Текст книги "Исмаил"
![](/books_files/covers/thumbs_240/ismail-76686.jpg)
Автор книги: Амир-Хосейн Фарди
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
И в это время он почувствовал, что земля под его ногами дрожит, рельс ходит вверх и вниз. Он остановился, чтобы не упасть, и вдруг услышал рев, громкий и угрожающий, у себя за спиной. Он обернулся. Локомотив зеленого цвета с горящими огнями был в нескольких шагах от него. Громкий и протяжный гудок локомотива, его сияющий режущий свет и земля, которая сильно колебалась под его ногами, – все это повергло его в смятение. Он мгновенно бросился прочь с рельс. Поезд прошел мимо, локомотив своим громким гудком словно кинул в него всю ту ругань и оскорбления, которые имелись у машинистов. Земля все колебалась. Звук вибрации рельсов и грохот вагонов были душераздирающе громкими. Через некоторое время вагоны закончились. Поезд ушел, однако земля под ногами все еще дрожала и гудок все так же потрясал душу. Он добрался до зарослей высоких тростников возле ручья, бросил пиджак на траву и развалился на нем. Несколько раз глубоко вздохнул. Неприятный запах раздражал – но несколько диких белых лилий возле ближнего берега ручья своими раскрытыми лепестками ловили лучи заходящего солнца.
Глава 5
Через несколько месяцев он освоился в филиале. С первой зарплаты купил в рассрочку телевизор «Шахаб-Хитачи» с экраном 24 дюйма. Больше всех радовался Махбуб: теперь по вечерам ему не надо было идти в кофейню Али-Индуса и втискиваться между мальчишками на эту расшатанную деревянную скамью для того, чтобы смотреть мультфильмы. Теперь он мог это делать дома, а кроме мультиков смотреть и кинофильмы, и сериал о Мораде-молниеносном.
В тот вечер, когда появился телевизор, мать насыпала руты в кадильницу и зажгла ее. Окурила телевизор «Шахаб-Хитачи». Потом на стену над телевизором повесила ветку верблюжьей колючки с шипами, от сглаза и злых духов, и сложенную молитву-талисман спрятала под телевизор. Продавец телевизора был из клиентов банка. Он выписал общий счет на четыре тысячи туманов: пятьсот туманов сразу, остальное частями, по триста в месяц. Хорошие были условия, и платеж не очень чувствительный.
За несколько месяцев, когда Исмаил получал зарплату, в доме изменилось многое. Мать купила и поставила на кухне маленький холодильник, обновила себе чадру. Подумывала о ковре, чтобы заменить им истертый дешевый палас комнаты. Сердце ее потеплело. Сил прибавилось. Она говорила, что земля теперь из-под ног ее не уходит. И Исмаил был доволен тем, что своей работой он дал матери чувство спокойствия и сердечное тепло. К работе он привязанности не имел. Он уходил из дома утром, возвращался к вечеру. Подремав немного, шел в кофейню Али-Индуса. Встречался с друзьями. Гулять и ходить в кино стало для него делом обычным. Он смотрел все новые фильмы. Недавно побывал и в театре, и этот опыт приобрел. Книги он теперь читал со спокойной душой: какая понравится ему, ту и покупал. Теперь уже он не должен был, как раньше, поедать глазами руки Ильяса, приносившего ему книги. Читал он по большей части в кофейне. Если там становилось слишком шумно, шел в подсобку Али-Индуса и читал в ней, а если уставал, смотрел на большую фотографию индийской актрисы, и иногда вместе с ней улыбался.
От Хедаяти он услышал о предстоящем приеме у главноуправляющего банка.
– Не знаешь ты еще, парень, как это здорово! Все, что душе твоей угодно, кушай; салаты, жаркое, мороженое, вино – все, что хочешь. Как гласит пословица, от птичьего молока до человечьей души!
Солеймани и Харири тоже говорили о приемах прошлых лет как о запомнившихся, приятных вечерах. А Сафар, как и Исмаил, ни одного приема еще не застал.
Однажды к вечеру, закончив работу, они вымыли руки и лица, аккуратно причесались и на двух машинах отправились в клуб банка, находящийся в Шамиране[5]5
Шамиран – район на севере Тегерана.
[Закрыть]. Харири вез Хедаяти и Исмаила, потому что и возвращаться им было в одну сторону. Сафар поехал вместе с Солеймани. Хедаяти сказал:
– Этот молодой человек – очень умный: сел с директором филиала, очаровывать его будет!
Исмаил сел на заднее сиденье. Машина Харири была марки «Пежо», старая и видавшая виды, но аккуратная и чистая, как и сам он, имеющий внешний вид – волосок к волоску и заботящийся о том, чтобы цвет сорочки подходил к пенсне.
Когда подъехали к банковскому клубу, уже стемнело. Харири припарковал машину под громадной чинарой возрастом в несколько сотен лет, и все трое пошли в сторону клуба. Издали был виден свет в дверях клуба и само его освещенное здание, напоминающее бельведер. Хедаяти откашлялся и произнес:
– Вот оно, здесь же было в прошлом году!
Его голос слегка дрожал. Двое служителей в одинаковой одежде стояли с двух сторон двери по стойке «смирно». Хедаяти предпочел отстать, а вперед подтолкнул Харири.:
– У тебя класс выше. Иди первым!
Харири пошел впереди. Служители поклонились ему, и он вошел в двери, после него – Хедаяти и затем Исмаил. Внутри, в глубине вестибюля, в дверях главного зала стояло несколько пожилых, видных мужчин, выглядящих как аристократы, с седыми волосами и пронзительными взглядами. Хедаяти, увидев их, невольно произнес:
– Вай, Боже мой, это сам главноуправляющий…
Нервничая, они подошли. Первый из мужчин, улыбающийся особенно значительно – глаза его сверкали от переполняющей его радости – был главноуправляющий банка. Он тепло здоровался за руку с приглашенными. Харири и Хедаяти пожали ему руку и прошли. Исмаил чуть отстал. Главноуправляющий протянул ему руку и мягким голосом произнес: «Подходите, молодой сотрудник!»
Его седые усы шнурком, под влиянием улыбки, успокоительно растягивались. Исмаил вложил свою руку в его руку. До сих пор он не пожимал рук людям такой влиятельности и достоинства. На миг они взглянули друг другу в глаза. Рука главноуправляющего была мягкой. Ее тепло было приятным. В то же время, в тот миг, когда он сжал руку Исмаила, по его лицу прошла волна уверенности в себе, переходящей в чувство высокопоставленного владычества.
Исмаил и другие вошли в большой зал, в котором вокруг столов были расставлены стулья. Позади столов, в мягком свете, по сторонам зала виднелось множество народа. Вдоль одной из стен зала тянулось возвышение, высотой примерно в метр, на котором выстроились различные кушанья, иранские и иностранные. Под этим возвышением местами горел огонь, своим мягким пламенем подогревая еду. Здесь были самые разнообразные салаты, сладости, желе и напитки, глаза разбегались. Взгляд Хедаяти, завидевшего это, заблестел, он сказал: «Я пошел вперед, да и вы не мешкайте, смелее!» – и он ушел, не оглядываясь. Продвинулся в сторону возвышения с едой и вскоре исчез из вида. Исмаил с Харири, хотя и медленно, двинулись в ту же сторону.
Чем ближе к столу, тем многолюднее становилось. Тут уже стояли плечом к плечу, толкая друг друга. Те, кто положил себе еды, отходили и начинали есть. Торопливо глотали то, что запихивали в рот. Некоторые от усердного глотания покрылись потом. Исмаил так засмотрелся на это, что потерял Харири, тот тоже исчез. Теперь Исмаил был один и никого не знал вокруг. Все поглощали пищу, глядя по сторонам захмелевшими, немного влажными глазами. Лязг ложек и вилок наполнял зал. Ни Солеймани, ни Сафара также не было видно. Когда открылся подход к возвышению с едой, Исмаил взял себе тарелку и положил в нее немного салата. Сразу отошел в сторону. Нашел спокойный уголок и начал медленно есть. Запах еды смешивался с ароматом одеколона и с мягкой западной музыкой.
Шло время, и спадал шум вилок и ложек. Животы округлялись на глазах. Вместе с тем некоторые еще, ради забавы, хотя и уже пресытившись, продолжали двигать челюстями, бессмысленно глядя вокруг. В это время подошедший к микрофону человек пригласил гостей перейти в другую часть зала, где ровными рядами были расставлены кресла. Сотрудники банка потянулись туда. Появился и Харири. Его щеки расцвели, а глаза блестели. Он спросил Исмаила со смехом:
– Как, хорошо пришлось?
– Прекрасно!
Харири взял его под руку и потащил за собой.
– Пойдем, сядем на хорошее место.
Они нашли себе места и сели рядом. Исмаил спросил:
– Не видели господина Солеймани и Махраджа?
– Вон они, сидят перед председателем совета директоров.
Исмаил посмотрел туда, куда показал Харири. Увидел затылки обоих. Сафар, как всегда, сидел строго прямо. А голова Солеймани была вровень с его плечом. Он казался немного расплывшимся и приплюснутым. Харири низко опустился в своем кресле и пробормотал:
– Как они сдружились, а мы и не ведали…
В это время на трибуну вышел главноуправляющий. Все замолчали. Несколько мгновений он стоял, не говоря ни слова, и смотрел на сидящих. Кроме звуков кое-где передвигаемых стульев, ничего не было слышно, словно все задержали дыхание. Главноуправляющий откашлялся и медленно сказал:
– Вот уже недели и месяцы я, старик, жил в нетерпеливом и страстном ожидании этого дня. Я жаждал дня, когда большая и гордая семья нашего банка вот так тепло и искренне соберется под одной крышей, я на дрожащих ногах поднимусь на трибуну и своими ослабевшими глазами посмотрю на вас. И вот я смотрю тем взглядом, которым дедушка, постаревший и ослабевший, в последние годы жизни смотрит на своих потомков. Хотя сегодня я чувствовал недомогание и прибыть на встречу с вами мне было тяжело, все-таки я сказал себе: оставь больничную койку и приди на собрание дорогих людей – может быть, уже в следующем году ты не сможешь быть с ними. И вот я приехал, чтобы сказать: я люблю вас всем сердцем.
Он отошел от микрофона. Несколько раз кашлянул. Вытянул бумажную салфетку из коробки на столе и медленно вытер ею губы. Потом опять подошел к микрофону и, прижав руку к груди, сказал:
– В тот день, когда я закладывал первый камень в основание этого банка, я был так же молод, как вы сейчас, сердце мое было здорово. Сегодня я уже не таков, как был прежде, сердце больное, и говорить мне трудно, но я счастлив, что, хотя я отдал свое здоровье, взамен я вижу эту величественную картину. Теперь мы стали могучим деревом, наши ветви раскинулись далеко и широко, а корни глубоко внедрились в землю. Никакой ветер и буря не повалят нас. Буду ли я рядом с вами или нет, я спокоен. У меня есть к вам только одна маленькая просьба…
Он замолчал. Никто не произносил ни слова.
– Просьба старика-отца, который, возможно, не доживет до следующего года и которого уже не будет на следующем таком событии рядом с вами…
Опять все замолчали. Присутствующие задержали дыхание. Некоторые всхлипывали.
– Я не скажу «враги», но скажу – «конкуренты» – их у вас много, и они хотят обойти нас. Так сделайте все, чтобы не сдаться и не отступить. Это завещание вам вашего старого отца. Достаточно сказать, что, если бы я имел прежнее здоровье, я бы выпил за ваше здоровье. Увы, врачи мне запрещают, но вы – выпейте. Веселитесь и радуйтесь. Радуйтесь – и пусть так будет всегда…
В этот миг в переднем ряду встал один из молодых сотрудников банка, покачиваясь, подошел к главноуправляющему и жадно, страстно начал целовать его руки. Растерявшись, главноуправляющий отнял руки и спрятал их за спину. Тогда сотрудник бросился ему в ноги и стал тереться лицом о сверкающие туфли главноуправляющего, и плакать, и реветь, словно ребенок. Многие встали с мест, чтобы видеть эту неожиданную сцену. Один из служителей подбежал к трибуне, чтобы остановить молодого сотрудника. Но главноуправляющий поднял руки и сказал:
– Нет, не вмешивайтесь, отойдите! – потом он нагнулся и, взяв сотрудника за плечи, поднял его с пола. – Что ты, что ты, мальчик мой? Зачем ты целуешь мне руки и ноги? Это я должен целовать твои руки за то, что ты трудишься.
И он быстро поцеловал его руку. Молодой сотрудник, не ожидавший этого, рыдал, всхлипывая. Видя это, некоторые также начали плакать. Главноуправляющий, держа руки молодого человека в своих руках, подошел к микрофону и сказал:
– Я не согласен, чтобы праздничный пир превратился в траурную церемонию. Пейте за здравие и веселитесь.
Он поцеловал молодого сотрудника и быстро отошел в другую часть зала, туда, где собралось и ждало его общее руководство и региональные руководители.
После того, как отошел в сторону главноуправляющий, рассыпались по залу и другие, и настал черед веселья и развлечений. Люди не знали меры и потребляли горячительного больше, чем могли вместить. Неизбежно многих стало рвать – и в передней части зала, и в задней, и в туалетах. В этой части программы Исмаил не участвовал и вскоре собирался уходить. Его выбором стал желтый лимонад, который напоминал ему о кофейном заведении Али-Индуса: там, когда его мучила жажда, он часто шел к холодильнику, брал желтый лимонад и тут же, на месте, пил. А иногда шел в подсобку, снимал обувь, садился, прислоняясь к стене, смотрел на индийскую киноактрису и мелкими глотками пил желтый лимонад, охлаждался.
Кто-то сильно ударил его по спине. Он повернулся. Это был Сафар, с разрумянившимся щеками и горящими глазами.
– Ну как, парень из квартала, хорошо идет?
А потом, когда увидел в руках Исмаила стакан с желтым лимонадом, отпрянул, нахмурился и с тягучим акцентом спросил:
– Деревенщина, тут все есть, а ты лимонад пьешь? Боишься хлебнуть?
– Нет, парень. Но я столько налил, что сверх этого мне и не выпить.
– Ага. Лентяй, значит.
…Харири ждал его около двери. Они вместе с Исмаилом вышли на улицу. Навстречу им поспешил ночной ветер с гор и завладел их обонянием. Харири вытер платком пот со лба и глубоко вздохнул:
– Вай, вай! Какой воздух, мертвеца оживит!
Исмаил посмотрел на небо. Между ветвями и густой листвой чинары звезды сияли безжалостно. Ветерок мягко толкал ветки, и единственная горлинка душераздирающе печально пела свою песенку. Они подошли к машине. Вокруг нее крутился Хедаяти. Харири спросил:
– Что ты делаешь, Хедаяти?
– Дверца куда делась? Нету!
– Как нету, есть! Сейчас открою, один момент подожди!
Он открыл ключом дверь водителя. Сел. Потом открыл дверь с пассажирской стороны, потом заднюю, и дал знак Хедаяти садиться в машину. Хедаяти сел медленно и тяжело. Сел и Исмаил. Харири завел двигатель, и они поехали. Хедаяти вполголоса напевал. Исмаил сказал:
– Вроде как все прошло очень хорошо, правда?
Хедаяти повернулся и горящим взглядом посмотрел на него.
– Еще бы не правда, еще бы не хорошо, мои ноги как будто не по земле шли, а по небу. Знаешь, чего моя душа сейчас желает?
– Чего желает?
– Душа моя желает прямо сейчас, если б была тут большая река, раздеться догола, только в трусиках остаться, и прыгнуть в воду. Ай, хорошо как!.. Когда, помню, жил в деревне, все время купался, но никогда не раздевался совсем. Боялся мальков рыб. Они тебе все причинное место обгрызут, защекочут. Всегда нырял в трусиках и плавал.
И он начал движениями рук и рывками ног показывать, как плывет в реке. Потом представил, будто рыбки заплыли между его ног и начали его щекотать. Он громко, раскатисто захохотал, потом запел, потом заговорил:
– Нет, нет! Нет, не так. Девочки молоденькие, отпустите меня, черт, пальчиками не щекочитесь!..
Харири со смехом сказал:
– Ну ты даешь, старина, сейчас сворачиваю налево, чуть спокойнее, пожалуйста.
– Харири, душа моя, не понимаешь ты. Я тут не виноват. Это они ко мне в штаны залезли!
– Очень хорошо, постепенно освобождайся от них!
Тот помолчал. Машина неслась по пустынным улицам на предгорном севере Тегерана, спускалась к центру города. Сквозь открытые окна налетал ветер и бешено вихрился в кабине. Хедаяти вскинул руки и ослабил узел своего галстука.
– Я заткнулся. Черт, словно осла взнуздали. Нет, нет, осел – это хорошо, мамочка моя нежная, я умру за осла. Теперь за здоровье ослов громкими голосами поревите!
И он начал низким голосом, а потом высоким голосом издавать протяжный рев, и громкий, и долгий. Харири так смеялся, что слезы выступили, потом сказал:
– Хедаяти, ты с таким голосом должен был оперным певцом стать. Жаль, что тебя не открыли!
Хедаяти, замолчав, откинулся на подголовник сиденья. Исмаил смотрел на его голову, большую и бесформенную. Она напоминала тыкву – была с каштановыми редкими волосами и с кожей в пятнышках, шишечках и с капельками пота, выступившими на ней. От Хедаяти шел запах, резкий и тошнотворный. Исмаил, передвинувшись, сел позади кресла водителя и в зеркале нашел лицо Харири, внимательно следящего за дорогой. Он быстро гнал машину. Хедаяти проснулся от сильного ветра. Протяжно зевнул.
– Харири, душа моя, далеко еще ехать?
– Уже недалеко.
– У меня есть время спеть одну песню?
– Пой, дорогой Хедаяти, пой столько песен, сколько душе твоей угодно!
Хедаяти начал петь. Тут было все, от новомодных шлягеров до старинных песен. Он из каждой выхватывал одну строку или куплет, потом бросал. Пел он кое-как и без всякого смысла. Харири через зеркало посмотрел на Исмаила и засмеялся. Прошло несколько минут. Хедаяти замолк.
– Харири, душа моя, еще не приехали?
– Нет, еще не приехали.
– А-а-ах! До чего длинная эта дорога – как подштанники моей бабушки, сколько ни тяни, еще столько же останется. От того конца до этого – ух, растянули!.. – потом он обернулся на Исмаила и сказал: – Ага, а я и забыл. Ну-ка иди сюда, работа есть тебе.
– Какая работа?
– У меня бабушка вдова – женись на ней. Ни приданого не возьмет, ни калыма не надо, ни расходов на свадьбу. Все для тебя абсолютно бесплатно, прямо завтра идем и оформим все. И в добрый час! Если согласен, то по рукам! – и он протянул свою белую мясистую руку. – Соглашайся – не пожалеешь. Расходы на регистрацию тоже за мной, не хочу, чтобы ты бросал деньги на ветер.
Исмаил рассмеялся и пожал ему руку.
– Господин Хедаяти, так дела не делают, вы меня врасплох застали. Да что там, потрясли. Разрешите, я подумаю и позже отвечу.
– А о чем тут думать? Брачный договор подписывай – и вперед. Вон посмотри на Харири: тощий, как жердь, не поймешь, в чем душа держится, и с такими мощами взял себе двух жен. Одну ночь с одной, другую с другой. Я последнее время опасаюсь, что они ничего от него не оставят. Но выкладывается он изо всех сил. А ты боишься с одной старушкой не совладать. Эх, паренек, доколе будешь спать один? И красавец ты, и положительный, профессия есть и кусок хлеба – значит, все у тебя есть. Так чего ждешь? Подписывай – и работай себе.
Харири, хмурясь, спросил:
– Речь уважаемого подошла к концу?
– Как видишь, подошла!
– Твои расчеты какое отношение имеют к моей семье? Если есть желание, сам возьми еще жену. Если на то пошло, вместо одной трех возьми, а зачем, если уж мне позволено будет высказаться, тыкать мне в глаза моей семьей?
– Я не хотел, Харири, душа моя, ты ведь все по шариату делаешь. Да нарастет мясо на костях твоих. Теперь скажи мне, далеко еще ехать?
– Нет, недалеко.
– В сон клонит. Я посплю?
– Нет, не спи.
– Ну самую малость посвищу в дырочку.
Харири сбавил скорость и затормозил у арыка сбоку улицы.
– Выходи из машины!
– Почему это?
– Потому что приехали. Вон переулок твой. Десять метров пройдешь, и будет твой дом, узнаешь?
Хедаяти огляделся влажными заспанными глазами и сказал:
– Я это место знаю, разве наш дом не на этой улице?
– Именно здесь. Хочешь, под мышки тебя возьмем, доставим?
– Нет, друг мой, я сам могу дойти.
Он с трудом выбрался из машины, сильно подтянул брюки, по узкому бетонному мостику перешел через арык и двинулся по переулку. Рукой он держался за стену и шел вперед, пошатываясь.
Глава 6
На работе Исмаил разговаривал мало. Больше молчал. Он старался полюбить свою работу, но не мог. Всей душой не мог. Учет и порядок его не привлекали – не сравнить с Сафаром, который был до опьянения влюблен в эту профессию, старался изучить все углы и закоулки банковского дела, постоянно щелкал на счетах в уме, складывал и вычитал цифры. Солеймани, Хедаяти и Харири тоже, всякий по-своему, жили в этом мире, разговаривали о нем друг с другом, смеялись. А Исмаил лишь изредка мог установить связь с их миром и говорить с ними на одном языке.
Он, когда не было работы, смотрел через витрину на улицу и наблюдал за людьми и их движением. Это стало его привычкой и доставляло ему удовольствие. Напротив банка находился магазин ковров. Ниже и выше по улице располагались бакалейная и зеленная лавки. От улицы Саадат отходило множество улочек и переулков. Застройка – уютные домики в несколько этажей, теснящиеся друг за другом и похожие на старые спичечные коробки. По утрам открывались двери домов, и самые разные люди высыпали из них в переулки, стекались на улицу и отправлялись в места своей работы. Во время начала и конца уроков в школе улица Саадат становилась еще оживленнее: на улицу врывались спешащие на уроки ученики начальной и средней школы, девочки и мальчики. То и дело мимо банка проплывали повозки, запряженные тощими лошадьми, и нагруженные товарами ослы городских торговцев. Старая нищенка, которая летом сидела на разграничительной черте между магазином ковров и лавкой зеленщика, с приходом осени переместилась на точку между бакалеей и магазином ковров Зинати – чтобы над ее головой была широкая крыша крыльца, защищающая ее от дождя и снега. У старой женщины были блестящие синие глаза и громкий голос, которым она властно и решительно требовала у прохожих подать ей.
Господин Зинати, стоящий в дверях своей лавки, поймав взгляд Исмаила, поднимал руку, кивал головой – и в то же время жестом спрашивал у Исмаила о состоянии своего текущего счета. Исмаил похожими движениями, знаками цифр и намеками сообщал Зинати сумму на его счету. Старуха-нищенка своими двумя шариками глаз удивленно наблюдала за его жестами и иногда ворчала вполголоса.
Между тем – причем так, что он не заметил, когда это началось – стало происходить и еще кое-что. Очень спокойно это было, и очень неожиданно. Все начиналось ранним утром, когда солнце только-только поднималось над дувалами, домами и магазинами улицы Саадат, и улица приобретала особенную свежесть и сочность – и заканчивалось вскоре после полудня, тогда, когда заканчивались уроки в средних школах. После этого Исмаил вздыхал глубоким вздохом, не лишенным сходства с горестным «ах», и, опустив голову, погружался в работу.
Он теперь уже не мог не смотреть – и по утрам, и после полудня – словно это уже было не в его воле. Эти два отрезка времени были самыми важными из всех часов и минут его рабочего дня. Так ли, этак ли, но он должен был поднять голову и взглянуть на улиц у, чтобы обрести спокойствие. За несколько секунд и даже минут до наступления этих особых мгновений начинало биться его сердце. Он чувствовал, как начали пылать щеки. Он переставал видеть и слышать. Сердце не лежало к работе, и руки не двигались, он невольно и с тревогой вглядывался только в одну сторону улицы Саадат. И в тот момент, когда он видел эти глаза, они тоже, в ту же самую секунду и миг, ласкающее смотрели на него – и потом удалялись, а чувство его тревоги становилось еще сильнее. Он жаждал снова увидеть эту пару ласковых глаз. Они здоровались этими взглядами, проникали в сердца друг друга, и мало-помалу его сознание начал наполнять голос: один человек спрашивал другого, и тот повторял тот же вопрос.
– Ты – кто?
– Ты – кто?
В эти короткие мгновения, в эти быстрые секунды эти две пары глаз находились в сцеплении, длящемся целую жизнь; с бесконечной мольбой они углублялись друг в друга и говорили друг с другом языком взгляда. Когда эта пара глаз, цвет которых был цветом меда, смотрела на него нежнейшим взглядом и потом удалялась, он тут же оказывался в пустыне одиночества, с вершины холма скатывался на дно провала. Он не понимал, как случилась эта штука. Откуда появилась эта пара любящих глаз. Глаз, которые словно бы вечно знали его. Эти глаза принадлежали девочке среднего роста с круглым белым лицом и длинными русыми волосами. Исмаил невольно оказался связанным с ней. Он не знал, когда это все началось. В его сердце вцепилось глубокое горе – однако сладкое, имеющее сладость меда и тот же цвет, что и эти глаза. Он чувствовал боль, боль, которая ему нравилась и приносила наслаждение. Много раз он хотел отцепить эту невидимую паутину со своих рук и ног, но не мог. Каждый раз, когда он хотел освободиться, он запутывался еще сильнее. Принимал решение больше ее не видеть, удалить из своей жизни эти глаза. Пусть все будет как прежде – десятиметровая улица Саадат и этот магазин ковров, и старуха-нищенка с синими глазами, которая сидела и просила денег у людей, пусть будут прохожие, которые пересекают его поле зрения или никогда больше не появляются в нем, – словом, пусть будет все так, как раньше. Несколько раз он решал, что как бы переведет часы назад и восстановит первоначальные условия. Ни утром, ни после полудня не поднимать головы. Смотреть только и исключительно на цифры. Складывать и вычитать их и думать о счетах других людей – как Сафар, который всем своим существом погружается в работу и концентрирует на ней все свое внимание. Но у Исмаила не получалось. В определенный миг, через стекло, из-за плеч плотно столпившихся клиентов, с другой стороны улицы он слышал звук ее шагов и знал, что она тяжело и встревоженно проходит мимо и с тоской смотрит на него, с каменной решимостью не поднимающего голову. В такие дни он до ночи чувствовал на своих плечах тяжесть этого встревоженного взгляда. Иногда и сны его оказывались во власти этих осуждающих, полных мольбы глаз. И он понял, что не может не смотреть, не может притворяться невидящим, не может повернуть вспять время и начать жить так, как если бы это еще не произошло с ним. Теперь было уже поздно, и эта пара влюбленных и знакомых глаз уже всегда была в его жизни, пристально разглядывала его жизнь.
Было начало осени. Холодный ветер носился по улице Саадат и собирал желтую и сухую листву деревьев внизу стен. Старуха-нищенка утеплила свою подстилку и надела старый платок ручной вязки, дрожащим голосом требовала от людей помощи.
Исмаил был слишком потрясен, чтобы это укрылось от матери и не встревожило ее. Он ни словом, ни намеком себя не выдал, однако мать догадалась о его проблеме, поняла, что его что-то гложет. Как-то она сказала ему:
– У человека ближе матери никого нет. Расскажи мне, что у тебя на сердце. Не копи в себе.
Но Исмаил молчал.
– Не хочешь сказать? Но так нельзя. Как бы там ни было, я твоя мать. И я должна знать, что с тобой случилось.
– Ничего, мама. Фактически – ничего. Если будет нужно, я скажу.
– Подойди к зеркалу и посмотри, во что ты превратился. Ты же на ногах еле держишься.
– Нет, держусь. Не беспокойся.
Но мать не могла не беспокоиться. Исмаил почти перестал есть. Не спал, как следует. Мать подумала, что неплохо бы его отправить куда-нибудь на несколько дней, чтобы сменил обстановку и забыл обо всем. Сначала она думала о своей собственной старой матери, которая жила в Сиблане, в предгорьях, но это было далеко, и в это время года там было слишком холодно. Потом она вспомнила о своем двоюродном брате, Мирзе Манафе. Он был рыбаком на северных промыслах.
– Хочешь, съезди к Мирзе Манафу! Езжай прямо в этот четверг, а в субботу вернешься на работу.[6]6
В Иране, как и в других исламских странах, выходными днями являются четверг и пятница, рабочая неделя длится с субботы по среду.
[Закрыть]
Он не знал, соглашаться ему или нет. Ему как будто было безразлично, ехать или не ехать. Способность к решениям и воля словно пропали у него.
Он чувствовал себя как ребенок, который идет со всяким, кто возьмет его за руку. Молчал.
– Ну что, как ты решил, поедешь или нет?
– Хорошо, поеду.
Мирзу Манафа он видел несколько раз. Это был человек высокий и худощавый, глаза зеленые, кожа светло-кофейного цвета и взгляд добрый. Имя его было Манаф, но, поскольку он был мастер в писании бумаг, его прозвали Мирзой Манафом. В школе он не учился – потому что в деревне, где он рос, не было школы. Грамоте он выучился сам, вначале по Корану, затем по другим книгам, большинство из которых было на турецком. Он был остроумен и находчив в разговоре. Жил он легко. После деревенского муллы он был первым, к кому обращались люди – написать или прочесть письмо, составить молитву-оберег, которая спасет ребенка или корову, обессилит волка, гиену, кабана – на все он был мастер. До самого недавнего времени одна из таких молитв-оберегов была зашита под воротником Махбуба. В какое бы общество Мирза Манаф ни пришел, вокруг него сразу собирались люди, начинались его остроты и поддразнивания, заставляющие слушателей от отчаянного смеха хвататься за животы. Несмотря на собственную бедность и нужду, он был человеком самолюбивым, довольствовался самым малым, а выпрашивать подачки и плакаться не позволял себе. Сначала он, приезжая на север, устраивался сезонным промысловиком, а через некоторое время поступил в рыбопромысловый кооператив – и остался на побережье.[7]7
Имеется в виду север Ирана, т. е. южное побережье Каспийского моря.
[Закрыть]
Исмаилу после подсказки матери стало казаться, что ему необходимо увидеть этого человека. Морской ветер будто ударил ему в голову, и он захотел в это печальное время года увидеть лес и услышать плеск морских волн. Там же, где жил Мирза Манаф, была и могила дяди матери – тот был инженером средних лет, приехал в эти края с советской территории и организовал в Ноушехре собственную небольшую фабрику. Однако смерть не дала ему развить это дело, и он умер одиноким и неустроенным. Мать всегда вспоминала своего дядю с чувством печали:
– Несчастный мой дядюшка, он был очень грамотный человек, много знал. Говорили, что в его голове – мозг Ленина. Но вот, хоть убей, жены и детей у него не было, и не хотел он иметь семью. Умер одиноким. Некому было умирающему воды подать.
Поздно вечером Исмаил сел на автобус, идущий на север. Еще не рассвело, когда он сошел на остановке «Побережье – мотель «Лебедь»». Дома и деревья вокруг плавали в густом тумане. Падала мелкая морось. Исмаил поднял воротник куртки и вжал голову в плечи. Поездка в ночном автобусе утомила его. Глаза щипало, клонило в сон. Острый холод пронизывал насквозь. Из-за домов и песчаных холмов слышался шум прибоя. Море казалось ему гигантским спящим чудовищем, которое храпело во сне, и храп этот углублялся в лес и слышался в горах. Исмаил огляделся по сторонам: вон сквозь туман светятся теплые огни. Он поправил рюкзак за плечами и пошел в ту сторону. Пронзая утренний туман, электрический свет лился из полуоткрытых дверей кофейного заведения. Он пошире открыл деревянную дверь и медленно вошел. Внутри было сильно накурено, пахло чаем и звучал громкий говор собравшихся рыбаков. В углу даже кричали друг на друга. Большинство рыбаков было одето в комбинезоны, они завтракали или просто курили.
Он осмотрелся, надеясь увидеть Мирзу Манафа. Силуэты одетых в темное рыбаков в густом табачном дыму казались дрожащими плавающими тенями. Пройдя между железными столиками, он подошел к хозяину кофейни. В противоположность Али-Индусу, этот человек был толстым и высоким. На его большой голове сидела потертая шапочка с козырьком. На бритом лице – широкие усы. Исмаил спросил о Мирзе Манафе. Хозяин вопросительно глянул на него покрасневшими глазами и хриплым и грубым голосом, в котором был оттенок враждебности, спросил:
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?