Читать книгу "Сказания о ёкаях"

Именно с этим своим предложением нанять паланкин Кёко и собиралась обратиться ко Страннику, ждавшему её на крыльце, но передумала, когда поняла, что они здесь не одни. Прямо напротив, на нижней ступеньке, перегораживая им спуск, стояла девочка.

– Ты в лавку ноканси? – спросила Кёко осторожно, стараясь не обращать внимания на скребущий по горлу дым – им всё ещё тянуло с соседних улиц. Пожар, должно быть, только-только затушили. Немного подгорели даже талисманы Странника, которые он развесил по всему кварталу, чтоб изолировать и поскорее остановить огонь. – Ноканси сейчас занят. Наверное, придётся подождать… В чайной за углом, если что, подают отменные пирожные!

Но эта маленькая девочка лет восьми-девяти, одетая как прислужница при благородном дворе – отбеленные льняные одежды, рисунки сосновых веток на них, тонкий поясок маки вместо широкого, – явно не интересовалась пирожными. Она осталась стоять на промёрзлой земле в сандалиях-дзори, столь опрометчиво надетых на босую ногу в такой сезон, и молча взирала на Кёко со Странником снизу вверх, как смотрят котята, чтобы их взяли на ручки. Личико маленькое, ручки тоже маленькие, глаза не просто голубые, а сизые – и смоляные волосы. Кёко таких сроду у людей не видела – необычное то для большинства жителей Идзанами сочетание. Кёко слышала, такое только у хафу[15]15
  Хафу – полукровка. Происходит от адаптированного английского слова «half», то есть «половина».


[Закрыть] бывает, но того, почему у девочки ещё и виски выбриты, это не объясняло. Слуга-то слуга, но чья и откуда? А главное, зачем она здесь?

Странник наверняка размышлял о том же, потому что и сам до сих пор молчал. Взгляд у девочки был решительным, но выражение лица ему противоречило – смущённое, неуверенное, с проблеском облегчения, когда Кёко вышла из-за спины Странника и наклонилась навстречу. Тогда она неприлично ткнула в Кёко пальцем – на пояс с беззвучными ныне бубенцами? Или на жёлтое кимоно? – и достала из рукава письмо.

– Это точно нам?

«Непохоже, чтобы она была из почтового отделения», – нахмурилась Кёко, но то, что девочка всучила Страннику в руки, действительно было искусно сложенным конвертом. Восковая печать, закупорившая его, тёмно-синяя и квадратная, прямо как та фамильная пластинка, которую Кёко прихватила из имения Хакуро и которую показывала время от времени на постах, доказывая, что она оммёдзи. Только в узоры этой вместо фамилии было вписано некое «Бэнтэн». Кёко только об одной Бэнтэн слышала – богине любви. Но к тому моменту, когда она вспомнила, кто и в каких случаях к ней взывает, девочки уже и след простыл. Даже отпечатков от дзори на снегу не осталось.

«Какая ловкая камуро, – подумалось Кёко, пока она искоса смотрела, как Странник прячет письмо себе в рукав. – Прислужница куртизанки».

* * *

Когда Ёримаса Хакуро отправлялся на очередной далёкий заказ, ради которого коня приходилось не только подковывать, но и даже менять в пути, то по возвращении Кёко обязательно спрашивала его, скучал ли он по дому. Тогда Ёримаса крепко задумывался, потирал подбородок шершавой рукой, издавая многозначительное мычание, и улыбался.

«Скучал, конечно, – отвечал он в конце концов. – Ведь знал, что дома меня ждёшь ты». И целовал её в лоб.

Теперь же они поменялись местами.

Иногда, не выдерживая тоски, Кёко перечитывала возле костра свои собственные письма – те из них, которые так и не решилась отправить, уж больно жуткие подробности в них были, – и обнимала Аояги. Пускай та чувства её разделить не могла – древо есть древо, что с него взять? – но порой гладила Кёко по спине утешительно, зная, что хозяйке именно это и нужно. В такие моменты Кёко не составляло труда представить, что над ней вновь раскачиваются розовые пушистые ветви и где-то на кухне Кагуя-химе настаивает и процеживает зелёный чай. Когда же приходило время снова открыть глаза и вспомнить, где она на самом деле, Кёко неизменно извинялась перед Аояги за свою слабость и заодно проверяла, как заживают борозды на её левой щеке, оставленные там вцепившимся в неё мононоке-дзикининки[16]16
  Дзикининки – существо (в данном случае мононоке, но также ёкай), которое питается плотью умерших.


[Закрыть], с которым они столкнулись в позапрошлом месяце. Несмотря на то что те всё-таки зажили, хоть и делали это непривычно долго, Кёко с тех пор старалась не брать Аояги на изгнания и ограничивалась поручениями в духе «купи-принеси-подай». А порой, съедаемая чувством вины, какую не было принято испытывать перед служебными духами, и вовсе освобождала от работы и брала её на себя.

– Я сама, Аояги. Иди лучше посмотри на мою накидку, а то знаешь же, как плохо я обращаюсь с иголкой. Проверь, хорошо ли я всё зашила и не пропустила ли где дыру.

Вот и сейчас Кёко мягко отвела её рукой от ирори, над которым висели два котелка: в одном подогревались угощения ноканси, а во втором закипел суп из водорослей, как тот, который Странник советовал ему сварить для дочери (и сам вообще-то любил). Аояги моргнула несколько раз из-под прядок тёмно-каштановой чёлки, кивнула и поднялась с колен, волоча за собой многослойный шлейф нежно-розового кимоно, похожий на длинный павлиний хвост. Похоже, им всё-таки удастся Новый год отметить: еды теперь, считая те закуски и десерты, что Аояги приготовила, пока Кёко со Странником не было, хватило бы на целый клан! Терпение Кёко с детства оттачивали уроками каллиграфии, заставляя выводить сигилы задубевшей рукой в неотапливаемой комнате, – часть воспитания будущих самураев, которую много веков назад позаимствовали оммёдзи, – но ничего не давалось ей сложнее, чем накрывать низенький стол и расставлять на нём тарелки, но при этом ни крошки не пробовать на зубок.

Она ждала, когда Странник вернётся из онсена, чтобы они могли отужинать вместе, а пока решила собрать еду той, для кого слово «вместе» звучало как заклятие на каком-то чужом языке. Даже накладывая в мисочку маринованный имбирь и ломтики тушёного карпа с рисом, Кёко ворчала под нос, будто приправляя своим недовольством еду, как перцем:

– И зачем только императрица её с нами послала? Почему Странник не отказался? Разве носиться с оммёдзи по всей Идзанами, спать на циновках вместо роскошного яэдатами и есть вместо красной рыбы горькую редьку для хранительницы Высочайшего ларца не то же самое, что понижение в должности? Или это наказание? Вот только кого Когохэйка Джун тем наказывает – Мио или же нас?

О мотивах императрицы кошек, решившей, что хорошая идея – послать кайбё в поход с теми, кого та однажды пыталась убить, – Кёко оставалось только догадываться. Как, впрочем, и о мотивах Странника, на это согласившегося… Кёко так и не поняла, то ли он слишком всепрощающий, то ли наивный, то ли скрывает от неё что-то. Тогда в лесу, наутро после того, как Кёко наконец-то узнала, кто он такой, он просто сказал ей: «Мио отныне – катарибэ[17]17
  Катарибэ – профессиональные сказители, часто при благородных дворах.


[Закрыть] её величества. Будет странствовать с нами и всё запоминать. Когохэйка Джун желает знать обо всех наших с тобою приключениях!»

Спустя время Кёко смирилась с тем, что в каждой складке её одежды теперь вечно да находится какой-нибудь клочок шерсти и что циновка её пахнет кошачьей мочой (хотя Мио и утверждала, что это сделали белки и она тут ни при чём). С чем Кёко смириться так и не смогла, так это с тем, что с появлением Мио она словно превратилась в ребёнка, а кошка – в её извечную няньку.

– Спасибо тебе за то, что ты сделала сегодня, – всё-таки сказала ей Кёко, как подобает человеку порядочному и благовоспитанному, прекрасно осознающему, что, не будь Мио рядом, она бы здесь уже не стояла. И всё же от ироничного комментария не удержалась: – Один раз ты меня на крышах чуть не убила, а один раз на них же спасла. Полагаю, теперь мы в расчёте.

Мио даже не повернулась.

То, что с ней что-то не так, Кёко заметила, ещё когда ставила возле её циновки поднос, на содержимое которого не поскупилась – от души наложила всего, что, глотая слюни, хотела бы отведать сама, – а Мио даже не шелохнулась. Лежала там же и так же, как в момент, когда Кёко и Странник только-только ввалились в номер гостиницы: за плотными ширмами, делившими одну комнату на две, где вторая половина, устеленная тряпьём, походила на лежанку. Мио свернулась в ней клубочком в два раза меньше, чем была тогда, во время драки с хаори, и на голос Кёко только повела чёрными ушами.

– Я не ради тебя это сделала, – ответила Мио немного погодя.

Кёко не стала спрашивать, ради кого же тогда, – только закатила глаза. Даже благодарность хранительница Высочайшего ларца и ту принять не могла нормально!

«Ну и пусть тут тогда одна лежит».

В конце концов, хоть Кёко и спала с Мио бок о бок вот уже полгода, общих тем для разговора у них от этого не прибавилось. Симпатии друг к другу – тоже. Так что Кёко оставила поднос и поднялась с колен, собираясь задвинуть ширму и снова отгородиться от Мио, пока Странник не пришёл и опять не начал чихать. Эта его пресловутая аллергия не терпела, когда он оставался с кошкой подолгу в замкнутом пространстве.

– Что с тобой? – выпалила вдруг Кёко и сама подивилась тому, что, во-первых, всё же спросила, а во-вторых – так испуганно прозвучала.

Осторожно перевернувшись на голос Кёко и запах еды, Мио издала низкое, несвойственное ей гудение. Лишь одно животное гудело так – нет, не дикое, не злое… Раненое.

– Тебе плохо?

Если случалось такое, что Кёко по какой-то причине пыталась к ней прикоснуться, то Мио каждый раз восклицала, будто правила императорского дворца ей зачитывала: «Я микусигэдоно-но бэтто, хранительница Высочайшего ларца! Не тр-рогать мои лапки, не тр-рогать!» Но на сей раз надменности не было – одно лишь шипение, какое издаёт самая обычная кошка, вовсе никакая не демоническая и уж тем более не императорская. Кёко так и не смогла к ней притронуться, отдёрнула руки от боков, странно выпирающих там, где они выпирать не должны.

– У тебя рёбра сломаны, Мио.

– И без тебя знаю.

– Почему сразу не сказала?! Неужели ты сломала их, когда…

«Когда мы падали. Чтобы не сломала я».

Полосы, оставшиеся от кошачьих когтей, под одеждой Кёко всё ещё горели. Но там могло болеть куда сильнее, если бы Мио не вцепилась в неё тогда и не кувыркнулась в воздухе, меняя их местами. Ведь окажись Кёко снизу, а не сверху… то сейчас, съёжившись клубочком, со сломанными рёбрами лежала бы она.

– У Странника всякое в коробе есть, – выдавила Кёко, чувствуя себя теперь ещё более обязанной, чем прежде. Не одним подносом с едой и благодарностью, а минимум целым месяцем регулярных завтраков, обедов и ужинов. – Мне редко когда путное удаётся оттуда вытащить, но несколько раз я вытаскивала обезболивающую мазь и…

– Я кайбё, – резко прервала её Мио, укладываясь обратно на циновку, и это был первый раз, когда она произнесла «кайбё» вслух, ещё и тоном, будто в чём-то призналась.

Противопоставить этому Кёко было нечего. Страдания Мио были тихими и ворчливыми, не такими, какими были бы у Кёко, напорись она тогда всё-таки на колья. Она утробно зарокотала о том, что ей в тарелку снова положили редис, который она терпеть не может. Надеясь, что Мио поправится уже к утру (травмы делали её характер ещё невыносимее), Кёко задвинула ширму.

«У демона – демоническая суть…» – повторила она себе.

Но почему же тогда на душе так паршиво?

– Редиска, – продолжала бубнить Мио из-за ширмы. – Лучше бы окуня побольше положила, жадина!

Кёко вздохнула и подобрала из-под ног маринованный красный редис, который со стуком прикатился к ней через щель. Очевидно, не существовало такой боли, которую эта кошка не смогла бы преодолеть ради возможности набить желудок. Это раздражало, но не шло ни в какое сравнение с тем, какое бешенство у Кёко вызывала её неоправданная и ничем не объяснимая жертвенность.

– Почему она вечно это делает?!

Ширму хозяин гостиницы за лишнюю пару медных мон предоставил длинную и широкую, такую, чтобы она загораживала Мио от стены до стены, от пола и до потолка. Так что Кёко могла не бояться, что та их подслушает – или, вернее, даст понять, что подслушивает, и встрянет в разговор. Когда Кёко оказалась на другой половине комнаты, ту уже заволокло паром. Пахло мылом, чистотой и довольным, мокрым Странником, наконец-то вернувшимся из онсена. Вместе с ним к Кёко вернулся аппетит, она сразу вспомнила, как сильно хотела есть до разговора с Мио, и быстро промчалась к чабудаю, чтобы поснимать крышки с котелков и поскорее наложить себе полную тарелку. Аояги же расположилась в углу на своём спальном месте – Кёко не могла ей его не соорудить, даже если та не нуждалась в отдыхе, – и перебирала в пальцах нитку, распарывая неаккуратные стежки Кёко на её накидке и сшивая заново.

– Что-что говоришь? – Странник уселся за стол напротив Кёко, стащил с головы банное полотенце и бросил в предназначенную для того корзинку.

– Меня беспокоит наша хранительница. Слово «хранить» она, похоже, воспринимает буквально. Чего она привязалась ко мне? Сначала я решила, она просто ждёт, когда я умру – ну, знаешь, как ящерицы или вороны, чтобы съесть, – но потом она мне… помогла. Даже несколько раз. – Произносить слово «спасла» Кёко не стала, как и упоминать обстоятельства этой «помощи». Не хотела, чтобы Странник ей теперь и такие простые задания, как за мононоке бегать, доверять перестал. – Я всё в толк не возьму, что с ней такое. Она что, выбрала меня своей новой хозяйкой?

Странник усмехнулся – даже ему эта идея казалась смешной – и разломил пополам одноразовые деревянные палочки. Кёко тоже разломила свои, поскребла их друг о друга, чтобы снять с них занозы, и наконец-то схватила из общей тарелки покрытую панировочными сухарями сладкую картошку. Суп мисо так перегрелся на огне, что до сих пор дымился. Чёрные водоросли разбухли в терпком мутном бульоне, а крышечки, которыми прежде были накрыты миски, стали глянцевыми от испарины. Кёко была готова и её слизать, настолько урчало в животе. За столом её всегда учили выказывать скромность, есть маленькими кусочками и не налегать на мясные блюда, но Странник её прожорливость намеренно поощрял: постоянно подбрасывал ей в тарелку то лишний ломтик темпуры, то кусочек жирной говядины вагю. А иногда, наоборот, стремился съесть всё-всё самое вкусное из общих блюд первым, чтобы Кёко ничего не досталось. Тогда трапеза превращалась в битву, кусочки рыбы и креветки – в военные трофеи, а палочки – в мечи.

– Прошу, отдай мне морское ушко! Ты ведь всё равно вкуса не чувствуешь.

– Нет. Мне нравится, как оно хрустит.

– Морское ушко не хрустит, оно тянется и имеет очень нежную текстуру. Вот видишь, ты совсем его не ценишь! Отдай!

Он так и не отдал, но на дне миски, под овощами, чудом нашлось второе. Пока Кёко жевала и упивалась зреющим в ней перееданием, в ощущении которого и заключалась вся прелесть столь роскошных трапез, огонь в ирори успел догореть. Очевидно, он так спешил поесть, что после онсена толком не вытерся: на груди под растянутым воротом гостевой юкаты ещё блестели капли воды, а лазурно-синие рукава её впитали. Даже с чёлки, лежащей по бокам лица, до сих пор капало. Прежде Кёко гадала, меняется ли Странник с годами внешне, учитывая, что умереть не может, но в какой-то момент заметила, что теперь его бронзовая бусина уже не висит под ухом, а лежит почти что на плече…

«Не мешало бы подстричься», – подумала Кёко сначала о нём, а затем и о себе, вытянув из-за уха собственную отросшую прядь. Закинула в рот ещё немного риса, прожевала, проглотила и вернулась к беспокойству:

– Так что ты думаешь? О Мио.

– Я думаю, что нам повезло, что она с нами. Точнее, тебе.

– Что это ещё значит?

– Ты пока неопытна, а из меня не такой хороший учитель, каким бы я хотел себя считать. Когда ты несёшься напролом, должен быть кто-то, кто тебя остановит. Вот скажи мне, насколько невнимательной нужно быть, чтобы не заметить колья? – «Так он что, всё знает?!» – Я уже не говорю о том случае с дзикининки с его коллекцией кукол из мёртвых людей, когда ты перепутала заклятия и сковала амулетом себя вместо него. А что насчёт гнезда нурэ-онны[18]18
  Нурэ-онна – женщина-змея, как правило, обитает возле водоёмов.


[Закрыть], в которое ты полезла, хотя я сказал тебе этого не делать? И что то наверняка обычный, наводящий на селение страх ёкай, а не мононоке. Чуть выводок её не растоптала! Всей кровью своей не расплатились бы, не подоспей Мио вовремя. Ей приходится быть твоей нянькой из-за твоего же безрассудства…

– Ой, смотри! Тут ещё одно морское ушко!

Кёко его специально в тарелку Страннику подкинула, лишь бы тот замолчал. Конечно, отдавать ему последнее лакомство особого желания не было – больше хотелось ощетиниться, надуться и спросить, на чьей Странник стороне и разве не помнит он, как они во дворце императрицы кошек едва не пошли на темпуру ради «задорного весёлого бунраку». Однако Кёко хоть и позволяла себе с учителем многое, но не всё. Не признать, что он прав, она не смогла бы даже под угрозой лишения второго глаза. Действительно ведь часто поддавалась эмоциям и действовала импульсивно, а потому ошибалась.

Несколько раз Кёко косилась на ширму, прислушивалась к дребезжанию за ней мисок и болезненному гудению, но снова навестить Мио так и не решилась. Пообещала себе, что сделает это через пару часов, когда доест и всю пищу переварит, но в глубине души знала, что врёт. Если Мио была высокомерной, то Кёко – гордой. Не такой, чтобы разбивать камни твёрдым лбом, но такой, чтобы на кошку сверху вниз смотреть, даже если кошка могла вырасти до её роста.

«А ещё она напи́сала на мой футон!»

– Хмм… – задумчиво изрёк Странник, заглянув себе под ворот кимоно. Кёко тут же перестала смаковать свою обиду и, сложив палочки у пустой миски, подняла глаза. Она уже знала, что Странник так на кумадори свой смотрит, оценивает изменения в нём, кои не скрывает больше, но соблазн отпустить какую-нибудь шутку всё равно оставался.

– Не засчиталось изгнание цукумогами? – спросила она серьёзно.

– Наоборот. Засчиталось. Оно и странно… Я ведь даже вещь из короба достать не успел. Мононоке сам в огонь кинулся – не упокоение, а самоубийство.

– Быть может, для мононоке оно упокоением и было, – предположила осторожно Кёко, пусть идея эта и откликалась в ней такой невообразимой тоской, что непонятно, во что хотелось верить больше. – Пожертвовать собой, чтобы хоть одну девушку от себя же и спасти… Если твой кумадори всё-таки изменился, значит ли это, что Эцуко Мэйрэки переродится и однажды повстречает истинную, а не ложную любовь?

Странник пожал плечами. Лиловая линия на верхней губе и чёрточкой поперёк нижней за всю трапезу так ни разу и не сложились в привычную хитрую улыбку. Он доел, оставив ей лишнее морское ушко, прибрал за собой миски и разлёгся на дзабутоне. Под столом Странник вытянул голые ноги, и Кёко, смущённая, не знала, куда ей смотреть, а потому заняла себя тем, чтобы вновь раздуть в полу ирори. Вскоре запахло табаком, вытащенным из металлической коробочки-инро. Этот табак, нарезанный тоньше человеческого волоса, они купили позавчера на киотском рынке, где зарабатывали себе на гостиницу продажей новогодних подарков. Жаль, недолго – зимы в этом регионе Идзанами жуть какие кусачие! Так вгрызались, будто норовили выдрать из тебя кусок. Из-за того, как худо шло с торговлей, они не могли позволить себе в Киото больше семи ночей. И сейчас как раз зачиналась шестая.

«Киото – муравейник, – снова подумалось Кёко, пока она шевелила кочергой древесно-угольную пыль, смешанную с клеем фунори, чтобы не дымило. – Много людей – много несчастий… Значит, и много мононоке».

– А та девочка, – начала Кёко, – которая караулила нас у лавки ноканси и вручила письмо. Ты вышел раньше меня, долго она там стояла?

– Долго. – Послышался стук когтя по курительной трубке – Странник забивал внутрь пушистый комочек табака. – Сначала просто смотрела с конца улицы, потом перешла на крыльцо чайного дома… И только когда вышла ты – мужчин, видать, боится, – она вплотную приблизилась. Я-то сразу её заметил. Подумал, любопытствует, кто я такой, но, очевидно, она о чём-то другом размышляла. Интересное дитя.

– Настолько ли интересное, что мы туда пойдём?

– Куда? В Симабару? – уточнил Странник, и Кёко кивнула. – Нет.

– Но…

– Забыла, что мы вчера устроили? Нам лучше поскорее покинуть город, пока какой-нибудь досин[19]19
  Досин – самурай низшего ранга на службе городских префектур, выполняющий функции полицейского.


[Закрыть] не опросил очевидцев и, услыхав про двух гуляющих в Новый год оммёдзи, не связал одно с другим.

– Но пожар же потушили!

– Ага. – Странник хмыкнул. – После того как он всего-то весь квартал спалил, превратив дюжину мастерских и чайных домов в труху. Тот, где лавка ноканси, я-то защитил, так огонь пошёл на север…

– А как же зеркальных дел мастер при храмовом комплексе Фусими Инари? А торговец сладостями у Сада камней? Они оба поручили нам свои заказы! Ждут небось и не дождутся…

– Первый жаловался на уродливое лицо, которое в отражениях по ночам возникает и на него пялится – то наверняка унгайке, разновидность цукумогами, «облачное зеркало». Второй же судачил о колодце и грохоте костей оттуда… Это, вероятнее всего, киокоцу – потревоженные останки кого-то, кого однажды в тот колодец скинули. Скорее всего, не мононоке, а призрак. Выясним, в чём точно дело, и разберёмся за несколько часов. А потом уйдём. Сразу же. Я так решил.

Кёко скуксилась, разочарованная, но снова воодушевилась, когда Странник достал из вороха своих сложенных одежд письмо, а значит, всё-таки волей-неволей сомневался. Синяя восковая печать треснула, бумага, хоть и плотная, уже помялась. Каллиграфия на той была безупречной и изящной. Её штрихи Кёко всего минуту из-за плеча Странника рассматривала, пока они шли через Киото в гостиницу, но старые привычки было уже не искоренить – запомнила стихотворение слово в слово, так, что могла цитировать:

 
Место нашей встречи на берегу реки.
В тёмные я жду часы,
Чтобы обнять любимого.
Почему же тебя так долго нет?
Моя пылающая страсть жарче огня,
Варницы соляные – лишь отблеск моего томления[20]20
  Знаменитое любовное стихотворение «Конухито-о мацуо-но ура-но юнаги-ни якуя моси-о номи-о когасицуцу» в переводе Ф. В. Дикинс.


[Закрыть].
 

«Си-ма-ба-ра», – повторила про себя Кёко, и почему-то в четырёх этих слогах поэзии ощущалось больше, чем в любых стихах. Приличным женщинам название весёлого квартала даже знать было не положено, не то что ведать, чем именно и кого он веселит. В Камиуре, городе храмов, ничего подобного не было и в зародыше, поэтому за развлечениями и удовольствиями все ездили в города покрупнее и подальше. Даже Ёримаса как-то под наваждением саке проговорился Кёко, что по молодости ездил в столичный юкаку[21]21
  Юкаку – одно из обозначений кварталов удовольствий.


[Закрыть], где, как он выразился, «чуть не присягнул на верность новым божествам». Конечно, юкаку не только продажной любовью славились – шумные идзакая, театры, чайные дома с азартными играми там тоже были, – но мужчины никогда бы добровольно не стали ходить туда, где нет красивых женщин.

Кёко, впрочем, будь хоть четырежды мужчиной, никогда бы не прельстилась подобным местом. Другое дело тем, что могло там тайно и зловеще обитать…

– Что, если в Симабаре завёлся мононоке? И он действительно опасен, – протянула она, напрочь забыв о том, что вообще-то собиралась в онсен, дабы едкую гарь от фейерверков и огня с себя смыть, и что Аояги уже сложила для неё у входа банное полотенце. – Когда я забирала накидку, то слышала, как ноканси труп самурая обсуждал. Сказал, у него какие-то подозрительные травмы… И принесли его из Симабары, да не впервые там такое происходит. На проделки хатамото-якко не похоже, – сразу оговорилась Кёко. – Оружие в весёлых кварталах под запретом, у ворот сдаётся, так? Да и откуда у женщины такая сила…

– Не столь уж и редкий случай, – всё равно возразил Странник, и под потолком заплёлся горький дым, который он выдохнул, зажав между зубами подожжённую кисэру. – О таком обычно просто не говорят, чтобы клиентов не спугнуть. Чаще, конечно, женщины, до оружия добравшись, не их убивают, а самих себя… Настолько тяжка их доля.

– Но кто-то из Симабары ведь захотел, чтобы к ним пришли оммёдзи! Иначе зачем письмо такое вручать? Это похоже на загадку, зов. К тому же только там я ещё не спрашивала, как мне Кусанаги-но цуруги починить… Вдруг найдётся кто-нибудь, кто знает…

– Где? – Странник поперхнулся. – В борделе? Ты настолько уже отчаялась?

«Скорее, замучалась не спать каждую девятую ночь», – подумала Кёко.

Последняя девятая ночь только недавно миновала, ещё пять дней до неё оставалось, так что раньше времени вспоминать о том не хотелось. Ко всем таким ночам Кёко старалась относиться как к тренировкам: пусть оттачивала она и не мастерство изгнания – коль с духами этими было ничего серьёзного не поделать без знания их Формы, Желания и Первопричины, – но всяко стала лучше управляться с мечом и талисманами. Странник каждый раз перед тем, как мононоке прогнать, давал Кёко возможность сначала с ним подраться. И, конечно, никогда не спускал с них глаз: всегда садился куда-нибудь поодаль на пару с Мио и ждал нужного момента. Кёко была готова поклясться, что они каждый раз делают ставки, сколько она продержится, прежде чем упадёт на колени и Страннику придётся достать талисман.

Самым сложным в этом было вовсе не уворачиваться от ядовитых жал или клешней и выстоять один на один с мстительным духом хотя бы несколько минут. Самым сложным было не думать, что по твоей вине освобождаются те, кого на протяжении веков пленили твои предки, жертвуя кровью физической и кровью духовной, а иногда даже жизнью.

«Однажды я починю меч, а потом вернусь домой и найду в летописях тех, кого преследовали выпущенные мною духи, и непременно опять их изгоню», – так Кёко твердила своей совести, но конкретных сроков теперь не называла – лишь эфемерное «однажды». Многое изменилось там, на лесном привале неподалёку от кошачьего дворца, на котором Кёко заночевала со Странником, а проснулась и продолжила путь уже с Диким лисом. Её желания всегда были амбициозны, но теперь она стремилась к гораздо более грандиозным вещам, которые и от её семьи, и от целей оставались очень, очень далеки.

«Желаю увидеть, как узоры на его теле и лице изменятся опять».

«Желаю снять с него проклятие, чтобы он избавился от всяких тяжб и изгонял мононоке только потому, что хочет, а не потому, что то его работа».

«Желаю не просто превзойти, а чтоб он остался мне вовеки должен».

«Желаю ему помочь и упокоить для него последние двадцать мононоке».

Кёко никогда не забудет, каким цельным, гладким и безупречным выглядел Кусанаги-но цуруги в её руках, когда она провела первое в своей жизни упокоение в замке даймё и вытащила его из ножен… Но то, каким целостным начинал выглядеть Странник – как расправлял плечи, как вытирал слёзы, отправив в новую жизнь очередную душу, и как непривычно, совсем не хитро улыбался, – она тоже никак не могла выкинуть из головы. Этот вид нравился ей даже больше фамильного блестящего меча.

«Моё упокоение… Моя кагура, – поняла Кёко ещё давно. – Возможно, именно в них ключ к починке Кусанаги-но цуруги. И если мне нужно пойти против воли учителя, провести тысячу упокоений самостоятельно и истратить всё моё ки, дабы восстановить меч, то так тому и быть. Но… Не сейчас. Попозже».

– Ты правда хочешь отправиться в Симабару? – спросил Странник, выпуская в потолок колечки дыма, отливающего серебром. Всё это время они думали каждый о своём, пока снова не встретились взглядами.

– Будет невежливо не ответить на приглашение…

Он одинаково любил что удивлять её, что разочаровывать, поэтому не заставил себя ждать:

– Камуро не нас конкретно пригласила, Кёко, а кого-то. То письмо так и называется – «когаруру кими-э» – «Моему любимому принцу», – начал он поучительным тоном, каким рассказывал ей о практиках оммёдо, но никак не о домах для удовольствий. Разложил конверт на чабудае и провёл длинным графитовым когтем по загадочной надписи в конце письма: «Вы знаете от кого». – Это примета такая, считай реклама. Обычно юдзё[22]22
  Юдзё – общее слово, означающее куртизанок различных рангов.


[Закрыть] сама идёт на перекрёсток и оставляет там конверт с интригующей подписью, которая будто бы именно тебе предназначена, но на деле же – кому угодно, перед кем она конверт обронит или кто его найдёт. Так они клиентов завлекают, заставляют их чувствовать себя особенными… Всем ведь приятно думать, что в них влюбились, лишь мимолётно на улице увидев, правда? Мужчины легко покупаются на это, и вот, смотри – в доме удовольствий новый гость!

– Откуда ты столько об этом знаешь? – сощурилась подозрительно Кёко, оглядела его с ног до головы так, будто пыталась прикинуть, мог ли достопочтенный, на всю страну известный, благородный и великий Странник действительно быть завсегдатаем подобных заведений.

«Вроде нет», – решила она, сложив руки на груди и немного поразмыслив, на что Странник многозначительно приподнял бровь, наверное, даже не ведая, что в её голове в этот момент творится и как внутри всё дёргается и скручивается от одного лишь «А если всё-таки…».

– Я бывал там пару раз, – ответил наконец-то Странник, оставив её с широко раскрытыми глазами, пока он не добавил: – Изгонял мононоке.

– А, – выдохнула Кёко, прикрыв глаза. – Тогда ладно.

– А ты что подумала?

– Да так…

И она поспешно отвернулась, вновь забормотав о горячей ванне.

– Нет. – В конце концов Кёко не вынесла, опять остановилась и, уже держа в руках юкату, решительно посмотрела на Странника. Он даже в кисэру свою крепче вцепился, наверное, решил, что Кёко сейчас отнимать её кинется. – Это письмо правда похоже на зов о помощи! И я уверена, что это он и есть. Его нам доставила камуро, а не юдзё, верно? Прямо в руки, не просто уронила! Она выглядела так, будто целенаправленно искала оммёдзи. Наш номер в гостинице всё равно до завтра оплачен, и Мио надо подлечиться, отдохнуть. Да и Фусими Инари, где зеркальных дел мастер ждёт, в той же стороне… Так почему бы по пути в Симабару не заглянуть? Хоть одним глазком! Представь, если там и вправду мононоке. Кучу времени и сил на поиск следующего сэкономим! Вот тебе и второй по величине город после столицы – столько расследований зараз!

– Ладно, ладно, настырная ты госпожа. Попытаюсь разузнать, – сдался Странник, и Кёко так восторжествовала, так обрадовалась, что чуть столик не перевернула, подползя к нему на коленях поближе и вовсю кланяясь. – Хватит, хватит! Я ничего тебе не обещаю! Сначала газеты и сплетни внимательно изучим, выясним, правда ли не первая то смерть, и если заметим след… Твоя взяла. Пойдём.