Читать книгу "Томас Вулф и Алина Бернштейн – письма"

Я поехал в Брюгге: это старинный город с оживленными, извилистыми улочками, каналами и огромными воздушными колокольнями. Моя комната была маленькой и тесной. Я ненавидел отсутствие пространства, было холодно. Я вернулся в Лондон. Здесь я нашел телеграмму от тебя и письмо; вчера я получил еще одно [письмо], а сегодня два [письма] и телеграмму. Я продержал свою телеграмму до сегодняшнего дня, в честь моего дня рождения.

Я заключен в далеком мире: все вокруг меня проходит как парад фантомов. Люди, которые меня обслуживают, и те, кто имеет со мной самые случайные отношения в магазинах, приветливы и обходительны, но я не могу из этого выйти. Ни с кем и никогда у меня не было ничего общего. От миллионов случайных женщин, которые ходят по улицам Европы, я, наверное, в такой же безопасности, как и от Ее Величества Королевы. В Бельгии я узнал, что больше не могу с ними встречаться. Я говорю тебе, что я буквально и честно одинок 24 часа в сутки. Я разговариваю со многими людьми – в автобусе, в доме, где старик и домохозяйка каждое утро сплетничают со мной, но никто не знает обо мне ничего, и не имеет ни малейшего отношения ко мне.

Я должен покинуть это место[.] Комнаты были сданы на время моего отсутствия женщине, которая приезжает в понедельник; люди хотят, чтобы я занял комнату на верхнем этаже и пользовался их гостиной в подвале, но там меня окружают другие люди. А здесь я совсем один. На следующей неделе я поеду в Оксфорд, чтобы узнать, когда начнется семестр и смогу ли я получить комнату[.]

Дорогая моя, твои письма – единственное, что удерживает меня в этом мире. Я решил писать чаще, не знаю, насколько мне это удастся. Ты – единственная, которая кажется мне существом из плоти и крови: я хочу, чтобы ты поняла, что я живу в каком-то могучем сне, где я много брожу, все исследую и нахожу все нереальным[.] Так проходят мои дни, я вхожу и выхожу из своей комнаты, пишу, падаю на час в кровать, снова пишу, сажусь в автобус, брожу, брожу, ем. Я все время думаю о тебе, начинаю [писать] письмо, сплю, пишу, дополняю его и, наконец, с ужасом думая, как оно вообще дойдет до тебя, вдруг вспоминаю, что существуют почтовые марки и странные штуки, называемые кораблями, в которые я не верю[.]

Я перечитал дикое начало этого письма из Антверпена, в котором я писал о своей печали по поводу поражения Демпси. Моя пророческая душа была права, когда говорила мне, что ты уедешь, но я бы не стал тебя ненавидеть, как я сказал, потому что ты уехала.

Я уже оправился от боли, вызванной поражением этого [Демпси] человека: эта вещь – пережиток кембриджских дней, когда я разделял все обстоятельства унижения чемпиона. Не он был побежден, а я сам: я видел, как раз за разом соперник избивал меня до полусмерти на глазах у моей любовницы. Я решил, что должен подняться любой ценой – сначала меня должны убить: я встану ослепленным и изувеченным, пока он не придет в ужас от того, что перед ним чудовище: если бы я мог, я размозжил бы ему череп всем, что попадется под руку, разбил бы его интимные места ударом ноги, выколол бы ему глаза большим пальцем или оторвал бы ему ухо зубами. И в час своего поражения я пил каплю за каплей горькую тягу, видя, как меня высмеивают и издеваются все, включая женщину. Я задавался вопросом, действительно ли существует женщина, которая любит избитого мужчину.

От этого я почти сразу перешел к прославлению поражения. Я испытывал огромную жалость к победившему драчуну, к его пустому бахвальству в настоящем, к его чахлому неведению будущего, к его вере в свою свиту и любовницу[.] В такой момент я пришел к полному отпущению грехов по отношению к миру, к паутине, ко всем женщинам. Я испил чашу с ужасной жаждой, ибо вдруг ясно увидел, что всех бьют; что против трагической подноготной жизни всегда бьют, и что в повседневном ведении жизни хорошего человека бьют больше всего. Подумав так, я сразу же опьянел от безмерной жалости ко всему миру: Я воспарил над всеми мелкими распятиями любви, честолюбия, ревности, страха, успеха, я понял совершенно ясно, что все мы прокляты вместе: мы вечно гордые и вечно побежденные; вечно могущественные и вечно поверженные. Стоя вечно в огромной и неугасимой тьме, я увидел человека – крошечное сияние, сверкающий огонек, нелепое мерцание, окруженное огромным воющим хохотом великих невидимых демонов; и ликующий и животный крик прорвался в моем горле, потому что этот огонек был таким крошечным, потому что он не погас и потому что он приобрел дополнительную значимость в этой безмерной тьме. Я понял, что Любовь может уйти, Ненависть, Честолюбие, Гордыня – но этот дух Доблести останется, что мы навсегда побеждены, но перед смертью у нас есть сила восстать и проклясть их.

Я испытывал агонию поражения чаще, чем большинство людей: наверное, я из тех, кого мир любит опускать, потому что они видят, как это больно. Мне всегда было тяжело видеть себя в роли второй скрипки[.] Но в моменты просветления, которых становится на удивление много, я вижу, что меня всегда побеждали, что я никогда не выигрывал[.] Совершенно без злобы и тщеславия, я считаю, что чаще всего меня побеждали более мелкие люди. Все шли впереди меня, вот уже два или три года я принимаю пустой призрак похвалы от нескольких друзей, которые достойно продемонстрировали, что любовь слепа.

Ты знаешь, все это стало возможным. Не думай, что я упал духом или что у меня унылое настроение. Напротив. Я никогда не чувствовал большей силы. Слава Богу, я не христианин, и во мне нет кротости, что бы подставить вторую щеку. Произошло нечто другое: я увидел в себе глубину, до которой никогда не дойти, и тайну, к которой никто не может прикоснуться. Я не гений, не художник и даже не человек с талантом, но раз уж это открыто и честно признано, что еще обо мне могут сказать? Признав это, позволь мне также сказать, что называть меня замечательным и необыкновенным человеком – это дикая и заезженная чушь. Я – чудо. И нет никого, кто был бы способен приблизиться ко мне на расстояние мили.

Знаешь ли ты, моя дорогая, что при написании этой книги, последней, которую я когда-либо напишу, я впервые чувствую себя так, словно бросаю свои силы не в пустой воздух, а на какой-то предмет. Я сознательно пишу эту книгу для двух или трех человек, в первую очередь для тебя. Нет ни малейшей тени шанса, что ее когда-нибудь опубликуют, если бы я хотел писать продаваемые вещи, я бы так и сделал. Я знаю большинство приемов, но что-то овладевает мной, когда я пишу, я вываливаю свои внутренности на страницу. Я ничего не могу с этим поделать, я пишу, как и любой здравомыслящий человек, для какой-то аудитории, но, к несчастью, моей аудитории никогда не существовало[.]

Но, так или иначе, я очень рад этой книге. Я создаю ее так, как, возможно, создал бы ее один из людей времен Плантена или как «Анатомию» Бертона. Я знаю, что, в лучшем случае, она рассчитана на двух-трех человек. Но она развивается как огромный богатый спектакль, в котором смешиваются и переплетаются узоры. Это должно стать хорошим чтением для тех двоих или троих.

От Алины Бернштейн

[Нью-Йорк]

Суббота, 2 октября [1926 года]

Мой дорогой,

Сегодня утром я получила твое письмо из Брюсселя, поэтому не стала отсылать обрывок, который написала вчера вечером. Я в «Плейхаусе», закрылась в новой студии. В остальной части здания кипит работа, но здесь тихо. Ты не можешь продолжать в том же духе, считая, что после окончания работы над книгой ты больше не будешь писать. Ты напишешь[,] ты напишешь, если мне понадобится вся моя жизнь, чтобы заставить тебя это сделать. Я вне себя от бессилия достучаться до тебя сейчас. Ты сказала, что книга становится все длиннее, а значит, ты будешь отсутствовать бесконечно долго. Похоже, ты одержим идеей, что мои друзья тебя презирают. Это не так[;] это неправда. Я беспомощна, когда пишу письмо, мне кажется, что я пишу половину того, что хочу. Как я могу изложить боль, которая разрывает меня на две части, стонущую боль от горла идущую вниз? Из твоего письма я почувствовала, что ты отстраняешь меня от себя как реальность, я не могу с этим смириться. Правда ли, что ты предпочитаешь, чтобы я вот так, через океан, писала тебе письма и ничем тебе не мешала? У меня болит сердце. Что касается моего возвращения домой, то что еще я могла сделать? Ты прекрасно знаешь, что я не могла оставаться дольше, я начала думать, что в глубине души ты хотел побыть один, чтобы поработать. Я думаю, это вполне понятно[.] Разве ты забыл, как часто говорил мне, что творческий человек должен быть один? Думаю, ты говорил мне это, когда я тебя раздражала. Дорогой, я просто хочу попытаться найти с тобой взаимопонимание. Я продолжаю жить в слепой надежде, что когда-нибудь мы снова будем вместе. И сейчас, когда я пишу это, я чувствую, какое право я имею навязывать тебе что-то свое. У меня нет никакого права. Мне кажется, я очень устала от жизни. Я почти закончилась как дизайнер, у меня нет никаких идей. Никогда больше не пиши мне, что я лучше тебя. Ты знаешь, что это не так, и не веришь в это. Пусть мы думаем, что находимся на одном уровне, но кто об этом судит. После открытия спектакля я поеду в Нортгемптон к Минне, чтобы попытаться взять себя в руки. Я пугаю тебя этой любовью? Хотела бы я иметь хоть немного мозгов. Меня только что позвали к телефону, это была Терри. Она передает тебе привет. Она хотела, чтобы я пришла к ней сегодня вечером, но я должна остаться здесь на репетицию. Это правда, что мы были в Эмблсайде? Могло ли там быть так чудесно, как я помню? Твоя встреча с Джойсом очень интересна. Почему ты с ним не поговорил? Как ты думаешь, этот молодой человек был его сыном? Я никогда не слышала, что у него есть сын.

Хотела бы я знать, как взять все ценное, что есть у меня в душе, или в разуме, или в существе, назови как угодно, чтобы как-то перелить это и отправить тебе в маленькой бутылочке. Ты мог бы пить по капле время от времени, если бы это было полезно, тогда какой прекрасной и полезной я бы стала. Тебе бы понравилось?

Когда-нибудь ты получишь все, чего так жаждешь в своей писательской деятельности. Я имею в виду, ты получишь признание, которого жаждешь. Ты хочешь, чтобы тебя любили, Бог свидетель, но у меня есть убеждение, что ты не совсем этим доволен. Ты мечтал о ком-то совсем другом. Мне кажется, это только потому, что я не молода, иначе ты был бы счастлив. Постарайся, дорогой, написать мне ответ на это письмо. Если ты чувствуешь, что не хочешь брать на себя никаких обязательств, так и скажи. Ты хочешь просто жить дальше. Хорошо, если так, может быть, я найду какого-нибудь волшебника, который сделает эликсир Алины и пришлет тебе в колбочке. Завтра твой день рождения, что мне делать? Прошло уже сто лет с предыдущего. Элис умоляет меня зайти к ней на Восьмую улицу, но я просто не могу этого сделать. Однажды я пришла туда, но физически не смогла подняться по лестнице. Это было около двух дней назад, в тот день, когда я отправила телеграмму. Как ты можете продолжать писать, что меня, как ты говоришь, покорил кто-то другой. Сегодня я дрожу от усталости и беспокойства. В прошлом году я никогда так не уставала, правда? Может быть, в те ночи, когда заканчивался «Диббук». Больше я себе такого не позволю[.] В этом году с того самого дня, как я покинула тебя, это была постоянная изнурительная работа. Если бы ты только знал, как ясно я вижу тебя, стоящего на вокзале, ты был бледным и таким прекрасным для меня. Я никогда не видела тебя таким бледным. Это было страшное потрясение, но Том, дорогой, ты снова вернешься ко мне. Благослови тебя Господь, я люблю тебя вечно. Алина

Я спала с этим письмом под подушкой всю ночь. Сегодня утром письмо согрето моим сном.

От Алины Бернштейн

[Нью-Йорк]

Вторник, 3 октября [1926 года]

Мой дорогой,

Я собиралась не писать тебе сегодня, но ты так заполнил меня, что я не могу удержаться. Я хотела не писать, потому что каждый раз продолжаю в том же духе, заполняю страницу за страницей стенаниями. Я начала читать, но это было бесполезно, поэтому я отложила книгу и вот я здесь. Я лежу в постели с 9:30 и пытаюсь читать полчаса[.] Вчера вечером я ходила на открытие спектакля Театральной Гильдии «Хуарес и Максимиллиан». Это очень скучная пьеса с точки зрения актерского мастерства, но я полагаю, что она будет неплохо читаться. Я купила экземпляр в фойе и оставила его на своем кресле перед возвращением домой. Декорации Саймонсона [Ли Саймонс, сценический дизайнер Театральной Гильдии и участник Совета Директоров Гильдии] очень красивы, но мне сказали, что их строительство обошлось в тысячи [долларов] и с ними почти невозможно справиться. В первый вечер это была обычная Гильдия, все евреи в мире. У тебя получился бы прекрасный погром, ты мог бы перерезать им всем глотки и увидеть, как из них вытекают доллары[.] Я послала тебе телеграмму перед отъездом в Нортгемптон. Ты не ответил. Это первый раз, когда ты не ответил, и меня это задело. Потом я подумала, что, может быть, ты начал возвращаться домой. Интересно, зазвонит ли когда-нибудь телефон, а на другом конце окажешься ты? Он не просто зазвонит, он забьет диким звоном. Но я бы предпочла знать, когда ты приедешь. Я должна встретить тебя на лодке и долго думать об этом. В одном письме ты говорил, что вернешься, когда я скажу. Что ты имеешь в виду? Ты ждешь, что я скажу, или ты ждешь, что решишь сам. Я часами сижу в своей комнате, думаю о тебе и пишу тебе. Это как камера. Тебя никогда не было в этой комнате. Чтобы попасть в нее, мне приходится проходить через одну из комнат прислуги, а мне это не очень нравится. Интересно, что ты делал в свой день рождения? Если завтра от тебя не будет вестей, я снова проведу кабель. Мне кажется, что все в жизни устроено странно и нелепо. Я не вижу выхода из лабиринта. Кажется, я возвращаюсь в свое детское смятение, когда я не могла найти причин ни для чего[.] Я вновь обретаю некую девственность. Разве не может быть второй девственности, так же как и второго детства? Я смогла день за днем возвращаться к нашему лету, как ты любишь вспоминать свою жизнь. Мне кажется, я вижу еще больше того, что осознавала тогда. Но есть места, освещенные вспышками внутренних молний: однажды ночью, когда я лежала рядом с тобой в Йорке, я посмотрела на тебя во сне и никогда не забуду предчувствие страдания, которое не позволило мне даже протянуть руку, чтобы коснуться тебя. Когда мы впервые зашли в твой паб в Эмблсайде, твое лицо сияло дружелюбием ко всем мужчинам, в тот день, когда мы приехали в Лондон из Глазго, когда мы вернулись домой после поездки с Терри и Филом на озера. [Тереза Хелберн и Филип Меллер. Миссис Бернштейн написала об этом инциденте в своей книге «Путешествие вниз», глава 2] Помнишь, ты был грустным, мы пошли к тебе в комнату, и я промыла твои глаза, а в первый вечер, когда мы были в Шартре, мы гуляли по одной стороне собора, и ты тогда очень меня любил. Ты даже сказал, что вернешься чтобы быть рядом со мной, ты помнишь это? И в один из последних дней в Лондоне. У меня плохое настроение, прервусь до завтра. Храни тебя Бог, дорогой. Спокойной ночи. Дорогой, уже утро. Прошлой ночью ты мне снился. Мне нужно было пойти к врачу по поводу сережек (смешно?), которые я покупала, где-то на Десятой улице. Ты ждал меня на Четырнадцатой улице, я торопилась, но ноги цеплялись за землю, я едва могла сделать шаг, наконец, позвала прохожих, чтобы они меня подтянули, один мужчина попросил меня вытащить щепку из его глаза, я только посмеялась над ним, наконец, я увидела тебя, возвышающегося в толпе. Ты был одет [в пиджак цвета] хаки. Я только что проснулась, держа обе руки в твоих. Мы снимаем с производства «Глиняную тележку», [«Глиняная тележка», индуистская драма, переведенная с оригинального санскрита Артуром Уильямом Райдером, была возобновлена в театре «Плейхаус» 8 ноября 1926 года. Шоу длилось тридцать девять представлений. Миссис Бернштейн получила множество положительных отзывов критиков за свою работу над этой пьесой] мне приходится многое переделывать, но приятно снова взяться за работу. Хотелось бы, чтобы ты вернулся вовремя и увидел ее. Пьеса откроется 7 ноября и будет идти попеременно с «Укротителем Львов». Это ужасно хорошее развлечение. Поскольку я так рано ложусь спать, я просыпаюсь раньше, чем когда-либо. Я так люблю тебя, прекрасное раннее утро врывается в окно и пытается мне помочь. Хотела бы я знать, как ты себя чувствуешь, не вернулся ли ты к той нервозности, когда я впервые тебя узнала. Со мной тебе было намного лучше. Почему ты меня отпустил? Не может быть, чтобы ты скучал по мне так сильно, как я по тебе. Прости меня за то, что я так тебя люблю. Если ты можешь думать о чем-либо, кроме своей книги, постарайся думать о том, чтобы снова писать пьесы. А вот и мой кофе – да благословит тебя Бог, дорогой. Алина

Алине Бернштейн

[Лондон]

Воскресенье, 3 октября [1926 года]

Я только что закончил обед в своей комнате, сейчас около 14:30. Завтра мне нужно искать новую квартиру или узнавать насчет Оксфорда. Я не хочу много ходить по городу в течение шести недель. К этому времени я надеюсь написать две самые длинные и трудные книги. Всего их четыре, с предисловием.

Я люблю тебя, моя дорогая: твои письма я ценю превыше всего. Сейчас люди пишут мне гораздо чаще, но я почти никому не пишу. Ты не должна слушать расспросы обо мне от людей, если не уверена, что они действительно мои друзья и не враждебно относятся к моей жизни. Никому и никогда не говори, что я никогда не вернусь: Браун и мисс Сэндс навязывали тебя, чтобы накормить кружок «47-ой Студии», ту группу, где встречаются и занимаются искусством художники, которые не намеренно, а бессознательно порочны – ведь их жизнь основана на искусстве, а они не имеют никакой основы для его понимания и создания. Проклятие янки. Во всяком случае, мне это не грозит[.]

Если моя книга сломается, и я не смогу ее закончить, я не знаю, что буду делать. Я не могу оставаться в Англии и не думаю, что вернусь домой. Выясни у своей подруги, что такое «сдельная работа» и сколько за нее платят. Дай мне знать об этом.

У меня осталось около 600 долларов. Я ни в чем не нуждаюсь. Я заметил в твоем письме нотки благоговения и почтения к визиту Савуара, шумихе в компании и твоему естественному разочарованию из-за того, что ему не понравились твои эскизы. Забудь об этом – самозванство это не волнует. Твои эскизы будут лучше, чем у любого француза, и лучше, чем большинство пьес французов[.]

Алине Бернштейн

[Лондон]

Понедельник, 4 октября [1926 года]

Я пошлю тебе это [письмо] сейчас, когда пойду в «Экспресс». Я только что закончил собирать вещи[.] Сегодня утром я должен покинуть эти комнаты[.] Возможно, сегодня днем я поеду в Оксфорд, чтобы узнать, как там дела, или найду комнату в Лондоне еще на 10 дней. Я отпраздновал свой день рождения, работая весь день. Вчера вечером я отправился в испанский ресторан на Риджент-Стрит и устроил вечеринку. Я заказал бутылку хереса вместе с едой и наполнил второй бокал напротив себя. Официант спросил меня, жду ли я кого-нибудь. Я сказала: «Да, призрака». Он так испугался, что все остальное время не подходил ко мне.

А ты – призрак, моя дорогая, который будет ходить по коридорам моего сердца, пока я жив. Тот узор, который мы плели вместе, неподвижен, абсолютен, как бесконечное время: тот узор, который ты плетешь сейчас, не имеет для меня реальности. Прощай на сегодня; да благословит тебя Бог навеки. Я никогда не говорю тебе жестоких слов в письмах, запомни это. Плохо и неуклюже, потому что так много меня уходит в книгу, я выплескиваю часть себя тебе. Том

Сегодня утром я получил от тебя телеграмму, в которой говорилось, что ты проведешь мой день рождения в уединении. С моей прекрасной доверчивой натурой я представляю, как ты хихикаешь в рукав, когда пишешь эту телеграмму, и читаешь ее под заливистый смех своих спутников. Но, тем не менее, я все равно люблю тебя и не жду, что ты проведешь время в одиночестве. Больше ты этого не сделаешь. Если бы у меня были здесь друзья, я бы, наверное, увидела их. Это письмо похоже на симфонию, которая начинается со звериных рычащих нот, а заканчивается могучим парящим триумфом. Я хочу, чтобы ты знала, что я чувствую – даже ужасные вещи[.] Хочешь ли ты изменить это во мне?

От Алины Бернштейн

[Нью-Йорк]

Среда, 6 октября [1926 года]

Дорогой,

Я не писала тебе уже четыре дня, с субботы[.] Я хотела подождать, пока смогу написать тебе более веселые письма, но не могу, не могу писать более веселые письма. Твой день рождения пришел и ушел. Я думала о тебе буквально каждую минуту в тот день. Я осталась одна, не ездила в Плезантвиль и весь день была предоставлена сама себе. Утром я гуляла два часа, вернулась домой, пообедала и провела большую часть дня в музее, с египетскими древностями. Поужинала дома, а вечером пошла в театр на репетицию. Я прихожу домой сразу после репетиции вечером, даже не остаюсь, чтобы поесть с моими коллегами. Сразу ложусь в постель и читаю. Я становлюсь крепкой от такой регулярной жизни. Я прихожу домой так часто, как только могу, чтобы поужинать, сразу после этого еду вниз. Завтра вечером мы открываем спектакль «Укротитель львов». Пьеса играется интереснее, чем читается, я думаю, что наша труппа не в состоянии ее сыграть. Дороти замечательно исполняет роль Арабеллы, но это все. Ни капли восторга и тошноты от бледного состава Кембриджа. Слава Богу, сегодня последняя генеральная репетиция, я не хочу снова сидеть и смотреть, как выглядит парик Дороти, и как мала вероятность того, что Кэрролл – шарманщик. Да, Том, он играет Виконта, человека, который должен был это сделать. Гарольд Мингер уехал в Калифорнию. Декорации и одежда примерно на 65% соответствуют моим стандартам, хотя вчера вечером они достаточно понравились мсье Савуару, чтобы написать мне письмо. Я нашла твое письмо и открытку из Антверпена, когда вернулась домой. С тех пор я получала от тебя известия по телеграфу из Лондона. Ты сделал глупое замечание о моем возможном любовнике. Неужели ты не понимаешь, что у меня не будет любовника? Неужели до твоего сознания еще не дошло, что вся моя сущность посвящена тебе? Я действительно больна любовью к тебе, я не знаю, что делать. В каждом письме ты, кажется, говоришь, что книга будет дописываться все дольше и дольше. Я почти потеряла надежду, что ты когда-нибудь захочешь вернуться ко мне снова[.] Ты пишешь, что любишь меня, и я должна тебе верить. Но мое сердце обманывает меня. Сегодня мне кажется, что я могу разорвать себя на части, сделать что угодно, лишь бы вырваться на свободу. Я мечтаю о цветке лотоса. Меня постоянно мучает вопрос, как мы можем жить вместе, когда между нами столько лет. Если бы не это, я знаю, ты бы не позволил нам разлучиться даже сейчас. Моя тяжелая работа окончена, что же мне делать? Я собиралась больше не писать в таком тоне, но вот, наконец, написала. Видишь ли, это то, что я чувствую все время. Я надеюсь только на то, что твой бродячий дух когда-нибудь снова приведет тебя домой. Я люблю тебя до последней капли своей жизни,

Алина.

В четверг, дорогой, напишу тебе еще завтра, после открытия. Мне нужно уехать в город – люблю тебя.

От Алины Бернштейн

Массачусетс, Чапелбрук

[Суббота, 9 октября 1926 года]

Мой дорогой,

Прилагаю несколько заметок о пьесе, прошедшей вчера утром. В первый вечер она была принята очень хорошо, гораздо лучше, чем того заслуживала игра актеров[.] Но сама пьеса, я думаю, очень хорошее вечернее развлечение. Людям, похоже, понравилась моя работа, по крайней мере, они мне так сказали, но я должна сказать, что это был далеко не триумф. Второй акт, который я нарисовала на изнанке первого, получился неплохо, он смешной и не слишком уродливый. Я ужасно нервничала, но видел бы ты Савуара, он нервничал почти так же. Он не спускался до половины спектакля, а потом слонялся взад-вперед по фойе, пока Элис Льюиссон не притащила его на часть последнего акта. Надеюсь, он остался доволен рецензиями, он немедленно отправляется в Калифорнию. Вчера рано утром я собрала вещи и приехала сюда, чтобы навестить Минну. Место прекрасное, я живу в маленьком домике для гостей, совсем одна, сейчас около 6:30 утра. Вчера вечером я легла спать в девять, я так устала и проспала до шести. В этом маленьком домике холодно, я встала, развела огонь и снова забралась в постель. Как только я смогу выпить кофе, отправлюсь на долгую прогулку. Кажется, что я не дышала с тех пор, как покинул Англию. Сегодня самый разгар периода буйного цветения деревьев. Я никогда не видела ничего подобного, такого золотого и такого алого цвета. Небо серое, все цвета на нем прекрасны. Но что они мне без тебя? Хотела бы я, чтобы ты увидел эту комнату, раньше здесь была кузница. Она сделана из больших сосновых балок медового цвета, здесь есть кровать длиной в семь футов, встроенная в окно, выходящее на сад и холмы за ним. Я пошла одеваться и завтракать. Вчера мы совершили долгую автомобильную поездку по […]

От Алины Бернштейн

[Нью-Йорк]

Воскресенье, 11:30 вечера, 10 октября [1926 года]

Мой дорогой,

Я намеревалась сегодня ехать домой полуночным поездом, но решила, что это слишком неудобно, поэтому села на поезд в 5:30 и приехал в Нью-Йорк после десяти. Я просто не могла смириться с мыслью о спальном вагоне. Я была всего два дня в деревне, но они были прекрасными, холодными и яркими, у меня было две ночи отдыха. За последнюю неделю я практически не спала. Ты знаешь, как это бывает со мной перед премьерой. Я только что позвонил в театр. Хелен Артур сказала мне, что спектакль продается великолепно, сегодня вечером было 50 человек (где они стояли, я не знаю), и на следующей неделе все будет распродано. Хотя вряд ли это удастся. Дороти стала хитом, она так счастлива, мы все счастливы, она действительно очень милый человек. Я не написала тебе, что Морис Вертхайм на нашем открытии сказал мне, что ему было очень весело в тот день, когда мы обедали в таверне «Старый петух». Он был чрезвычайно заинтересован в тебе и хотел, чтобы я договорилась с тобой об ужине в этом же составе, но я сказала ему, что тебя здесь нет, и пообещала сообщить, как только ты вернешься. И еще о твоих пьесах и Алисе Льюиссон. Я послала ей записку с просьбой прислать их. Она прочла их и спросила, не может ли она оставить их у себя еще на некоторое время, чтобы прочесть снова, так как они ее очень заинтересовали[.] Я сказала, что она может взять их на некоторое время. Мне бы хотелось, чтобы ты был здесь и сам поговорил с ней об этом. Ты знаешь, я всегда боюсь сказать тебе что-нибудь о твоих произведениях. Кажется, я никогда не бываю права, но послушай, пожалуйста, постарайся сделать свою книгу не слишком длинной для публикации. Сначала напиши столько, сколько захочешь, потом принеси ее домой и дай нам увидеться с людьми, а потом, возможно, доработаешь ее до пригодной для публикации длины. Разве это плохо? Я так боюсь, что ты не поймешь, что я пишу, или, скорее, что я пишу непонятно, или что, возможно, тебе не понравится то, что я скажу. А еще мне хочется, чтобы ты закончил [книгу] и снова взялся за написание пьес. Ты должен. Это единственное, что удовлетворит тебя. Я знаю, что в конце концов ты с ними справишься. Я бы хотела работать с тобой. Но у меня ничего не получается. Я прочитала «Добро пожаловать в наш город» (ты разрешил мне взять копию). Это замечательное произведение. Я хочу поговорить с тобой об этом, и не могу сделать это на бумаге. Кажется, я считаю само собой разумеющимся, что ты вернешься. Вернешься ли ты? Это величайший дар в мире – писать. Я бы отдала свои уши, чтобы иметь такую возможность. Все, что я могу сделать, это очень любить писателя. Недалеко от Минны, на холме, с которого открывается вид на тихую долину, продается очаровательное местечко – 40 акров, милый домик, благородные деревья, хорошее место для работы. Но не в середине зимы. Сегодня утром здесь было как в сказочной стране: деревья сияли, а земля покрылась пурпурными астрами, красными и золотыми листьями. Я принесла домой несколько листьев и прикрепила их к листу бумаги. Может быть, я пошлю их тебе. Я чувствую себя немного лучше после визита, но тоска по тебе не утихает ни на минуту. Она продолжается и продолжается. Я в безнадежном тумане. Мое сердце замирает каждый раз, когда звонит телефон, я думаю, может быть, это ты, возвращаешься в одном из своих диких порывов. Но это, конечно, не ты. Всегда звонят из Кати, или из театра, или от секретаря мистера Эймса. Спокойной ночи, дорогой, всего тебе самого доброго на свете. Алина

От Алины Бернштейн

[Нью-Йорк]

[Октябрь 1926 года]

Мой дорогой,

Я нахожусь в таком ужасном состоянии духа, что не решаюсь написать тебе. Сегодня утром я получила твое длинное письмо из Бельгии, а затем из Англии. Ты совершенно ясно говоришь мне, что я для тебя призрак и что ты не вернешься в Америку. Я пытаюсь представить себе возможность жизни без тебя, и не могу. Из твоего письма я поняла, что у тебя нет ни желания, ни мысли о каком-либо союзе со мной. Я перечитала твое письмо три раза, и вот что я о нем думаю. Я прошла весь путь от дома до «Плейхауса», остановилась в парке, чтобы еще раз перечитать, и чуть не взвизгнула от смеха, когда ты написал, что любишь меня. Я буду держаться изо всех сил, пока не закончу твою книгу, а потом уйду из жизни как можно тише. Я еще напишу, я уже полумертвая, ты – моя дорогая любовь [.] Алина.

Алине Бернштейн

Лондон

14 октября 1926 года

Моя дорогая,

Сегодня я получил от тебя два письма: одно было запиской на одной странице. На днях я получил от тебя телеграмму.

Я переехала в Блумсбери из Челси 10 дней назад: Я живу на Гоуэр-стрит, 57; у меня огромная комната, много мебели, красные занавески на кровати, гипсовые статуи под стеклом, гравюры о Крымской войне – но есть место для движения. Я хорошо поработал.

Я расскажу тебе, как я себя чувствую. Я хожу в пижаме примерно до часу дня, когда иду в «Экспресс». Я пишу по утрам, после обеда и пива мне тяжело; я брожу по книжным магазинам на Чаринг-Кросс-Роуд до четырех или пяти. Возвращаюсь домой, пью чай[,] с шести до восьми или девяти работаю. Потом я ем и пью. После этого я работаю с 11 или 12 до часу.

В твоих письмах описывается желание иметь меня, а затем ты добавляешь, как будто хочешь, чтобы я это отрицал: «Но, возможно, тебе там лучше[.]». Я утопленник; я почти не способен к действию; я супер-Гамлет, зажатый под тяжестью своего собственного прядения; я живу под водой, я постоянно думаю о тебе, я не знаю, как мне выбраться[.] Я намеревался поехать в Оксфорд на прошлой неделе; думаю, что поеду в конце этой.