Читать книгу "Томас Вулф и Алина Бернштейн – письма"

Я пробуду здесь еще две-три недели. Первая книга будет закончена через день или два, третья, которая вдвое длиннее всех остальных, будет закончена через неделю. Вторую книгу я постараюсь написать в этом месяце.

Я получил твое письмо сегодня. Пожалуйста, передай Терри привет от меня. Она – настоящий человек, твой верный друг: как столько мягкости и мудрости уцелело в театре?

У меня начинает появляться доброе сердце ребенка. Я был развратным и неопытным парнем, но я верю, что всегда оставался человеком чести. Теперь этот режим, не только для моего тела, но и для моего духа, поднял меня на крепкую скалу. Я похож на человека, который в 20 лет мог бы сказать, что у Бога длинная седая борода, и над которым смеется тот, кто считает Юргена великой книгой [Роман Джеймса Бранча Кейбелла, который был широко известен в 1920-х годах]; он думает, что у Бога длинная седая борода, слишком утомлен, слишком равнодушен к [sic] далекому от них мнению, чтобы заботиться об объяснении или двусмысленности, и те же люди молчат, потому что их маленькие меченые умы находят то, что их озадачивает, и видят на нем знак. И потому я не стану объяснять даже тебе, что я понимаю под человеком чести.

От Алины Бернштейн

[Нью-Йорк]

Воскресенье, 3 ноября 1926 года

Дорогой Том,

Сегодня воскресенье, около 12:30 ночи. Весь день я была в театре, днем репетировала, а весь вечер делала рисунки для шоу «Гильдия». Сегодня утром я зашла в офис «Вестерн Юнион», чтобы отправить тебе телеграмму, но снова вышла. Я слишком часто отправляю тебе телеграммы, ты устанешь от этого, и что тогда. Это большой соблазн – послать тебе такое срочное сообщение, и так здорово получить ответ. Письма остывают, я уверена, по дороге. Вчера у Агнес Морган был день рождения, вечером компания и сотрудники устроили для нее вечеринку. Это была скромная вечеринка, соответствующая случаю. Единственными людьми, не принадлежащими к ближайшему окружению драматурга, были мистер и миссис Эрнест Бойд [Эрнест Бойд был ирландским литературным критиком, наиболее известным по книге «Исследования десяти литератур» (Нью-Йорк, 1925). Его жена, Мадлен, должна была стать агентом Вулфа по продаже «Взгляни на дом свой, Ангел»] и молодая леди, имени которой я не запомнила.

Я очень подробно расспросил мистера Бойда о возможной работе для его умного молодого друга, который сейчас учится в Оксфорде. Он, похоже, считал, что кино – это единственное решение. По всей видимости, он зарабатывает на жизнь переводами и говорит, что это нищенское существование. По его словам, деньги приносит написание рассказов. Хороший рассказ принесет 500 долларов или больше. Я просто передаю тебе информацию. Я хочу, чтобы ты встретился с ним, как только вернешься, он в курсе всех дел литературного мира. Последние несколько дней казались невозможными, что вы вернешься. Мысль о том, что мы можем увидеться, похожа на то, как иногда во время ночной прогулки ты смотришь на звезду, и по мере того, как ты идешь к ней, звезда кажется все дальше и дальше. Ты когда-нибудь так делал? Смотрела ли я на звезду? Я должна вывести себя из уныния. У меня здесь есть подруга, английская актриса Гертруда Кингстон. Она отплывает в субботу, я передаю ей небольшой пакет для тебя, чтобы она оставила его в «Америкэн Экспресс». Ты спросишь посылку на твое имя. Ничего особенного, просто будет приятно, если кто-то возьмет его на хранение. Мисс Кингстон – милая женщина. Ей уже немало лет. Раньше она была очень успешной актрисой, но, боюсь, сейчас ей приходится нелегко. Она очень выдающаяся. Я давно не получала от тебя писем, но, несомненно, ты пишешь все в книгу. Я легла спать, сейчас ночь вторника, или 2 часа ночи среды. Только что пришла с генеральной репетиции «Глиняной тележки», я устала до смерти. В актерском составе около 15 новых людей, ты бы видел, как они выглядели, у них бороды накладные, пальто застегнуты сзади, а не спереди, просто ужас, мы с Лиш закатили истерику на верхнем этаже. У меня так болят глаза от пристального взгляда и света, что я не смогу много писать. Надеюсь, что скоро получу письмо, оно так много для меня значит. Если завтра его не будет, я отправлю телеграмму. Единственное время, когда я не думаю о тебе, – это когда мне приходится выполнять очень сосредоточенную работу. Как только это заканчивается, я иду к тебе, разговариваю с тобой и живу в другом мире. Я часто произношу твое имя вслух и обнаруживаю, что на самом деле протягиваю к тебе руки. Сегодня я очень устала, мой рабочий день длился с 9:30 утра до 1:00 ночи, довольно длинный день, последние несколько дней надо мной висит облако депрессии. Если я смогу вырваться в субботу, то поеду с Лилиан в Вестпорт, возможно, деревня меня взбодрит. Но только одна вещь может подбодрить меня, это ты. Благослови тебя Господь, Том, дорогой, целую тебя на ночь. Я плачу, как раньше, когда ты говоришь мне ужасные вещи. Я люблю тебя, верна тебе навсегда.

В «Диббуке» есть персонаж, которого называют плакальщицей – это я, очень похожа.

От Алины Бернштейн

[Нью-Йорк]

Четверг, 4 ноября [1926 года]

Дорогой Том,

Я не совсем поняла телеграмму, которую получила от тебя сегодня, в ней, среди прочего, говорилось: «Континент Декабрь», означает ли это, что ты верен себе и вернешься в декабре, или это означает, что ты отправляешься на европейский континент в декабре. Такое общение очень сложно. Сегодня утром я отправила тебе письмо. Бог знает, что ты из него сделаешь, но я постаралась сделать все возможное, чтобы простым языком попросить тебя вернуться. Конечно, самое печальное, что тебе недостаточно заботы, чтобы вернуться. Я сразу же вышла и ответила на твое письмо, думая, что оно означает то, что ты возвращаешься домой, а потом, перечитав его, обнаружила, что, возможно, ошиблась, ты говорил, что хочешь провести месяц в Оксфорде и две недели в Германии. Я прожила в счастье около получаса. Думаю, тебе нужно снова быть рядом со мной. Твое письмо дикое и нервное, я хочу быть с тобой и сделать тебя счастливым. Ты, конечно, должен знать, как велика моя любовь к тебе, как глубока и сильна моя привязанность. В последнем письме ты написал мне несколько горьких слов, и если бы я не знала так хорошо твой разум, я бы рассердилась. И вот я здесь, чувствительная к каждому слову, которое ты мне посылаешь. Я веду с тобой столько разговоров в течение дня. Ты сказал в своем письме, что я никогда ничего не бросала ради тебя, что это такое, ты же знаешь, я не видела своих друзей в прошлом году. Что именно ты имеешь в виду, я не знаю. В мире нет ничего, от чего бы я ни отказалась, чтобы быть с тобой. Неужели ты думаешь, что меня здесь что-то волнует? Меня больше не интересует даже моя работа, которая кормила меня последние несколько лет. Впервые в жизни работа не доставляет мне удовольствия. Это рутина, я с трудом справляюсь с ней.