Текст книги "Шкатулка воспоминаний"
![](/books_files/covers/thumbs_240/shkatulka-vospominaniy-43078.jpg)
Автор книги: Аллен Курцвейл
Жанр: Современная проза
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
– Закончу я свою речь тем, что процитирую Цицерона. В переводе с латыни это звучит так: «Отдыхай с толком!»
Клод задал еще один вопрос, который беспокоил его больше всего:
– А чем я буду здесь заниматься?
– Ты? Чем ты будешь заниматься? Знаешь ли, друг мой, это уже четвертый вопрос. Чтобы получить на него ответ, первый визирь калифа должен подождать.
– Разве? – В голосе Клода послышались нотки отчаяния и опасения.
– Ну ладно, я отвечу и на этот вопрос. Вместе со мной ты будешь преодолевать границы человеческих возможностей. Ты отправишься в такое же опасное путешествие, в какое отправился в свое время и я, когда служил миссионером. Мы двинемся на поиски возвышенных мыслей и стремлений, и там, я надеюсь, ты найдешь свой путь, как я нашел свой.
Аббат вытащил свиток «Р» и открыл его на рисунке, изображающем раковину наутилуса. Потом, решив, что сказал мальчику слишком много и слишком рано, Оже вернулся к более понятным и земным объяснениям лежащих перед ним задач.
– Я получаю много писем, все они касаются отчетов о путешествиях. Я привык проверять сведения, полученные таким образом, когда у меня есть на это время, средства и терпение. В этом и еще во многом ты будешь мне помогать. Можешь называть себя переписчиком и помощником коллекционера. Ты также обучишься живописи и эмалированию. Иначе мой счетовод не позволил бы тебе приехать.
– Но я мало что понимаю в живописи и вообще ничего не знаю о художественном эмалировании.
– Ничего страшного, довольно скоро ты все выяснишь. Если ты сможешь рисовать кистью и маслом хотя бы вполовину так же хорошо, как делаешь это карандашом, у тебя все получится!
Аббат позвал кладовщика: «Анри!» – и повернулся к Клоду.
– Ты быстро научишься. Главное, покажи свой необычный взгляд на мир, тот, которым наполнены твои карандашные наброски. Это все, на что я рассчитываю.
Медленные тяжелые шаги послышались из коридора. Еле передвигающий ногами парень, которого Клод видел уже дважды, подошел к стойке для сетки, стоявшей посреди большого зала. Он никак не отреагировал на приказ аббата: «Покажи нашему юному другу дом!»
6
Анри Робер был сыном Антуана Лорана Робера, совладельца компании «Робер и Дидьё», торгующей канцелярскими товарами и мебелью. В течение тридцати лет Антуан Робер снабжал карандашами и ручками, красками и портфелями Философов, академиков, салонных художников, наставника дофина, капитана, возглавлявшего путешествие на Антильские острова, и парижскую сводницу (она была известна тем, что возбуждала своих клиентов при помощи кисти и красок).
Аббат установил связь с торговцем канцелярскими принадлежностями еще до того, как начал путешествовать по миру в качестве миссионера. За баснословные деньги семья торговца доставала Оже бумагу и краски. В Испании аббат познакомился с владельцем кактусовой фермы. На этой ферме разводили насекомых, из которых вырабатывался очень дорогой красный пигмент – кошениль. (Дорогим он был до тех пор, пока Николас Джозеф Тайери, ботаник при королевском дворе, не снизил на него цену, контрабандой вывозя кактусы на Малые Антильские острова.) По доброте душевной аббат договорился о транспортировке ценного товара для Антуана Робера. Путешествуя по Востоку несколько лет спустя, на рынке в Мирзапуре аббат нашел торговца индийским желтым пигментом. Решив узнать, из чего изготавливается эта краска, граф Турнейский навел справки и вышел на группу людей, называвшихся гвалы. Они рассказали аббату, что желтый пигмент содержится в коровьей моче. Гвалы держали священных животных на специальной диете: рацион коров состоял исключительно из листьев манго, дабы увеличить в моче содержание желтого пигмента, так любимого индийскими просветителями и исламскими миниатюристами. Груз, состоящий из тюков смердящего вещества, прибыл в Париж прямо к столу восхищенного торговца канцелярскими принадлежностями.
Другими словами, Антуан Робер был в долгу у аббата. Когда он узнал, что граф едет в Турне и через десять дней уже будет на месте, он настоял, чтобы Анри, его сын, обязательно нанес аббату визит, устроился к нему кладовщиком и выведал как можно больше о том, что Оже видел в дальних странах. Через три месяца после получения Анри новой должности случилось ужасное. Антуан Лоран Робер по неосторожности пролил немного ядовитой белой краски на открытую рану (рана стала результатом флирта с одной подопечной той самой сводницы, рисующей по телу). Через два месяца он умер. Эта необычная смерть явилась причиной публикации в престижном тогда «Journal des Savants».[21]21
«Научный журнал» (фр.).
[Закрыть] Статья рассказывала о том, что именно любовные утехи могут привести к отравлению организма, как это случилось с несчастным Антуаном. Произошедшая трагедия побудила Дидьё, совладельца компании, взять в руки бразды правления. Через суд он лишил Анри права на компанию, а в 1765 году не стало и мадам Робер – ее сбила мчащаяся с невероятной скоростью повозка. Анри остался сиротой на попечении графа Турнейского.
Анри Робер и при жизни своих родителей не был активным и подвижным, а после трагедии, уединившись и замкнувшись в себе, он и вовсе почти перестал ходить. Сын торговца вещами, необходимыми в канцелярском деле, сам превратился в вещь. Это дало другим слугам повод прозвать его Увальнем.
Аббат надеялся, что Анри займется художественным эмалированием. Но после многих часов обучения и учитель, и ученик отказались от этой идеи. Анри мог смешивать эмали, но расписывать финифть – нет. Аббат сделал вывод: «Ты никогда не сможешь заставить соболиную кисть танцевать по медной пластинке!» В конце концов Анри остался в поместье, чтобы следить за припасами.
Обход дома начался медленно. Из увальней, знаете ли, выходят не слишком хорошие гиды. Медленно подтвердив, что понял указания аббата, медленно сопровождая Клода в самые интересные места усадьбы, будучи медлительным по своей природе во всем, Анри мог делать быстро только одно – раздражать окружающих.
Шаркающей походкой он вышел из большого зала и поплелся по коридору. Клод последовал за ним. Проходя под аркой, он увидел ноги какого-то человека, греющегося у огня. Тепло и запахи, исходившие из комнаты, а также след крови, тянущийся от стола аббата и до двери, говорили о том, что они прошли мимо кухни. Клод понадеялся, что хозяин греющихся ног составит им компанию, но нет – ноги остались на прежнем месте. Анри потащился дальше. В конце коридора он сглотнул слюну и сказал:
– Ты готов начать обход? Готов увидеть то, что должен увидеть?
– Готов, – ответил Клод.
Это было не совсем так. Привыкнув к пустоте большого зала, мальчик думал, что весь дом напоминает собой тюрьму. Но он ошибся. Во внутренних комнатах царила такая атмосфера, в какой Клод никогда раньше не бывал. Он обнаружил, что находится посреди дома, полного комнат и лабораторий, углы которых исчезают в тени, дабы скрыть недостатки постройки. Под откосом крыши сплетались карнизы, грубые ступеньки и доски, перемежаемые множеством окон, от которых под невообразимыми углами расходились лучи света. Все это создавало ощущение полнейшего хаоса. Балкон, поддерживаемый укосинами (раньше выполнял функцию трибуны), был освещен большим окном, вырезанным в крыше, какие бывают в зернохранилищах. Клод хотел на него забраться и рассмотреть получше, но Анри остановил подростка.
– Давай пойдем дальше, – нараспев произнес Увалень. – Здесь библиотека. – Чтобы избежать возможного недопонимания, он добавил: – Где хранятся книги.
Недопонимания, правда, возникнуть и не могло. На огромных атласах стояли словари, на словарях – справочники, на справочниках – произведения художественной литературы, формировавшие таким образом гигантские сталагмиты знаний, мимо которых трудно было пройти, не задев. Клод оказался по пояс в словах. Несмотря на то что в альковах библиотеки имелись книжные шкафы, поблескивавшие ромбиками лака, аббат в ходе своих исследований поместил книги в более доступное место. А освободившиеся полки он заполнил лабораторным оборудованием. Пачки бумаги лежали под прессом больших раковин, ступок и окаменелостей, оберегаемые от атак Бешеной Вдовы. Клод уставился на сталагмиты книг.
– Аббат называет их своими храмами. Они напоминают ему купола соборов, увиденных во время путешествия по Новой Испании.
В кажущемся беспорядке среди томов на самом деле присутствовала строгая иерархия. По центру располагались книги, соответствующие центральным областям исследований аббата. Клод вытащил одну книгу – «Образование и строение гласных» профессора Христиана Готтлиба Кратценштейна. Увалень предупредил мальчика, что не стоит вторгаться в этот кажущийся хаос.
– Аббат говорит, что его книги находятся в таком порядке, каковой может оценить только он.
Клод с удивлением заметил, что число открытых книг превосходит число закрытых. Многие томики стояли напротив руг друга и вели только им понятный разговор – натуралисты, механики, философы высказывались за свои идеи, оспаривали чужие или соглашались с ними.
Клод остановился, чтобы составить в уме будущий набросок. Он присмотрелся к книгам и заметил, что аббат очень требователен к ним – на форзацах были написаны критические комментарии, из многих томов торчали закладки с заметками о других книгах, посвященных той же теме.
Увалень повел своего подопечного дальше по новым коридорам и альковам, пока не остановился возле старинного клавесина, на крышке которого лежали книги.
– Бар. Сейчас мы с тобой войдем в бар.
– Где хранятся разные жидкости? – предположил Клод.
– Ага, точно. Бар. Где хранятся разные жидкости. И еще кое-что.
Увалень оживился, как только вошел в комнату. Он стал если не болтливым, то по крайней мере способным на общение. Его глаза раскрылись, а дыхание участилось (до этого его легкие работали не быстрее, чем маленькие мехи, какими пользуются эмалировщики).
– Я – ответственный за склады. – Он поднял руку и начал считать: – Слежу за красками, земляными пробами, порошками, клеями, растениями, – пальцы на одной руке закончились, и Анри принялся за вторую, – за образцами мочи, слюны, за родниковыми водами. – Он указал на ряд бутылочек с жидкостями для причастия. – Аббат взял их в часовне.
Анри поднял бутылку из матового стекла и показал Клоду.
– А это – мертвая вода, прославленная Челлини.[22]22
Челлини, Бенвенуто (1500–1571) – итальянский ювелир, скульптор, писатель.
[Закрыть] Он сравнил ее с pisse de chat sauvage.[23]23
Моча дикой кошки (фр.).
[Закрыть] – Увалень гордо добавил: – У нас богатейшая коллекция образцов мочи в долине! – Только Клоду вовсе не хотелось, чтобы ему это доказывали.
Анри отодвинул тяжелую свинцовую занавеску, обшитую черной шерстью.
– Лаборатория красок. Здесь хранятся краски. Аббат говорит, что если бы радуга случайно попала в эту комнату и как-нибудь пробралась через черную занавеску, она тут же убежала бы, опозоренная, чтобы больше никогда сюда не возвращаться.
Клод согласился с этим утверждением. Он никогда не видел такой коллекции красителей. Ему было трудно сдержаться и не открыть хотя бы одну коробочку.
Анри снова начал загибать пальцы и считать.
– Красная графитовая паста в трех оттенках, жженая охра из пяти стран, три синих красителя, капуцин, переименованный аббатом из-за его религиозной нетерпимости, одна-две-три-четыре-пять сепий…
По прошествии некоторого времени Анри заговорил о проблеме классификации содержимого складов:
– Куда, например, следует отнести знаменитый индийский желтый – к краскам, к образцам мочи или к ископаемым? – Анри вдруг заметил, что бутылка с концентрированной азотной кислотой стоит не на той полке. Он поставил ее на свое место и продолжил: – Знаешь, Сантерр[24]24
Сантерр, Жан-Батист – французский художник-портретист.
[Закрыть] считает, что цветовая гамма состоит только из пяти элементов, как-то: массикот – желтый цвет, le brun rouge,[25]25
Коричнево-красный (фр.).
[Закрыть] белый, outremer[26]26
Ультрамариновый (фр.).
[Закрыть] и черный. Черт возьми! Да один только массикот чего стоит – множество видов! Чэймберс описывает всего три. А как же различные виды охры? А сепия? Однажды аббат решил проверить качество доставки. Он заказал бочонок живых кальмаров. Так они все сдохли и протухли! А как же орпимент?[27]27
Оттенок желтого, орпимент означает «похожий на золото», в химии его называют аурипигментом
[Закрыть]
«А как же орпимент?» Клод не понимал, о чем идет речь, оставалось только догадываться. Информация стала еще более непонятной, когда Анри заговорил о всевозможных эмалях, хранившихся в лакированных коробках, и о лаках, покоившихся в эмалированных коробках. Клод оказался среди банок с конголезской камедью, клеем из кроличьей кожи, красок из кешью и лакрицы.
– На-ка попробуй вот это, – сказал Анри. – Идеально подходит для проклейки бумаги.
– Попробовать?
– Нуда, лизни.
Клод осторожно лизнул субстанцию – она оказалась очень сладкой. Это не могло не напомнить ему об острове Памплмаус.
Они шли дальше вдоль полок, на которых стояло множество банок со слюной и водами. Анри открыл парочку.
– Это дождевая вода, из нее мы изготовляем чернила Лемери. А это – родниковая, для формулы Жоффруа.[28]28
Жоффруа, Этьен Франсуа (1672–1731) – французский физик и химик.
[Закрыть] В той банке – только что растаявший снег. У снеговой воды особенный состав. На-ка глотни. Она не такая густая и слегка мутновата. Зато хорошо пенится с мылом.
Они прошли мимо гербария, не остановившись. Но Анри успел сделать необдуманное замечание по поводу стеблей чертова пальца.
– Ох, прости, – запинаясь, произнес Увалень. – Я не хотел напоминать тебе о больной руке.
Клод приготовился к неосторожным замечаниям, которые могли коснуться его пальца. К тому времени, когда мальчик объявился в поместье, он вспомнил и собрал воедино всю историю ампутации пальца. Он рассказал Анри, как ему твердили, что родинка скоро отвалится, и как она не отвалилась. Как она стала менять цвет. Как отец Гамо прочитал ему проповедь, основанную на словах Мэтью (другого Мэтью, не заводчика свиней, а сборщика налогов из Капернома). Как Клод стал зарабатывать деньги, сравнивая свою родинку с родинкой короля, так хорошо заметной на монетах. Как она обеспечила ему особый статус в долине. Как аббат узнал, что родинка причиняет ему боль, и привел к ним домой хирурга. Как мать согласилась провести операцию и как в результате палец был отрезан.
Клод рассказал Анри всю историю, и расстояние между ними сократилось. Они никогда бы не сблизились – Увалень бы не позволил, но после этого объяснения перестали быть чужими друг другу. Рассказ Клода о его мучениях привел к тому, что они поняли друг друга – не на словах, а где-то в глубине души – но все-таки поняли.
Анри, в свою очередь, рассказал мальчику о том, что, вернувшись от Пейджей, аббат написал длинное обвинительное письмо республиканским властям, но так и не получил ответа. Стэмфли не наказали, а, наоборот, собирались помочь ему в организации показа коллекции.
Пока Анри говорил, в комнату вошла кухарка и попросила корицы.
– Просить у меня корицу это все равно что просить у мясника мяса. Какая корица тебе нужна? По крайней мере скажи, в каком виде – сушеные коричные трубочки, или паста, или порошок?
Удивленная таким богатым выбором, женщина взяла несколько цейлонских трубочек и исчезла.
– Повариха, – сказал Увалень, как бы объясняя.
В этот миг в комнату вступил аббат.
– Спасибо, Анри. Отсюда я поведу его сам.
Клод испытал облегчение. Ему уже надоело слушать рассказы о всевозможных припасах, а в животе урчало от большого количества принятых внутрь субстанций. Аббат привел мальчика в комнату с несколькими дверями, запертыми на засовы, которые, в свою очередь, были укреплены большими висячими замками.
– Тебе показали многое, но не все. Есть одно место, куда тебе не стоит заходить. Оно находится за этими старыми церковными дверями. Это моя святая святых, моя комната для размышлений.
Палец аббата стал выводить в воздухе расширяющиеся кольца.
– Об этой комнате ходит много слухов. Не обращай на них внимания. Помни только, что тебе туда путь заказан. Иначе я могу очень разозлиться.
Аббат смягчился и взял Клода за руку.
– Я надеюсь, Анри справился со своим заданием и провел обход?
Клод старался подобрать нужные слова:
– Это был не обход, господин. – Он очень хотел добавить «калиф», но не решился. – Это было настоящее путешествие.
– Нет, – ответил аббат, – путешествие визиря еще даже не начиналось.
7
Клод оказался прав – следы крови и жира из большого зала вели прямо в кухню, в комнату, завешанную корзинами с овощами, вяленым мясом и всякой кухонной утварью из меди, олова и железа. Большую часть кухни занимала огромная печь, а остальную – не менее огромная повариха, разгуливавшая туда-сюда.
Мария-Луиза, женщина, взявшая у Анри цейлонскую корицу, не заметила появления Клода на кухне. Она была слишком увлечена приготовлением трех блюд, каждое из которых требовало ее внимания. Мария-Луиза подняла крышку, попробовала варево, покачала головой. Добавила соли и мускатного ореха, снова попробовала. Добавила еще чуть-чуть и, наконец, удовлетворенно кивнула.
Мария-Луиза негодовала по поводу кулинарных способностей Катрин Киндерклеппер, помощницы поварихи и chambrière.[29]29
Горничная (фр.).
[Закрыть] Последнее слово, которое можно было истолковать и как «девица на все руки», не совсем точно, подходило для определения ее должности. Она скорее была «девицей без рук». Катрин росла в бедной семье, неподалеку от Цюриха. Голова девушки имела настолько странную форму, что ее описание занесли в книгу Лаватера[30]30
Лаватер, Иоганн Каспар (1741–1801) – швейцарский теолог и мистик, автор книг по метафизике, самым известным трудом является «Очерк о физиогномике».
[Закрыть] «Искусство изучения физиогномики». (Издание XVII века, проиллюстрированное более чем четырьмя сотнями изображений различных профилей.) Клод, будучи равнодушным к наукам, связанным со строением лица, обратил свое внимание на ноги Катрин, и так для него она стала женщиной с ногами. (Конечно, у Марии тоже были ноги, однако мальчик их не заметил.)
Катрин и Мария-Луиза трудились вместе, хотя это не значит, что они выполняли одинаковое количество работы. Ловариха постоянно бегала вокруг плиты. Весь день она пекла и пробовала, парила и пробовала, жарила и пробовала, сбрызгивала жиром, резала соломкой и кубиками – и пробовала. Отсюда и тело неимоверных размеров. Катрин же была, говоря языком кулинарии, совсем другого сорта. Судомойка собирала и распространяла сплетни и слухи, касающиеся амурных дел, везде, где только могла, оставляя котлы и горшки немытыми. Если бы не повариха, которая постоянно напоминала ей о посуде, что «стыла» грязной на плите, Катрин так бы и оставалась рабой своей лени. Счетовод не раз предлагал аббату заменить ее, но энергичные протесты поварихи сделали такое изгнание невозможным. Мария-Луиза была natif, Катрин – католичкой. Мария-Луиза неизбежно поправлялась, платя дань своему искусству, а Катрин отличалась стройностью фигуры. Женщины нежно любили друг друга. Судомойка благодарила повариху за то, что ей не приходится делать лишнюю работу. Повариха благодарила судомойку за то, что та бегает по всему поместью, по пути подбирая слухи и сплетни. Одна дополняла другую.
Когда Мария-Луиза наконец отвлеклась от готовки, она поприветствовала Клода, зажав гостя в своих объятиях и запачкав его щеку. Катрин не стала обнимать мальчика, хотя подобные телодвижения она делала достаточно часто, но в более интимной обстановке. Она надела ситцевый передник, который так плотно облегал ее пышную грудь, что хлопковая ткань постоянно подвергалась проверке на прочность. Клод восхитился рисунком на переднике.
– Его выбирал сам аббат. Привез мне из Женевы, – сказала Катрин.
Хоть две женщины и встретили мальчика по-разному, они обе радовались его прибытию. Мальчик-Карандаш с девятью пальцами доставил, конечно, не столько же удовольствия, сколько установка громоотвода или поставка большого сладкого груза с острова Памплмаус, но все-таки он внес некий заряд свежести в атмосферу поместья. Возможно, мальчик избавит аббата от странных приступов меланхолии, по ночам Оже кричал и играл мрачную музыку за дверями своего убежища, не пуская к себе никого. Иначе говоря, явление мальчика было для Марии-Луизы поводом накормить еще один рот, а для Катрин он стал еще одним ухом.
– Должна тебя предупредить, – начала она, – чтобы ты ни в коем случае не говорил при аббате о церкви и религии. – Катрин не стала ждать вопроса «Почему?». – Он не терпит разговоров о церкви. Спроси Анри! – Анри был в кухне, но промолчал. – Спроси Кляйнхоффа! Кляйнхофф, расскажи ему! Расскажи про груши!
Как и Анри, Кляйнхофф предоставил Катрин возможность объяснить.
– Ну, раз они не хотят говорить, то расскажу я. Аббат не разрешает Анри хранить краски с религиозными названиями. То же самое и с Кляйнхоффом. Он не может выращивать магдалены, груши такие. Зато если назвать их мускусными – то пожалуйста! Именно их он раздает в дни собраний. Только никаких «кафедральных» груш! Почему? Никто не знает причины такой лютой ненависти. Аббат – человек-загадка, скоро сам узнаешь. Ему нет дела до его поместья. За кошельком следит счетовод. И никакого уважения к нашему труду!
Тем временем Мария-Луиза встала и снова закрутилась между горшками и столом. Катрин продолжила свою болтовню:
– Знаешь ли ты, какое влияние оказывает на аббата счетовод? Не дает нам ни минутки отдыха. Посмотри на Марию-Луизу! Бедняжка! Она вынуждена работать постоянно. Так что раз уж счетовод позволил тебе жить здесь, то у этого точно есть причины. Ты, конечно, знаешь, зачем ты здесь. Все из-за «Часов любви»…
– Ну-ка помолчи, женщина, – сказал Кляйнхофф в защиту ребенка. – Он узнает все, когда придет время. И от аббата, а не от тебя. – Он повернулся к Клоду и продолжил: – Может, ты уже слышал, что говорит аббат об этих женщинах. Он считает, что Мария-Луиза кормит нас ragout, а Катрин – ragot.[31]31
Здесь: игра слов: ragout – рагу, ragot – сплетни, пересуды (фр.)
[Закрыть]
Раздался дружный смех, когда Мария-Луиза поставила на стол большую кастрюлю и позвала всех ужинать.
Ночью, забравшись в постель и положив голову на подушку, – мешок, набитый луковой шелухой, оказался куда мягче, чем дома, – Клод начал вспоминать события минувшего дня: разговор с аббатом, обход складов, передник Катрин с драконами и языками пламени, вырывающимися из их пастей. Вспомнил Клод и об ужине. Он съел две порции супа из головы кабана, приправленного корицей, а к нему – менее экзотическую фасоль с горохом. Вырос мальчик на горном шпинате, шишках, кашах из примулы и крапивы, поэтому ему казалось, что накормили его по-королевски. Клод молча уплетал кушанья, пока наконец не задал один-единственный вопрос: «Как можно узнать, что это мы пробуем язык, а не язык пробует нас?» Аббат ответил, разбавив мысли Аристотеля по поводу чувств и ощущений[32]32
Аристотель выделял три вида душ: растительную (ей свойственны питание, рост и размножение), животную (ей свойственны способности к движению, желанию и ощущению) и разумную (ей свойственны мышление и познание).
[Закрыть] своими. Его необычный ответ сделал свое дело: Клод проникся еще большим уважением к графу.
Теперь, жмурясь и пытаясь уснуть, мальчик обнаружил в себе что-то новое, или, по крайней мере, давно забытое: чувство глубокой привязанности к аббату. Это заставило его вспомнить отца. Клод удивлялся, почему между ним и аббатом возникли такие близкие отношения. Медленно погружаясь в сон, мальчик задался и другими, более резонными вопросами: «Зачем я аббату? И что такое «Часы любви»?»
Глубокие познания Анри в красках и пигментах, равно как и живая фантазия Клода, по отдельности не могли произвести на свет что-либо, достойное внимания. Но, объединившись, выдающиеся таланты колориста и художника были способны обеспечить поместье неплохой прибылью.
В истории художественной финифти можно найти множество подобных союзов, и об этом рассказал аббат своему счетоводу, добиваясь его разрешения на приезд Клода в поместье. Ганс и Генье, Птито и Бордье добились многого в росписи по стеклу. (Да, Цинк был исключением, но он – шведу а шведов нельзя сравнивать с европейскими эмалировщиками.) Так что Клод и Анри продолжили бы традицию партнерства и принесли неплохой доход, изготавливая «Часы любви».
Такие рассуждения, по-видимому, убедили счетовода. Он принял предложение аббата. Как же это коснулось Клода? Главное преимущество состояло в том, что мальчик теперь мог пользоваться всеми канцелярскими принадлежностями, красками и эмалями аббата. Тем, что сам аббат называл «предметами первой необходимости». В архивах магазина компании «Дидьё и сыновья» (ранее «Робер и Дидьё») нашлись записи о том, что аббат считал необходимым: два набора карандашей в коробках из орехового дерева, по две стопки белоснежной, желтой, голубой, коричневой и лощеной бумаги, калька, по три куска карминной, горной голубой, зеленой краски и гуммигута, две бутылки сандарака,[33]33
Ароматическая смола, добываемая из трещин в коре хвойного африканского растения. Используется для приготовления лаков.
[Закрыть] две лупы, два канцелярских ножа, двенадцать красных мелков, двадцать четыре простых карандаша (след которых «мягкий, как бархат»), один угольник, два точильных камня, один перочинный нож, одна пемза.
Не успела компания как следует порадоваться такому заказу, как спустя два месяца пришел еще один, от того же аббата: пять лайонских кистей, десять кистей для акварели (с ручками из разных пород дерева), две палитры (одна из орехового дерева, другая из слоновой кости), три бутылки индийского каучука, одна подставка для руки, одно копировальное зеркало, два навеса от солнца, одна пара лекал, одна бутылка масла из маковых зерен, коробка картона, один мольберт, набор соболиных кистей всех размеров, из них четыре – в подставках из белой жести.
Кроме того, аббат заказал книгу под названием «Мастерство миниатюры», откуда Клод надеялся почерпнуть знания о симметрии и перспективе. Но не почерпнул. Ему все равно очень нравилась книжка и ее название, поэтому Клод поместил ее в свою коллекцию рисунков, сделанных в первые дни у аббата. «Миниатюры из поместья» – так он их назвал. В течение трех недель Клод нарисовал несколько карикатур на Катрин с ее вспыхнувшей грудью, Марию-Луизу, почти такую же круглую, как котел, Кляйнхоффа, который лелеял свои груши. Нарисовал он и альковы, и гроб-исповедальню, и множество портретов аббата, выполненных с любовью и обожанием, которых мальчик пока не осознавал. Времени на рисование ему хватало сполна, потому что Увалень готовил материалы для эмалирования очень медленно. Тем не менее вялость Анри полностью компенсировалась стойкостью и упорством.
Несколько книг точно и подробно описывали способы смешивания красок в различных климатических условиях. Пропорции должны были соответствовать климату Турне. Поэтому Анри упорно, методом проб и ошибок, смешивал краски и экспериментировал. Он мог сидеть так часами. Увалень толок в агатовой ступке лавандовое масло, заполнявшее своим ароматом комнату. Винным осадком, взятым из пустых бочек, он чистил медные пластинки, которые и так были «чисты, как уродливая монахиня» (так говорил аббат). Затем он наполнял отражательную печь маленькими кусочками падуба, принесенного в день собрания, хватая их пинцетом. Он даже пробовал укладывать эти «дрова» разными способами. Шпателем и зубочисткой Анри накладывал белую эмаль на медное основание, подготавливая пластинку для росписи. Наконец, после долгих часов смешивания и подготовки материалов, Клод мог приступать к своей части работы.
Он скоро понял, что роспись эмали – занятие тяжелое, требующее осторожности и аккуратности. Случалось и так, что после нанесения купоросного контура приходилось все делать заново. Иногда Клод радовался практически готовой картинке, с упорством продолжая рисовать и нагревать краски, лишь для того, чтобы увидеть, как пузырится, пенится и трескается рисунок. Множество раз он недооценивал свой труд. Даже когда Анри стал пользоваться новой формулой, позволяющей избегать неровностей на эмали (он уменьшил количество лавандового масла), Клод все равно совершал ошибки. Стоило неравномерно прогреть поверхность, и на ней появлялись глубокие трещины. Не единожды на портретах выступали пупырышки. Как-то раз Клод поставил готовую пластинку в печь до того, как она успела схватиться. Он получил возможность наблюдать, как все части изображения расплываются, исчезают, оставляя за собой только воспоминания о проделанной работе. Однажды недельный труд был уничтожен по непонятным причинам, когда Клод подошел посмотреть на картинку во время ее остывания. Аббат, смеясь, сообщил, что «цвета на картине изменились от чесночного запаха изо рта». После этого Анри и Клоду запретили есть запеканки Марии-Луизы, пока они наносят белую основу на медную пластинку.
Со временем Увалень и его приятель запомнили, какие цвета можно оставлять до последнего обжига, какие из них стойкие, а какие – нежные и хрупкие. Ошибки перестали преследовать их на каждом шагу, усовершенствовались технологии. Работу Клода и Анри можно было справедливо сравнивать с работой Птито и Бордье.
Но аббат этого не замечал. Частенько он говорил:
– Пусть Анри смешивает краски и пробует воду, Клод. А мы пока удалимся.
– А как же счетовод? – отвечал мальчик. Его волновало халатное отношение аббата к их работе.
Аббат только чихал и настаивал:
– Пошли, пошли!
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?