Читать книгу "Томас Вулф и Алина Бернштейн – письма"

Сегодня я выпил много виски – впервые за долгое время. Твое письмо взволновало меня; вчера вечером в пабе два мошенника из Сохо пытались меня обработать, не решаясь перейти к прямому оскорблению, и уклоняясь от него. Один, маленький человечек, притворился пьяным; он угрюмо представился мне, а потом похвастался, что умеет читать характер, что он френолог. Его игра, сказала мне женщина-общественник, заключалась в том, чтобы возбудить любопытство, намекнув на какие-то необычные черты характера, и повести туда, куда он захочет, в какое-нибудь заведение в Сохо, о котором он говорил. Он продолжал делать намеки и обещания, пока я не сказал ему, что любое пророчество ему лучше делать для себя и про себя: я не потерплю наглости. Тогда он стал очень вкрадчивым и сказал, что видит во мне лицо человека, который никогда не нарушит своего слова: [Вместо этого?] он вместе с огромным грубияном попытался уговорить меня пойти в знакомое им место и выпить; это было уже после закрытия. Я размышлял об этом сегодня и начал пить раньше: Я трижды заходил в паб, разыскивая их, и если они еще раз подойдут ко мне, я с ними покончу[.] В результате сегодня вечером, разгоряченный виски, я ждал их, а они не пришли: Я набросился на троих мужчин, выходивших из заведения, с силой налетел на последнего у дверей, а другого схватил за руку и погнал к киоску с фруктами, где купил ему грушу – нелепое детское поведение, которое наполняет меня стыдом и отвращением к самому себе. Твои письма почти сплошь прекрасны и нежны, их портят, как мне кажется, случайные насмешки: «Когда я пишу это, слезы текут по моим щекам», «Я ненавижу сцену – но что мне еще остается делать?», «Мои замыслы прогнили – как бы я хотела писать. Это единственное занятие», «Я утешаю себя мыслями о том, как прекрасно ты поступаешь», «Почти каждый вечер я ложусь в постель к десяти часам, читаю стихи или какую-нибудь прекрасную книгу» – говорю тебе, еврейка, эта «прекрасная книга» меня доконала. В ней было слишком много смеха и презрения. Сегодня утром я получил твою телеграмму – ты сказала, что безнадежна и устала. Мой дорогая еврейка, моя жизнь – твоя. Я удерживаюсь от подчинения, потому что иногда мне кажется, что за десять дней, прошедших между написанием и отправкой этого письма, в него вкрался обман. Но в глубине души я верю в тебя. Сегодня я ужасно подавлен. Установилась дождливая погода; постоянно моросит свинцовый дождь – Лондон окутан туманом и дымкой[.]

С тех пор как ты уехала, я написал более 60000 слов из книги, которая может составить почти 200000[.] Сегодня утром я отправил тебе длинное письмо, в котором сказал, что вернусь без жалоб, когда ты захочешь. Теперь я думаю, что завтра поеду в Оксфорд, по возможности останусь там на месяц и сделаю все, что смогу. Потом я хотел бы съездить на несколько дней в Германию. Не знаю. Знаю только, что хочу поскорее приняться за книгу. Твои письма о Нью-Йорке удручили меня, я обнаружил, что даже легкие обещания работы в кино прошли путь большинства легких обещаний и поблекли. Когда я прошу тебя что-то узнать. Когда я закончу книгу, я хочу как-то зарабатывать на жизнь[.]

Полагаю, нам предстоит выяснить, сможем ли мы быть вместе и при этом работать. Сегодня я так утсал, что не знаю, куда обратиться. Твои письма – единственное, что у меня осталось, я оборвал все; а ваши письма почти вынули из меня сердце[.] Я не против быть у кого-нибудь на службе, если только я могу оказать верную услугу; я могу держать голову, если буду писать честно и усердно по четыре-пять часов в день[.]

Алине Бернштейн

[Лондон]

Суббота, 16 октября 1926 года

Я заканчиваю это [письмо] сегодня в 11:30. Завтра днем я уезжаю в Оксфорд, где пробуду, надеюсь, месяц. Сегодня я поднял в этом доме Ад: я обнаружил, что две маленькие служанки, которые забегали в мою комнату каждые 15 минут с тех пор, как я здесь, вчера утром молча сидели за моей дверью. Я уложил их и отправил по своим делам. Я потребовал свой счет, они дали мне его на целую неделю, неделя закончится только в понедельник; старуха, носящая имя Брундл, сказала, что я обещал предупредить ее за пару дней, чего я не помню[.] Я осудил ее за то, что она не положила чистое белье на мою постель, что, как я заставил горничную признаться, делается раз в неделю[.] Я горячо говорил о чести и справедливости, заметил, что я чужак в чужой стране, но буду отстаивать правоту до последнего, а потом громко заявил, что с меня хватит, что им не стоит больше опасаться неприятностей, но что я говорил из принципа, а не ради постельного белья[.]

Сегодня утром я получил от тебя письмо и телеграмму. В телеграмме ты просишь меня остаться, пока не будет закончена книга. Книга не будет закончена в течение нескольких месяцев, но я буду продвигаться изо всех сил[.]

Ты говорила о том, что осталась в одиночестве на мой день рождения. Моя дорогая еврейка, я остаюсь один от утра до ночи каждый проклятый день[,] хотя о других днях, когда ты беспечно болтаешь со своей свитой[,] ты ничего не говоришь. Мне все равно. Встряхни своими седыми локонами и покачайся. Я не жду, что ты будешь одна[.]

Ты говоришь, что я не верю, что я лучше тебя. «Давай скажем, что мы равны», – самодовольно заявляешь ты. Но ты прекрасно знаешь, что выглядишь благородно, умоляешь меня с доверительной преданностью и так далее, когда твои друзья говорят тебе, насколько я недостоин. Но, будьте вы все прокляты, я буду наслаждаться своим смирением. «Ты говоришь, что любишь меня, значит, я должен тебе верить», – патетически замечаешь ты. Почему же, раны Божьи, Его печень и Его кишки, я вырвал свое проклятое сердце из оков, я поднес его тебе с дымящейся кровью; я разворошил мои внутренности, сосчитал мой медленный пульс, перегнал для тебя мой мозг[.] И вот ты «больна любовью ко мне[.]». Не является ли это, еврейка, просто способом сказать, что ты хочешь держать меня на верху крана? Ты ни от чего не отказалась; ты жаждала меня в тайне; я отдал тебе тикающие минуты своей жизни, и все это никогда не весило так много, как пара оборчатых кальсон, парик, цветистая жилетка для твоего мужчины Кэрролла; комната и платья для спектакля.

Воскресное утро

Сегодня днем я еду в Оксфорд. Выглянуло солнце. Я не хочу делать ничего безвкусного, ничего подлого, ничего обычного.

Алине Бернштейн

Оксфорд

Среда, 20 октября, 1926 года

Моя дорогая,

Я приехал в Оксфорд в воскресенье днем; с тех пор я остаюсь здесь, на Хай-Стрит, в таверне «Митр», известном старом и прохладном месте[.] Семестр только что начался; по всей Хай-Стрит, в колледжах и за их пределами кишат яблочно-щекастые мальчишки. Я чувствую себя очень старым – никогда больше не смогу участвовать в этом. Я отправился на поиски комнат. Те, что я находил, были далеко, убогие, холодные, унылые – там очень мало угля. Вчера я нашел это место – оно называется «Ферма Хиллтоп»; находится в 20 минутах ходьбы от центра Оксфорда, но как будто за городом, в благородной аллее деревьев, по бокам от зеленых игровых полей. Дом – прекрасная резиденция; у меня есть гостиная и спальня – обе великолепные – я получаю завтрак и ужин по вечерам за 3:10 в неделю[.]

Алине Бернштейн

[Оксфорд]

Утро четверга, 21 октября 1926 года

Сейчас я расположился в своей гостиной, в решетке горит веселый огонь. Погода здесь сырая и холодная, были сильные морозы. Прошлой ночью светила луна, а сегодня идет дождь, над всем стелется туман. Сейчас я еду в город на почту, чтобы узнать, нет ли от тебя писем. Получила ли ты от меня телеграмму о том, что мой адрес до дальнейшего уведомления – Poste Restante, Oxford. Я получил от тебя одно письмо, в котором ты просила меня закончить книгу до моего возвращения. Боюсь, моя дорогая, пройдет несколько месяцев, прежде чем книга будет закончена[.] Я хочу остаться здесь на месяц и работать как проклятый. К тому времени я надеюсь перенести на бумагу примерно три части из четырех, но одна из них – введение, которое будет сравнительно коротким. Я почти закончил третью часть; и в процессе работы над первой. Я почти уверен, что с тех пор, как ты уехала, я сделал больше работы, чем большинство оксфордских мальчиков сделают за весь год[.]

В «Митре» я встретил больше людей, с тех пор, как ты уехала, но ни одной женщины. Мальчики находятся под строгой охраной, им приходится находиться там по ночам; заведение контролируется университетскими прокторами. Сегодня сюда приезжает молодой англичанин, который служил во время войны и вернулся нескольких месяцев назад[.] Он снял здесь комнату, думаю, он хороший малый, и, возможно, составит мне компанию. Я познакомился с несколькими студентами и несколькими американцами. Один из них – молодой нью-йоркский еврей; он мой ровесник, сказал мне, что он один из помощников окружного прокурора. Он благоговел перед английским дворянством; у него было тайное желание всех евреев – быть джентльменами; у него были рекомендательные письма к одному из донов и некоторым студентам. Он скрыл от меня свое имя, но перед отъездом передал его через маленького мальчика в гостинице – Берг. Но он был добр и порядочен; он хотел провести меня по местам, которые он открыл. Я пошел с ним. Он, наверное, острый, как гильотина, и добьется огромного успеха в юриспруденции[.]

Оксфорд, конечно, прекрасное место, но Англия – грустная, холодная, безысходная страна. После того как я уеду отсюда, я, возможно, вернусь на некоторое время к ненавистным и ненавидящим меня французам. Мне понравилась их еда, вино и мишура. Полагаю, мое благоговение перед святой землей ослабевает по мере того, как я становлюсь старше и злее. Я надеялся увидеть на улицах Оксфорда пылающие лица будущих Шелли и Кольриджей, но они очень похожи на людей из Гарварда и Йейля, только моложе, свежее и невиннее. Все они носят что-то вроде униформы – светлые мешковатые фланелевые брюки серого цвета, темные пальто, полосатые рубашки с воротничками. Боюсь, что и их идеи при ближайшем рассмотрении окажутся одетыми в униформу из мешковатой серой фланели. Ведь именно это, похоже, все и означает. Они находятся здесь двадцать четыре недели в году в течение трех лет – примерно 18 месяцев. Утром, если есть силы, они идут на лекцию, после обеда играют в игры и пьют чай, а после чая читают до семи часов[.] Ночь отводится на совместный прием пищи в зале, болтовню и визиты. Предполагается, что все это окутывает их таинственным очарованием, придает им утонченную современную мудрость, наделяет их крестом. Я наблюдал за некоторыми из здешних американских студентов – они благоговейно подчиняются всем ограничениям жизни, замолкают и стараются быть как можно более непохожими на себя[.] Никто, кажется, еще не задумывался о возможности стать цивилизованным человеком у себя дома, а между тем у нас есть, как мне кажется, все, из чего должна состоять цивилизация – изобилие, водопровод, тепло, свет, комфорт – мерзкие маленькие люди над этим насмехаются, но прекрасные люди, как прекрасные лошади, нуждаются в них – даже в водопроводе[.] Кроме того, когда у кого-нибудь из наших людей есть идеи, мне кажется, они быстрее, вернее и менее избитыми[.] Я отсутствовал четыре месяца, интересно, сколько еще я пробуду за границей[.] Смогла ли ты, среди своих несчастий, выполнить то единственное маленькое поручение, о котором я тебя просил, а именно – получить от мисс Льюиссон без разговоров мои пьесы? Смогла ли ты понять, что меня тошнит каждый раз, когда я думаю о них в сочетании с довольно интересным лицом рептилии, я больше не хочу, чтобы они загрязняли воздух рядом с этой необычной, чувствительной, хотя и несколько невнятной [женщиной], потому что она должна сказать, так необычно? Ты этого не сделала, но, пожалуйста, сделай. Вспомни, как накануне вечером ты, думая, что меня нет дома, солгала мне о своих делах? Ты сказала, что допоздна работала в «Плейхаусе». Я солгал тебе в ответ и сказал, что позвонил туда и мне сказали, что тебя не было несколько часов? Помнишь, как ты тогда расплакалась и сказала, что была у Айрин, где, как я полагаю, сидела в углу и разговаривала с ее бабушкой, пока все остальные играли в шашки, домино и прятки? В половине первого подали тосты с молоком и бутерброды с сыром, и счастливая компания рассосалась. Более того, ты пришла после моего звонка.

Я думал обо всем этом на днях, но без злобы. Неужели надо мной будут смеяться за то, что я в 25 лет очистил свое сердце и принял монашеский сан ради отъявленной распутницы? (Я сказал «будут» – я не верю, что это так). Я не знаю. И это не имеет значения, как когда-то. Я стал лучше, чем был: люди отдали свою величайшую веру мифу. Мне не стыдно признаться в любви к тебе и в вере в тебя. Никто не сможет одержать надо мной победу.

Я был в городе и нашел два письма от тебя – одно из дома твоего друга в Массачусетсе, другое из Нью-Йорка, с извещением о спектакле, которое я прочту позже. Я рад, что все прошло хорошо и что они похвалили твою работу. Я знал, что твоя роль будет хороша, во всяком случае, не хуже. Я рад, что ты снова встала на ноги. Это дает мне дополнительный стимул продолжать работу. Ты права: я должен остаться, пока не закончу книгу, и я останусь, даже если это займет еще восемь месяцев. Я заметил, что ты написала Элис Льюиссон, чтобы получить мою пьесу, и что она попросила «оставить» ее еще на несколько дней. Ты прекрасно знаешь, что эта женщина никогда не читала ее, у нее нет никаких намерений относительно нее, и никогда не было, и далее, что я не писал, намекая на то, чтобы ты облегчила переговоры, но исключительно и просто, исключительно и просто, исключительно и просто, чтобы получить ее обратно[.] Поскольку твое собственное робкое поведение показывает мне только, нелояльное и полусерьезное пренебрежение к попыткам вернуть пьесу, я беру дело в свои руки и напишу ей. Я попрошу Карлтона, который на меньшей должности, но, как я полагаю, будет более адекватен в исполнении, чем Громкоговорители. Ты должна знать, что неудача с моими пьесами, даже для того, чтобы получить читку, отвратила меня от дальнейших попыток. Боже милостивый, неужели у тебя не хватит доброты и порядочности воздержаться от того, чтобы снова писать мне о них, со слюнявыми общими словами о «продолжении», «в конце концов», «замечательно написано». Должен ли я испытывать депрессию и беспомощную тошноту, когда пытаюсь забыть их? Что касается моей книги, ты туманно говоришь, что мы «возьмем ее с собой». Да, как брали пьесы. Я признал, что они были неудачными, что я был неудачником как писатель; я сказал тебе, что готов с этим смириться. Пьесу, о которой ты упомянула, я написал четыре года назад. С тех пор я ничего не делал – никто никогда не видел в ней ничего другого[.] Черт с ней, молчите об этом. Если я осознал свою несостоятельность, то обязан этим признанием твоей помощи – это хорошо для меня: конечно, ты должна понимать, что чем скорее я выйду из этого состояния, тем лучше. Если это повторится, я уеду в Париж.

Алине Бернштейн

[Оксфорд]

Понедельник, 25 октября 1926 года

Моя дорогая,

Я не вычеркну ни слова из своих отвратительных бредней. Они – часть дьявольской структуры моей души, ты узнаешь меня как получудовище, которым я являюсь. Я искренне люблю тебя, моя дорогая еврейка, в темной пустыней мое сердце: ты вонзаешься в него, как шип[.] На днях я вспомнил, как мы обедали у Скотта на Пикадилли: это было за день или два до твоего отъезда домой – я довел тебя до слез, ты не могла остановиться, и нам пришлось уйти. Твой нос стал красным и большим: я часто вспоминал об этом. Там я вижу тебя так же ясно, как и везде: Я говорил тебе, что мои фурии вернутся, чтобы мучить меня[.] Возможно, Бог поступит со мной так же, как с Орестом, превратит духов мщения в добрых демонов, но только после периода очищения. Я думаю, что сейчас я прохожу через это. Твой инстинкт был верным, когда ты советовала мне остаться в Англии. Видит Бог, их порок – грязное и мрачное дело, а у их милых женщин длинные зубы или вставные челюсти, красные обветренные щеки. Мои способности к сопротивлению никогда не испытывались. Я удивляюсь, как они добывают огонь для рождения детей. Приключения студентов выглядят достаточно уныло: тайком договориться с ухмыляющейся девушкой портнихой с холодными потрескавшимися руками. У этих людей великолепное чувство ритуала – костюмы для занятий, ужин в колледже, часы и традиционные правила, но никакого комфорта. У нас есть комфорт, но нет ритуала. Так, у них есть ритуал с ростбифом и брюссельской капустой, но и говядина, и капуста безвкусны. В этом месте еда великолепна: каждый вечер я ужинаю в своей гостиной. Я покупаю все больше книг, вот некоторые из них: маленькие книжки поэзии Томаса Кэмпиона, Марвелла, Сассуна, Бландена, Дэвиса, Гилберта Мюррея; маленькие греческие и латинские тексты – «Алькестис», «Жития» Корнелия Непоса, Овидий, маленькие книжки по греческой и латинской античности[.] [Томас Кэмпион (1567-1620) специализировался на песенной лирике на английском и латинском языках; Эндрю Марвелл (1621-1678) был поэтом и сатириком; Зигфрид Сассун (1886-1967) наиболее известен ироническим отношением к войне в своей поэзии; Джон Дэвис (1569-1626), елизаветинский поэт, наиболее известен своими «гуллинговыми» сонетами и интеллектуальными стихами в «Nosce Teipsum» и «Orchestra»; Гилберт Мюррей (1866-1957) перевел многие греческой драмы, которыми так восхищался Вулф; «Альцестис» Еврипида; Корнелий Непос, римский историк, писал в I веке до нашей эры; Овидий, латинский поэт, первый век нашей эры, наиболее известен по «Метаморфозам»] После обеда я провожу пару часов в книжных магазинах. Я постоянно пишу, но в день могу написать только около 1500 слов. Если я пробуду здесь месяц, у меня будет более 100 000 слов – больше, чем в среднем романе; но конец не виден.

Сегодня я получил твою телеграмму, в которой ты спрашиваешь, счастлив ли я здесь, ты говоришь, что верна мне. Ты, кажется, благородно бросаешь мне это, как будто сохраняешь себя от отчаянного соблазна и чище моей пустыни. Не думаешь ли ты, что если я могу сохранять стойкость в этом глубоком сером одиночестве, то и ты, окруженная теплом, уютом, волнением работы и друзьями, можешь вернуться в таком же виде? Или ты сомневаешься во мне, когда я рассказываю простую и честную историю. Я знаю, это зависит от нынешней структуры твоего сердца: ты будешь утверждать или отрицать меня только после того, как утвердишь или предашь себя. Я непобедим в сражении, верю в свою победу над всякой утраченной верой: ты дала мне это, и этого у меня не отнять. О великий потерянный демон моей юности, дикий мальчишка, бродящий по таинственным морям, странный искатель заколдованных берегов, я брожу вокруг серых стен моего дома, чтобы найти тебя. Где яблоня, пение и золото? Где лунные ноги бегущих девушек, аркадские луга, козлиные копыта и мелькающие лица в зарослях? Я буду петь о нем и праздновать свою печаль; я буду взывать к нему, над всеми громко смеясь, ибо он был богоподобен, вера в него была безмерна, бесконечная красота висела в его глазах, как фонари, и его больше нет.

Все люди должны потерять бога, чтобы обрести замок.

Прощай, еврейка. С ужасом вспоминаю, что прошло уже три недели с тех пор, как я писал тебе. Не считаешь ли ты это признаком моей растущей слабости? О, но я говорю с тобой сейчас и имманентно, как пишу; море слишком широко, слишком глубоко, слишком темно, чтобы я мог когда-нибудь дотянуться до тебя своими словами. Я думаю, ложась спать здесь в зловещую полночь, когда наступает темнота, начинается веселье, на небе вспыхивают огни, и женщины, роковые, лживые, шелковые, с мягкой грудью, обтянутой подушкой, просыпаются от вожделения. А пока, моя дорогая еврейка, кожура этого вращающегося апельсина катится сквозь пустынную вечность. Я кручусь день за днем, сжигаемый до пламени своей страстью, бросая назад свои молитвы, которые могли бы дотянуться до Бога, если бы он был там и помнил о нас, до абсолютного и вечного Бога, который никогда не может быть в пяти часах от нас. Ищу истину, отчаянно спрятанную за голодной плотью сорокалетних; веру, соревнующуюся с дудочками джаза, три строчки в утренней прессе, тысячу иголок твоего мира. Я бы поехал в Китай, и между нашими размышлениями прошел бы день, но что такое день? И где умирает вера? Где погибает сердце? Когда женщина поднимает юбку за дверью, с хрюканьем и бурлением живота. Клянусь Богом, я говорю, что это хорошо, ибо поэзия должна жить, хороший человек говорить, высокая страстная мысль выживать, сквозь огромную тонкую маску клоуна. Христос и Галахад для этого не подойдут. Я вызываю могучего Сократа – пузатого Силенуса, подобного Сократу, принца [берегов?], бога людей.

Алине Бернштейн

[Оксфорд]

Вторник, 25 октября 1926 года

Да поможет мне Бог, я пошлю это [письмо] тебе сегодня. Сейчас четыре минуты первого на моих каминных часах – я собираюсь в город за почтой, едой и книгой или двумя. Я пишу с десяти часов. Ты, вероятно, еще не встала с постели – сейчас восемь часов. Возможно, ты уже выходишь из дома, принимаешь ванну и завязываешь волосы. Что же мне делать? Я не могу закончить раньше, чем закончу, то есть я работаю неумолимо, но я могу набросать это [письмо]. Я люблю тебя, моя дорогая. Думаю, ты это знаешь. Иди своей дорогой: поступай согласно своему Богу и своему сердцу. Ты лучше и больше меня – я никогда не забуду тебя и не буду презирать. Да благословит тебя Господь. Напиши мне, когда получишь это [письмо] – Том

Алине Бернштейн

[Оксфорд]

Среда, 26 октября 1926 года, 1:15 ночи

Я ухожу. Я собрал страницы и прочитал их. Некоторые из них ужасны, но так ты меня узнаешь. И люди идут по последнему слову[.] Вот оно: Я люблю тебя.

Я получил от тебя письмо и короткую записку, в которой ты подтверждаешь получение моего длинного письма. Ты угрожаешь и говоришь, что «взвизгнула от смеха», когда я сказал, что люблю тебя. Во имя Господа, будь честна. Ты никогда не поступала со мной честно, игнорируя смысл моих писем, чтобы донести свою точку зрения. Чего, во имя Христа, ты хочешь? Неужели ты думаешь, что я остаюсь здесь по собственному желанию? Если ты хочешь, чтобы я вернулся, и веришь, что я могу там работать, говори, как порядочная честная женщина[.] Я не пытаюсь задеть тебя – моя жизнь потеряна, я не знаю, куда обратиться – ты неопределенно дразнишь меня, говоря, что я «должен» писать больше пьес[.] Ты хочешь свести меня с ума? Я умру без твоей любви, но, черт возьми, разве ты не видишь, что я умру, если у меня больше ничего не будет! Разве ты не видишь, что я должен держать себя в руках? Думаешь, ты будешь играть на моей идиотской непрактичности? Но ты женщина из мира – ради Бога, говоришь о приличных вещах. Что я могу сделать? Почему ты не только искажаешь, но и лжешь в каждом письме о том, что я говорил. Я никогда не говорил, что никогда не буду [уклоняться от доверия]. Ты нарочно это придумала. Ради Бога, подражай моей честности, а не роскоши – говори и будь достойна, как порядочная честная женщина. Ты хочешь, чтобы я вернулся? В этом письме часть моего сердца. Теперь я удивляюсь, как много в нем твоего. Я люблю тебя. «Визжи» над этим [письмом].

От Алины Бернштейн

[Нью-Йорк]

Четверг, 21 октября [1926 года]

Мой дорогой,

Я так счастлива, что ты в Оксфорде. Я думаю о тебе там, в этом прекрасном месте, думаю, приятная ли у тебя комната и хорошая ли еда. Холодно ли сейчас? Деревья окрашиваются в такие чудесные цвета, как здесь? Эта осень была триумфальной, а сейчас наступил бронзовый век. Нью-Йорк забит людьми до отказа, все улицы разрыты, чтобы проложить новое метро, людям негде ходить и ездить. Тебе кажется ужасным возвращаться сюда, но это грандиозно. Мне бы хотелось, чтобы ты написал о Нью-Йорке. Мне кажется, что он полностью перестраивается, очень мало осталось от того, что было здесь десять лет назад. Это слишком много для меня с тех пор, как я вернулась домой, я не могу выносить объективную жизнь в таком количестве. Весь день я думаю только о том, чтобы подняться в свою комнату, ничего не делать, и ни с кем не договариваться. Я помню, как однажды в Лондоне ты сказала мне язвительным тоном, что мне нравится доводить дела до конца. К сожалению, это75 % моей работы. Дизайн – это малая часть, я устала от него. Я вернулась к необходимости, как только приплыла, эта [работа] требует максимальных усилий, чтобы продолжать в том же духе. Я хочу какое-то время вести задумчивую жизнь, разве не прекрасно было, когда мы были вместе в Эмблсайде. Целыми днями бесчисленные вещи напоминают мне о тебе с колющей реальностью. Я часто прохожу мимо старого отеля «Альберт», спускаясь в «Плейхаус». Эти места вызывают у меня самые яркие ассоциации. Я не могу поверить, что ты не воплотишься в жизнь, когда я так сильно хочу тебя увидеть. Я хочу, чтобы ты был здесь, чтобы ты закончил книгу и снова писал пьесы. Ты никогда больше не должен говорить, что больше не будешь писать. Это самый небесный дар, я так тебе завидую, я приложу все свои силы и всю свою любовь к тебе, чтобы продолжал писать. Я постараюсь бросить то, что делаю, и попробовать себя в каком-нибудь другом деле – что толку в дизайнере сцены? Хелен Артур очень плохо себя чувствует с воскресенья. Сегодня вечером мы отвезли ее в больницу для наблюдения. Это очень странно, она спит с вечера воскресенья, и мы не можем ее разбудить. Изредка она просыпается, чтобы поесть, а потом засыпает. Ни один врач, похоже, не может выяснить, что это такое, у нее нет ни одного из симптомов сонной болезни, мы все так волнуемся, это так странно. У нее ничего не болит, она только говорит, что ее голова и руки не принадлежат ей. Лиш, Агнес и я по очереди ухаживаем за ней. Разве это не странно? Том, дорогой, я люблю тебя и живу, чтобы увидеть тебя снова. Я не пугаю тебя, когда пишу о своих чувствах?

Да благословит тебя Господь, мой дорогой,

Алина

Сегодня доброе утро. У нас прекрасные дни. Ты знаешь, как прекрасен здесь октябрь. Холодно и ясно, а иногда все покрывается тонкой теплой дымкой. Я очень много гуляю. Все в восторге от приезда королевы Марии. [Королева Мария Румынская, супруга короля Фердинанда, прибыла в Нью-Йорк на борту лайнера Левиафан 19 октября 1926 года. Она была очень популярна в этой стране из-за своей проамериканской позиции во время Первой мировой войны.] Ты бы видели газеты. Она живая, нарядная, спортивная королева и очень красивая, судя по ее фотографиям, хотя я ее не видела. С любовью.

В недатированном письме, написанном в этот период, миссис Бернштейн говорит о желании вложить в письмо Вулфу часть своего физического «я»: «Я думала уколоть палец и окрасить [письмо] каплей крови, или приколоть к нему мои волосы». В конце сентября 1930 года она отправила ему письмо, драматически запечатленное каплей ее собственной крови.

Алине Бернштейн

[Оксфорд]

Четверг, 28 октября 1926 года

Моя дорогая,

К сожалению, я собираюсь написать тебе не очень приятное письмо, что объясняет его краткость. Я пишу тебе это в своей гостиной в десять часов утра после завтрака. Вчера я получил твое письмо, в котором ты говоришь о своем облегчении по поводу моих телеграмм. Я с облегчением получил это письмо.

Я думал о том, чтобы успеть вернуться домой к Рождеству или к Новому Году. Книга выглядит следующим образом: сейчас я работаю над ней по пять-шесть часов каждый день – первые три книги я вижу ровными, как струна. Я постоянно размышляю над четвертой и последней – книга превращается в парящую фантазию о Путешествии, и я хочу вложить в нее все свои силы, всю свою страсть. Предисловие к этим четырем книгам я могу написать за десять дней.

Теперь я уверен, что смогу выложить на бумагу центральную часть к Рождеству – то есть первые три книги. Я также уверен, что не смогу к этому времени написать последнюю книгу. Но если три книги будут закончены, я знаю, что вся книга будет закончена, где бы я ни находился. Послушай, моя дорогая: вчера вечером я работал до полуночи – поздний час для меня сейчас – и написал более 2000 слов. Книга кипит жизнью, населена связями и управляется развивающимся и неумолимым единством.

Думаю, я останусь здесь до конца ноября: это прекрасный дом, расположенный за городом, в четверти мили от дороги, ведущей из Оксфорда в деревню Коули. «Был ночью ветра слышен ярый гул» [Уильям Вордсворт – Решительность и Независимость, перевод Александр Лукьянов]. Вечером после ужина я иду по Стигийской Аллее деревьев к дороге на Коули, выпиваю и закуриваю в пабе, возвращаюсь и работаю. С тех пор как я приехал сюда, я был в городе ночью всего один раз – с англичанином, который последовал за мной, когда я расхваливал это место, и который иногда заходит ко мне поесть. Он развлекает меня историями о своих попытках соблазнения: вчера вечером он отвел девушку, первокурсницу одного из здешних колледжей, в комнату в пабе, напоил ее, соблазнил и привел обратно в колледж в одиннадцать три часа после того, как она должна была прийти. Это значит, что они должны предстать перед властями – она перед директором, он перед инспектором. С ним ничего не случится, разве что выпишут штраф в один фунт, а вот ее могут исключить. Есть что-то очень неприятное в англичанах, когда они делают такие вещи – помнишь, как в очень элегантных пьесах о прекрасной и потерянной Джессике, или Айрис, или Годиве кто-то тихо говорит, что знал ее в Монако, а кто-то другой в паузе говорит: «О, это!», и вы чувствуете, что сказано уже достаточно. Ну, я видел, как высшие классы дебоширили в Брюсселе: краснолицый пожилой мужчина с нелепым акцентом в голосе с женой полковника или кого-то в этом роде, с длинными белыми вялыми руками, испещренными синими полосками, и в небрежно-элегантном вечернем платье. Он рассказывал ей пошлые анекдоты, уклоняясь и намекая на финальную точку; через мгновение она рассмеялась и сказала: «Очень хорошо!» Боже, что за дела!

Я думаю, им нравится думать о себе так, как их показывают в этих пьесах – элегантными, остроумными, соблазнительными в высокой шляпе; неприятно думать о плохих зубах, больших ногах и руках. Эти будущие элеганты, посещающие древнейший университет, получают свою неуклюжую практику на зеленых грязных девчонках.

Алине Бернштейн

[Оксфорд]

Понедельник, 1 ноября [1926 года]

Моя дорогая,

Вчера я был в Оксфорде две недели, а в этом доме 12 дней, и за это время успел проделать огромную работу[.] Моя жизнь течет с ужасающей точностью, сейчас я обедаю здесь, в два часа еду в город за почтой, брожу по книжным магазинам и прихожу обратно в четыре тридцать. Потом я больше никуда не выхожу, кроме как на прогулку после ужина и посещения паба. Ложусь спать в полночь или в 12:30.