложат ледяное игристое шампанское по двенадцать центов за бокал[.]

Вчера около полуночи, я вышел из своей комнаты после работы, чтобы прогуляться, меня остановила женщина и стала приставать ко мне. Это была крупная белокурая проститутка. Я дал ей денег на пиво и отправил ее дальше. Через несколько минут я заметил страшную суматоху на другой стороне улицы. Проститутки, с нетерпением ожидающие драки, набегали волшебными полчищами. Моя дама вырезала бритвой внушительный кусок из шеи одного джентльмена и ожесточенно терзала маленького мужчину по всему тротуару. Между шлюхами и их сутенерами произошло несколько мелких потасовок. Наконец кто-то крикнул «Полиция!», и они исчезли в четырех разных переулках. Подоспела полиция и великолепно арестовала порезанного мужчину.

Ты спрашиваешь меня, могу ли я снова думать о Нью-Йорке вместе с тобой. Я честно отвечаю, что не могу думать о Нью-Йорке без тебя. Я говорю это, прекрасно зная, что до моего возвращения ты, возможно, погрузишься в свою жизнь в другом месте, или что твое «ожидание» может облегчиться только в переходе к кому-то, кого я не знаю, пожалуйста! Я люблю тебя и чту, ты лучше и прекраснее меня, но даже в самых великих людях, я знаю, есть то серое гранитное существо, которое живет во мне, но не является частью меня, и которое, как бы слаб я ни был, в минуты ужаса и опустошения возникает и медленно движется во мне.

Я возвращаюсь в Англию, чтобы попытаться закончить книгу, она гораздо масштабнее, чем я думал, но с каждым днем обретает ясность и структуру. Это письмо глупое, вся моя энергия и большая часть моих чувств к тебе ушли в книгу.

Возможно, в следующем месяце я поеду в Оксфорд. А пока постараюсь вернуть себе прежнюю квартиру в Лондоне. Я читал об ужасном шторме во Флориде: это значит, что мои родственники потеряли деньги, что может и хорошо, но я молю Бога, чтобы это не означало, что бы они не потеряли жизнь[.]

Свидетельства твоей привязанности – самое ценное, что у меня есть; думая о них, я забываю, что ты не опоздала ни на день на пароход; что прежнее сокрытие всего осталось, и что сейчас, когда я пишу это, окруженный позолоченной юностью, ты снова живешь, делая декорации к пьесе Барри, порицая их, но преклоняясь перед славой, как ты преклонялась перед человеком в Париже в ту тошнотворную ночь, когда я, неопубликованный мальчишка, сидел и давился своей едой. Я знаю, что, слушая мои порицания в устах твоих друзей, ты возвысила себя, провозгласив веру в меня (нет, не провозгласила), но не обращай внимания; теперь все кончено[.] Я знаю, что никогда не создам ничего стоящего, книга очень нужна, но если ты сможешь привыкнуть ко мне после Великого Отречения, пока я буду стараться стать непритязательным человеком, мое сердце, как ты увидишь, будет там же, где и раньше.

Прощай, благослови тебя Господь, моя дорогая. Том

Я устал после Джойса и Ватерлоо[.] Прости за глупое письмо. Я просто подумал, что мне, наверное, будет 26 лет, когда ты его получишь[.] В 23 года сотни людей думали, что я ничего не сделаю. Теперь никто не думает об этом, даже я сам. Мне действительно все равно. Не говорю «я сделаю», я больше не буду хвастаться.

От Алины Бернштейн

[Нью-Йорк]

Четверг, 23 сентября [1926 года]

Мой дорогой,

Я уже потеряла надежду получить от тебя какое-либо письмо, как вдруг сегодня утром получила его. Оно появилось вместе с моим утренним кофе, и я была ужасно взволнована. Кажется, я сделала что-то ужасное для тебя, но позволь мне идти шаг за шагом и изложить все как можно более простым языком, какой я знаю. В своем первом письме ко мне, которое было прекрасным, ты начал сетовать на то, что, несмотря на мою любовь и преданность, ты не получил поддержки от моих друзей. Мой ответ был призван лишь дать тебе понять, что я не несу ответственности за их глупость, я могу отвечать только за себя. Я не хотела сказать, что мои друзья (я действительно не знаю, кого ты к ним относишь, возможно, Элис, Ирен, Хелен, Агнес, Терри и так далее) не верили в тебя. Они верили. И Элис, и Ирен неоднократно говорили мне о твоих произведениях. Я написала тебе сегодня одной строкой то, что сказала мне Терри. Кроме того, я хочу, чтобы ты понял, что мои суждения о твоем творчестве ничуть не смягчены моей любовью к тебе как к человеку. К этому времени ты уже должен хорошо меня знать. Это единственная неженская черта, которой я обладаю, я беспристрастна, когда дело касается подобных вопросов. Я не думаю, что ты должен считать меня жестокой, когда я говорю, что считаю тебя великим творческим человеком. Если тебе не по душе мое мнение, можешь оставить его. Но я так думаю, и (вот фраза, которую я подхватила у тебя) я не одинока в этом мнении. Более того, ты еще не закончил свою работу, ты только начинаешь. Вот разумный план: Почему бы тебе не закончить написание первой части книги в Лондоне. Ничто в мире не сравнится с этим, я хочу увидеть тебя, но я хочу, чтобы ты закончил [книгу], и, как мне кажется, там ты сможешь работать более стабильно. Потом, я знаю, тебе понадобится много доработок, и если ты хочешь быть рядом со мной и не думаешь, что это помешает, возвращайся. С такими темпами, как сейчас, ты наверняка успеешь к Новому году. Я очень хочу снять студию, но не буду этого делать, пока ты не вернешься домой, тогда у нас будет место, где ты тоже сможешь работать. Моя рабочая комната дома почти невозможна, я перенесла свои рисовальные принадлежности в игровой дом и использую его для студии. Теперь у нас есть новая, на верхнем этаже, на том этаже, где у нас с Лиш был маленький кабинет[.] Это большая комната, как и нижняя, но гораздо приятнее. У Агнес Морган там тоже есть свой стол. Если я буду знать, когда ты приедешь, я смогу что-нибудь купить к твоему возвращению. Я могла бы снова снять наше старое место, но не думаю, что оно тебе нравится. Может быть, я найду другое, но у него были свои преимущества.

Ты вовсе не собираешься отказываться от писательства. И послушай, Том, между нами нет вопроса о долге, никогда не было[.] Мы решили заботиться друг о друге, и пусть не будет никаких глупостей и излишнего подчеркивания того, что доллар делает то-то и то-то. Если настанет время, когда наше положение в этом отношении изменится, ты прекрасно знаешь, что с моей стороны не будет никаких угрызений совести или пререканий. Кроме того, мистер Гилберт Миллер встречается со мной завтра, чтобы сделать для него шоу. Надеюсь, это будет не сразу, я не смогу сделать, пока не выйдет «Укротитель львов». Потом я очень хочу продолжить заниматься архитектурным рисунком. Я пыталась поступить в Школу прикладного дизайна, но ничего не вышло, пришлось придерживаться их графика – Кэролин Хэнкок [Художник-сценограф, в 1920-1930-е годы оформивший такие спектакли, как «Они знали, чего хотели» (1924), «Американская трагедия» (1926) и «Укрощение строптивой» (1935)] вернулась и сказала, что будет работать со мной, если это возможно, у нее довольно много работы. Я пробовала работать в Колумбии, но мне потребовалось много математической подготовки, которой у меня никогда не было, прежде чем меня туда пустили[.] Интересно, писала ли я тебе на прошлой неделе, что обедала со своей подругой, редактором сценариев «Первая Нация» [Голливудская кинокомпания, основанная в 1917 году, которая активно снимала фильмы с участием таких актеров, как Чаплин и Пикфорд. В 1929 году она была поглощена компанией «Уорнер Бразерс»]. Она сказала мне, что всегда есть сдельная работа, приносящая достаточно денег, чтобы жить, а для кого-то умного – бесконечные возможности. Конечно, это не карьера для тебя, но эта работа может поддержать, пока ты не увидишь, что твой путь свободен. Конечно, никто из тех, кто работает на них, не обладает такими способностями, как ты, я думаю, что ты мог бы уйти, если бы не ненавидел это слишком сильно. Я также знаю кое-кого из «Знаменитых игроков», [Производственная компания, основанная Адольфом Зукором в Нью-Йорке в 1912 году. Позднее она была поглощена компанией «Парамаунт»] но не такого влиятельного. Но твоя книга – это главное, и она должна быть на первом месте. Сегодня первый день, когда я вижу хоть какую-то перспективу твоего возвращения домой, я очень взволнована, как будто знаю дату. Не бойся, что я когда-нибудь вылечусь, или исцелюсь, как ты это называешь. Скорее наоборот, ты должен бояться, что я так и проживу свои годы в любви к тебе. Ты устанете от любви. Мне жаль, что я не могу писать лучше, ты знаешь, что твое представление о том, что мы можем сказать все, что угодно, ошибочно. Боюсь, что я все перепутаю, прежде чем это попадет на бумагу, и тогда ничего хорошего не получится. Но вот что я могу сказать по-английски: я люблю тебя. Мне нужно твое присутствие. Я хочу быть рядом с тобой, когда ты ужинаешь с мистером Шекспиром и обедаешь с мистером Шоу. Я хочу быть великой и прекрасной хозяйкой твоих снов. Я бы хотела иметь тихое прекрасное уединение и 10000 книг. Но я всего лишь еврейка. Я должна рассказать тебе, что случилось после боксерского боя. Мы дошли до Пенсильванского вокзала, я увидел такую огромную толпу, что мое мужество растворилась, и я вернулась домой. Я думала, что вокзал будет разрушен, и у меня были ужасные видения того, как хлипкий новый стадион будет запружен. Я увидел длинную синюю линию, которая оказалась солидными полицейскими, ехавшими в толпе, я просто отвернулась. Полицейские нанесли последний штрих. Ты же знаешь, такие толпы меня пугают. Тедди уговорил друга воспользоваться моим билетом. Я пошла по дороге и слушала бой по радио. Это было захватывающе, а человек, который его рассказывал, просто чудо. Он никогда не колебался, то, что видел его глаз, тут же описывал его язык, его речь длилась всего несколько секунд после гонга, это была такая быстрая запись[.] Я никогда не думала, что буду наслаждаться радио. Как только начался большой поединок, пошел дождь, а к финалу он уже лил вовсю, и вот я снова в постели. Я пришлю тебе копию утренней газеты, я знаю, как тебе нравятся эти истории. Жаль, что ты не мог быть здесь и послушать эту замечательную историю. Очевидно, это был не очень захватывающий бой, но, как мне кажется, все было в порядке, и Демпси больше не чемпион. Знаешь, что касается Льюисонов и их отношения ко мне, я думаю, они совершенно искренни, по-своему. Хелен, кажется, считает, что они в какой-то мере расстроены тем, что в прошлом году я получила широкую огласку, своего рода личную огласку, которую, похоже, не получил никто другой, и которую я действительно заслужила не больше, чем все остальные. Просто такова природа моей работы, быть в газете, а не из-за ее относительной важности. Как бы то ни было, они смирились с этим и ведут себя как люди. Им же лучше. Я писала, что после открытия «The Lion Timer» [«Укротитель львов»] собираюсь поехать к Минне [Минна Кирштейн Кертисс была близкой подругой Алины Бернштейн и прообразом для персонажа Лили Манделл в романе «О времени и о реке». Именно Минна Кирштейн до своего замужества вернулась из Европы вместе с миссис Бернштейн, когда та встретила Вулфа на борту корабля], только на неделю. Я теперь каждую субботу езжу в Плезантвиль и готовлю. Мне это нравится, но, Боже мой, как бы я хотела готовить для тебя.

Я так боюсь, что ты неправильно читаешь письма, которые я тебе писала. Или я их неправильно написала? Я собиралась послать тебе статью о большом урагане во Флориде, но она оказалась слишком ужасной. Надеюсь, твои родственники не понесли больших потерь. Вот несколько новостей: Патриция Калверт вышла замуж, я забыла имя счастливого (?) человека. Эдла рассказала мне, но это не осталось в моей памяти. Она может быть Шерезадой [и] успокаивать его 1001 сказкой. Надеюсь, я скоро снова получу письмо, но не о том, что ты болен или тебя тошнит. Благослови тебя Бог, дорогой, я так счастлива даже при слабой перспективе твоего возвращения домой. Алина

Не слишком ли длинное письмо – на его написание у меня ушло почти два часа.

Алине Бернштейн

Отель «Бристоль и Марин»

Антверпен, Бельгия

Суббота, 25 сентября 1926 года

Моя дорогая,

Я приехал сюда вчера днем из Брюсселя; завтра я еду в Брюгге, а оттуда в Лондон. Я получил твое письмо вчера в Брюсселе; я счастлив узнать, что будет почта для меня, когда я вернусь[.]

Последние два-три дня я очень мало писал; такими темпами я не закончу еще много месяцев, но до этого я хорошо разогнался и вчера вечером закончил три большие красные книги, которые я купил в Илкли (правда писал, только с одной стороны листа). Я продолжаю работу в огромной бухгалтерской книгой, которую купил в Брюсселе.

Антверпен – очень красивый старый город, в его зданиях гораздо меньше французского, гораздо больше фламандского, чем в Брюсселе, жители, кажется, более чаще говорят на фламандском – своем родном диалекте. Сегодня утром я посетил кафедральный собор с огромной парящей башней и великолепным входом, украшенным святыми, грешниками, раем и адом, но в остальном он очень прост в оформлении. Интерьер украшен шедеврами Рубенса – это был его родной город, включая знаменитое схождение с креста. Я ходил по городу с пожилым человеком, который рассказал мне, что до того, как у него испортились глаза, он был морским художником: он с восторгом рассказывал о кораблях клиперов.

Моя жизнь снова стала приобретать тот отдаленный и одинокий характер, который был у меня раньше, когда я бродил по городу. Я кажусь себе призраком в мире людей; или единственным человеком в мире призраков – это одно и то же.

Время от времени я думаю о приближающемся дне рождения: Хотел бы я, чтобы здесь был лотос, на котором я мог бы вкушать забвение, забыв обо всем, даже о том, что я когда-либо хотел быть мужчиной. Но я не могу.

Тебе нравится быть романтичной фигурой, смотреть на загадочную печаль? Подумай, какой свет ты дашь этим, когда придет мой преемник. Или когда он придет.

Я люблю тебя, моя дорогая: твои письма дают мне жизнь. Я еще не могу проглотить в своем ущелье мысль о ночном приключении. Моя жизнь замкнулась на самом высоком холме, внутри стены. Я больше не впадаю в депрессию, как раньше, от одиночества. Я уже привык к нему, в нем есть странная воздушная холодность. Когда-то я ненавидел себя в глубине души, потому что считал себя бесхребетным чувственником: Я видел себя изможденным мастером шлюх в 30 лет, потрепанным граблями в 40, с маленькими красными глазами. Но теперь я верю, что могу стать каким-нибудь диким отшельником с севера: с жаждущими щеками и глазами. Я больше не плету снов о делах с живой плотью; но очень часто теперь я думал об античных фигурах, не холодно, а со страстной теплотой, не как о символах, а как о великих реалиях. В моем отце текла голландская кровь, и во мне всегда жила любовь к роскоши: картины Хондекотера, [Мельхиор Хондекотер (1636–95) – голландский живописец, специализировавшийся на написании цветных натюрмортов и богато оперенных птиц] столы, уставленные птицей, фруктами и рыбой; мясная лавка, увешанная капающей говядиной, коровы Кюйпа, [Аэльберт Кюйп (1620–1691) – голландский живописец, специализировавшийся на пейзажах, животных и портретах. Он известен своими залитыми солнцем пейзажами Голландии и безмятежностью изображаемых им животных] и, прежде всего, широкие, глубокогрудые богини Рубенса и всех остальных, их белокурые волосы, намотанные на голову, жемчужина в ухе. [Вулф, вероятно, имеет в виду картины, которые он видел в Королевском музее изящных искусств в Антверпене]

Я хочу вечной жизни, вечного обновления, вечной любви – жизненной силы этих бессмертных фигур: Я вижу себя, утопающего, доблестного, между могучими ногами Деметры, богини Земли, вечно расточаемого и наполняемого. Я хочу, чтобы жизнь вливалась и вытекала из меня в могучем ритме забвения и экстаза. На поле во Фракии лежала царица Елена, ее янтарный живот был испещрен солнцем.

Скоро я напишу тебе из Лондона. Там я продолжу свою работу так быстро, как только смогу. До свидания. Храни тебя Бог, моя дорогая. Том

От Алины Бернштейн

[Нью-Йорк]

Понедельник [конец сентября 1926 года]

Дорогой,

В субботу днем я поехала в Плезантвиль и вернулась домой в воскресенье вечером после ужина. У меня был долгий трудный день с художниками, пытавшимися придать моим вещам такой вид, какой я хочу. У меня от природы добрый нрав, и мне постоянно приходится указывать людям, что не так в их работе. Мне это не нравится, я хотела иметь другую профессию. Я сильно простудилась, что со мной случается нечасто, я тоскую по тебе, и при мысли о тебе у меня по лицу текут слезы. Я так сильно хочу к тебе. Я просто не могу поверить, что ты когда-нибудь вернешься ко мне домой, а если и вернешься, то что тогда. Вчера вечером, придя домой, я прочитала три письма, которые получила от тебя с тех пор, как уехала. В последнем ты говоришь, что приедешь, когда я скажу. Я написала тебе, чтобы ты оставался, пока не закончишь свою книгу. Не кажется ли тебе, что это самое мудрое решение? Я часто писала тебе, надеюсь, что не огорчила тебя, что не сказала ничего непонятного. Я только повторяю, что люблю тебя. Я также веду правильный образ жизни. Я стараюсь соответствовать тебе. В свободное от работы время я читаю стихи или какую-нибудь прекрасную книгу. Каждую неделю я езжу с Хелен и Агнес, работаю весь день, готовлю еду и гуляю с ними поздно вечером. На прошлой неделе у нас стояла страшная жара, но сегодня, прохладно. Мне так не терпится получить от тебя весточку, что я завтра же отправляюсь на телеграф. Как ты думаешь, это глупо, так много разговаривать по телефону? Я стараюсь держать себя в порядке, питаюсь аккуратно, а иногда принимаю очень мало пищи. Мне очень хочется молока. Это все, что я ела сегодня, ни кусочка чего-либо другого. Я говорила с моей подругой Флоренс о работе для тебя. Она ничего не может сделать, пока ты сам не приедешь. Я рассказывала тебе о Гилберте Миллере? [Выдающийся театральный режиссер и продюсер. Известен такими постановками, как «Пленница» (1926), «Патриот» (1928), «Огонь свечи» (1929) и «Царство животных» (1932). В период с 1921 по 1965 год он поставил около ста пьес.] Он хотел, чтобы я сразу дала представление, но я не могу, пока не снимут «Укротителя львов». Он пообещал, что потом будет еще один заказ. Я не знаю, почему у меня так тяжело на сердце. Кажется, мне нужно что-то вроде твоей сильной отрешенности. Видишь ли, по какой-то странной причине я больше не могу погрузиться в работу. Не хочешь ли ты прислать сюда какую-нибудь книгу, чтобы ее напечатали? Я думала, ты пришлешь набросок, но, несомненно, он тебе нужен для работы. Я схожу с ума от желания прочитать то что ты пишешь. Я пытаюсь представить, какой она будет. Это будет тройная дистилляция Тома. Ты выглядишь так же? Интересно, стригся ли ты? Сделаешь ли ты это, купишь ли себе теплое зимнее пальто. Сшей одно, красивое длинное коричневое, и еще один костюм, пока ты не вернулся. Как насчет темно-синего двубортного костюма? Но тебе идет коричневый. Я неподвижно лежу в своей постели. Я полностью поглощена мыслями о тебе. Иногда они достигают такой силы, что мое тело почти разрывается на две части. Ты тоже хочешь быть рядом со мной?

Да благословит тебя Господь, дорогой. Храни тебя в здравии и верности – я твоя, пока не умру[.] Алина

Алине Бернштейн

Антверпен, Бельгия

Утро понедельника, 27 сентября [1926 года]

Моя дорогая,

Я только что вернулся в свой номер в здешнем отеле с сумкой, полной шампанского, такое со мной случилось впервые за все время пребывания в Бельгии[.] В кафе нельзя купить алкоголь крепче 10 процентов. Меня привели в небольшой роскошно обставленный винный магазин, где шампанское продается на разлив, их здесь много. Я сидел в мягкой кабинке у стены; все женщины, даже те, что были с мужчинами, смотрели на меня, и не с насмешкой, как они обычно делают. Это был один из тех вечеров, когда я был Богом. Я лихорадочно писал в маленькой записной книжке, которую теперь всегда ношу с собой. [Вулф начал носить с собой маленький карманный блокнот, чтобы сразу же записывать наблюдения или материалы для своей книги[.] Вошла женщина и села в кабинку напротив меня. Вдруг она поманила меня и попросила подойти и сесть рядом с ней. Я подошел. Она медленно и сладострастно шелестела ногами, то скрещивая, то разводя их: на ней было короткое платье без рукавов, из-под которого виднелись волосы под мышками. Она предложила пойти со мной в гостиницу[.] Я заплатил за ее напитки и отправил ее дальше[.] Теперь ты можете думать об этом и злорадствовать; если ты уже нанесла удар ножом в спину, это должно доставить тебе дополнительное удовольствие. (Не бойся – читай дальше).

Если ты пошла на великий бой за приз, я прокляну и возненавижу тебя навеки. В течение многих лет я с жадным интересом следил за этими событиями, в Бостоне я часто ходил туда, сходя с ума от ярости и возбуждения, крича «Христос, Христос, Христос», когда человека валили на пол, и бессознательно нападая на людей вокруг меня, тряся и дергая их.

Поражение и унижение этого грубияна Демпси я разделяю: известие о поражении чемпиона всегда огорчало меня, и, как и раньше, ликующие возгласы спортивных писак о том, что «несколько тысяч модно одетых женщин присутствовали на церемонии коронования нового чемпиона, включая имена многих видных светских персон,» наполняют меня удушливой яростью, а «над мощным ревом обезумевшей от драки толпы слышались пронзительные женские крики, призывавшие претендента продолжать и поскорее расправиться с растерявшимся обладателем титула» – этого достаточно, чтобы выплеснуть мой гнев и горечь в потоке нецензурных оскорблений и ругательств. Раньше, в Бостоне, услышав такое, я ходил по улицам с лицом, пылающим от гнева, и бормотал: «О да, вы, милые сучки. Вы, грязные маленькие шлюхи, сидящие там со своими пакостными мужьями, которые в жизни не нанесли ни одного удара. Да, я знаю вас, ей-богу, вы злорадствуете, видя, как бьют и бьют до бесчувствия молодого человека: вы хотите видеть, как кровь стекает по его лицу и волосам на груди, как верхние зубы вонзаются в губы, как ухо болтается, а носовая кость разбита[.] Я желаю, чтобы все закончилось таким ужасом, чтобы ваши внутренности застыли от страха, и чтобы вы хранили эту картину в памяти до тех пор, пока живы. Я желаю, чтобы он выплюнул свои зубы, некоторые из них вылетели из ринга на ваше платье, я желаю, чтобы его сломанная челюстная кость ужасно молотила перед вами по его синему лицу, чтобы его глаз висел на волоске, чтобы его щека была широко открыта, чтобы его вырвало четвертью крови, и чтобы он упал в обморок, крича от ужаса и агонии во весь голос, заглушая ваши собственные крики ужаса и испуганный писк маленького пакостника, который был с вами, блевавшего от болезни и испуга. Это научит вас – клянусь Богом!» (Не бойся, я пишу это с опозданием: Я решил отправить это письмо – ты должна узнать меня)[.]

Алине Бернштейн

Лондон

Суббота, 2 октября [1926 года]

Моя дорогая,

Я пишу тебе это за пять минут до полуночи. Еще через пять минут мне исполнится 26 лет, хотя, поскольку я родился за 4000 миль отсюда, в Северной Каролине (и Нью-Йорке) сейчас только шесть часов, когда я пишу. Кроме того, в Англии сегодня в полночь часы переводят на час назад. Наконец, мне сказали, что я родился между девятью часами утра и серединой дня 3 октября 1900 года[.] Это дает мне время до двух или трех часов дня завтра.

Я пробыл в Антверпене до вторника и на один день съездил в Брюгге. В Лондон я вернулся поздно вечером в среду. В Антверпене я впитал в себя великие жестокие вульгарные голландские и фламандские картины, которые я так люблю; там также есть одно чудесное место – великий дом XVI века Никласа Плантина, француза, который приехал в Антверпен и построил одну из самых прекрасных типографий, какие когда-либо знал мир[. Сотни книг, тысячи гравюр, старые печатные станки, шрифты – все это хранится в огромных комнатах, отделанных затхлым деревом[.] Здесь есть Библия, напечатанная параллельными колонками на четырех языках, часословы, классические авторы, великолепные книги по географии с картами, произведения, как и положено всякой географии и чудесным путешествиям, вдохновенного Суеверия. Погрузившись в это место, я, казалось, тоже погрузился вглубь веков и снова жил в том времени, когда создание книги, как и ее написание, было святым трудом.