Читать книгу "Понятие преступления"

В советской и сегодняшней российской теории уголовного права устоялось деление вины на формы и виды. Но так было не всегда. В XIX – начале XX в. не придавали значения такому терминологическому размежеванию. Так, С. Будзинский выделял формы вины, к которым относил: «Виновный предвидел и хотел известного последствия (прямой, определенный умысел); предвидел и согласился на одно из предвидимых им последствий (неопределенный, разнообразный, переменный умысел); предвидел последствия, но не желал его (беспечность); не предвидел и не желал последствия, но должен был его предвидеть (неосмотрительность)», в конечном счете выделяя умысел и неосторожность.[1219]1219
  Будзинский С. Начала уголовного права. Варшава, 1870. С. 149.


[Закрыть] Н. С. Таганцев также безразлично относился к терминологическому делению на формы и виды вины; он выделял типы и виды вины; при этом умысел и неосторожность он называл и видами, и типами.[1220]1220
  Таганцев Н. С. Курс русского уголовного права. С. 6–8.


[Закрыть] В более поздней работе он также называет умысел и неосторожность формами, типами, видами.[1221]1221
  Таганцев Н. С. Русское уголовное право. СПб., 1902. Цит. по переизданию данной работы 1994 года. С. 227–229.


[Закрыть] Наряду с данной классификацией он выделял еще умыслы прямой и преступное безразличие, предумышленный и внезапно возникший, а также аффектированный, называя их видами.[1222]1222
  Таганцев Н. С. Курс русского уголовного права. С. 42, 51–52.


[Закрыть] По мнению Н. Д. Сергеевского, видами вины являются умысел и неосторожность, умысел в свою очередь – прямой и преступное безразличие, а равно заранее обдуманный, внезапно возникший и аффектированный.[1223]1223
  Сергеевский Н. Д. Пособие к лекциям. СПб., 1905. С. 248–249.


[Закрыть] С. В. Познышев также выделял виды виновности, при этом к главным видам относил умысел и неосторожность; умысел может быть прямым или эвентуальным (непрямым); к более глубокой классификации умысла (выделению заранее обдуманного, внезапно возникшего, альтернативного, аффектированного или в состоянии относительно спокойном) он относился критически, поскольку они не имеют однозначного уголовно-правового значения.[1224]1224
  Познышев С. В. Основные начала науки уголовного права. М., 1912. С. 269–285.


[Закрыть]

Очевидно, что при классификации вины указанные и иные авторы анализируемого периода не использовали различную терминологию. Нам представляется это довольно обоснованным. В советской теории уголовного права устоялось деление на формы и виды вины; об этом пишут П. С. Дагель, А. И. Рарог и многие другие специалисты, привязывая формы вины к философским форме и содержанию[1225]1225
  Дагель П. С. Проблемы вины в советском уголовном праве. Владивосток, 1968. С. 48; Рарог А. И. Общая теория вины в уголовном праве. М., 1980. С. 13; Курс советского уголовного права. Л., 1968. Т. 1. С. 412; Курс уголовного права. М., 1999. Т. 1. С. 305–306; Российское уголовное право: Курс лекций. Владивосток, 1999. Т. 1. С. 395–396, 401 и др.


[Закрыть] и не особенно задумываясь о возникшем расхождении в классификации вины. Несколько более осторожно подходил к делению вины как понятия А. А. Пионтковский, который выделял формы вины (умысел и неосторожность), в последующем при анализе структуры умысла и неосторожности не применяя термина «виды вины».[1226]1226
  Пионтковский А. А. Учение о преступлении. М., 1961. С. 344–345; Курс советского уголовного права. М., 1971. Т. 2. С. 291–292.


[Закрыть]

Действительно, более позднее деление на формы (умысел и неосторожность) и виды умысла или неосторожности представляется малообоснованным лишь по одной причине: дифференциация на формы и виды противоречит правилам формальной логики, поскольку данные термины находятся в различных плоскостях – форма и содержание характеризуют с различных сторон то или иное явление, виды определяют классификацию, при которой каждый вид имеет свою форму и содержание; отсюда понятно, что, говоря о различных характеристиках того или иного представителя вины, мы имеем в виду классификацию вины, т. е. выделение видов вины. Разумеется, как и предполагает формальная логика, классификация любого явления, в том числе и вины, может происходить на различных уровнях (именно отсюда исходит стремление теории уголовного права выделить формы и виды, тогда как речь должна идти о видах различного уровня – видах, подвидах, подподвидах и т. д.). В этом плане более точен в классификации вины был С. В. Познышев, выделивший главные (основные) и неглавные виды вины, и некоторые другие авторы, например, М. Д. Шаргородский, хотя последний не придавал особого значения терминологическому оформлению: вначале он говорит о различных формах вины, затем выделяет ее виды (умысел и неосторожность) и подвиды каждого из них.[1227]1227
  Шаргородский М. Д. Вина и наказание в советском уголовном праве. М., 1945. С. 5; см. также: Ткаченко В. И. Преступление с двойной формой вины // Законодательство. 1998. № 5. С. 61.


[Закрыть] Именно поэтому нам представляется более оправданным говорить о классификации видов вины на различных уровнях. Криминалисты могут возразить, что в принципе нельзя в данной ситуации исключать и классификации по формам вины. Естественно, в связи с тем, что каждый вид имеет свою форму и содержание, мы можем классифицировать и по формам вины, но при соблюдении двух условий: во-первых, классификация по формам должна иметь сквозной характер, т. е. не должно быть смешения форм и видов, речь должна идти только о формах; во-вторых, такой классификации должна сопутствовать классификация по содержанию вины, поскольку не следует разрывать форму и содержание явления. В принципе, раскрывая понятие каждого вида, его структуру, мы с необходимостью говорим о его содержании и форме, именно поэтому классификация по видам и есть классификация по форме и содержанию каждого вида. Разумеется, кто-то может сказать, что здесь нет классификации. Однако мы не можем с этим согласиться по одной простой причине: непризнание классификации с необходимостью ведет к смешению понятий, к возможной замене одного вида вины другим, к отсутствию четких критериев их разграничения, тогда как вся теория уголовного права построена на размежевании видов вины, на их разграничении. А указанное обособление видов свойственно только классификации.

Итак, на видовом уровне вина подразделяется на умысел и неосторожность, что традиционно закреплено теорией уголовного права, но, как увидим далее, не столь и очевидно. Для начала отметим, что, по мнению К. Дьерди, в социалистическом уголовном праве предпринимались попытки расширить круг видовой классификации и выделить наряду с умыслом и неосторожностью еще и другие виды вины, например, заведомость или осознанную неосторожность как нечто среднее между умыслом и неосторожностью, а также аффектированную вину.[1228]1228
  Современные тенденции развития социалистического уголовного права. М., 1983. С. 50.


[Закрыть] Указанное расширение видов вины не было принято, хотя, как увидим ниже, рецидивы такого расширения вновь и вновь возникают. И в действующем УК 1996 г. закреплено два данных вида вины.

Сразу скажем, что не столь очевидно выделение умысла и неосторожности в законе. Давайте взглянем на основания возникновения видов и подвидов вины. Их можно разделить на несколько: 1) психическое отношение к деянию; 2) психическое отношение к последствию; 3) степень активности психического отношения к деянию и последствию. По первому необходимо отметить, что основополагающим предстает предвидение деяния; согласно традиционному подходу оно как осознание свойственно трем разновидностям (мы пока не входим в дискуссию по поводу наличия или отсутствия осознания при легкомыслии, считая наличие предвидения здесь аксиоматичным) – прямому умыслу, косвенному умыслу и легкомыслию; при небрежности предвидение очевидно отсутствует. Если идти напрямую и не учитывать степень предвидения, то мы вполне можем выделить только два вида вины, которым свойственно или не свойственно предвидение; и эта классификация ничуть не будет походить на существующее выделение умысла и неосторожности, поскольку одним из классов будет выступать небрежность, а вторым – смесь из прямого и косвенного умыслов и легкомыслия.

По второму основанию (предвидение последствий) ситуация складывается точно так же, т. е. нет причин для выделения умысла и неосторожности.

По степени активности предвидения и на фоне действующего закона, и на основе традиционной теории уголовного права дифференцированы два вида вины: с желанием наступления последствий (прямой умысел) и с отсутствием такого желания (смесь косвенного умысла, легкомыслия и небрежности); указанное базируется еще на одном факторе – наличии желаемого (при прямом умысле) и побочного (при косвенном умысле, легкомыслии и небрежности) результата. Данный подход сложился исторически и является общепризнанным; разумеется, кроме самого анализа, предложенного нами. Естественно, исходя из различной степени активности предвидения, мы можем выделить различные подвиды вины (сегодня законодатель и теория уголовного права выделяет их четыре), но это опять-таки свидетельствует о сквозной классификации от наиболее опасного (прямого умысла) до наименее опасного (небрежности) подвида, что также не дает оснований для выделения умысла и неосторожности.

Здесь же возможен и несколько иной взгляд на классификацию видов вины. Поскольку степень активности выражена в трех вариантах – желании, непредвидении нежелания и предвидении нежелания, то в принципе вполне допустимым становится и трехчленное деление разновидностей вины. Вот это отсутствие единого и сколько-нибудь приемлемого основания классификации приводит к постоянным спорам по поводу нее. Одной из последних работ по данному вопросу является статья А. М. Трухина, в которой он стремится доказать, что косвенный умысел есть не что иное, как необоснованный преступный риск, свойственный легкомыслию, и именно поэтому косвенного умысла не существует, а есть только легкомыслие,[1229]1229
  Трухин А. М. Эвентуальный умысел как необоснованный риск // Вестник Красноярского государственного университета. Гуманитарные науки. 2000. № 2. С. 52–53.


[Закрыть] в котором соединены косвенный умысел и собственно легкомыслие.

Посмотрим, возможно, в теории уголовного права существуют аргументы в пользу дифференциации умысла и неосторожности. Например, П. С. Дагель существенными признаками умысла признает сознание общественно опасного характера совершаемого деяния, признаками неосторожности – возможность и обязанность такого сознания.[1230]1230
  Дагель П. С. Проблемы вины в советском уголовном права. С. 71.


[Закрыть] На наш взгляд, сказанное верно относительно только небрежности и с трудом относится к легкомыслию и потому признаком, разделяющим умысел и неосторожность выступать не может. В другой своей работе он пытается более широко представить разделительные признаки умысла и неосторожности: «Субъект неосторожного преступления не сознает общественно опасного характера совершаемого деяния: он не только не желает (или не допускает) причинения вреда обществу, но либо вообще не предвидит возможности причинения этого вреда, либо уверен в его предотвращении»,[1231]1231
  Дагель П. С. Неосторожность. Уголовно-правовые и криминологические проблемы. М., 1977. С. 8.


[Закрыть] что дублирует в определенной степени вышеприведенную малоубедительную аргументацию или опирается на выделенные в законе признаки неосторожности, которые также не доказывают наличия двух видов вины. Именно поэтому С. Будзинский в свое время писал, что на практике трудно провести грань между умыслом и неосторожностью;[1232]1232
  Будзинский С. Начала уголовного права. Варшава, 1870. С. 163–167.


[Закрыть] как видим, данный скепсис невозможно преодолеть на основе законодательных положений и сегодня.

Более точен в определении умысла и неосторожности и их разграничении А. И. Рарог, по мнению которого «волевой момент обоих видов умысла заключается в положительном (в форме желания или сознательного допущения) отношении к общественно опасным последствиям, а волевой момент обоих видов неосторожности характеризуется отрицательным отношением к последствиям, наступление которых виновный старается избежать или совсем их не предвидит».[1233]1233
  Рарог А. И. Общая теория вины в уголовном праве. М., 1980. С. 14.


[Закрыть] Собственно, примерно об этом же как направлении воли к правонарушению как положительно злой и вредной для общества воли применительно к умыслу и вине отрицательной относительно неосторожности писал и Н. С. Таганцев.[1234]1234
  Таганцев Н. С. Курс уголовного права. Часть Общая. Кн. 1. Вып. 2. СПб., 1878. С. 35, 60–61.


[Закрыть] На этом фоне становится более понятным разграничение умысла и неосторожности.

Таким образом, основанием данной классификации является положительный или отрицательный характер психического отношения к деянию и его результату. При умысле лицо активно действует в направлении желаемого результата, понимая при этом, что возникающий здесь же побочный результат является неотъемлемым атрибутом достижения желаемого последствия, без которого поставленная цель не будет достигнута. Соответственно, оно воспринимает это последствие как досадное, не нужное ему, но необходимое для достижения цели и принимает его как должное. При неосторожности результат не только не нужен виновному, но он излишен и для наступления самого желаемого последствия, именно поэтому лицо старается его избежать или вовсе о нем не знает. Представляется, что А. М. Трухин не хочет этого видеть и потому отказался от выделения косвенного умысла, объединил его с легкомыслием.

Однако деление видов вины указанным не ограничивается. Так, С. Будзинский выделял умыслы с обдуманностью или в порыве, прямой и эвентуальный, определенный и неопределенный;[1235]1235
  Будзинский С. Указ. соч. С. 155–159.


[Закрыть] Г. Колоколов признавал умысел с душевным волнением, не достигшим состояния аффекта, умысел внезапно возникший и умысел заранее обдуманный, отрицая другие виды умысла,[1236]1236
  Колоколов Г. Уголовное право. Общая часть. С. 249–250.


[Закрыть] и т. д. Мало того, теория уголовного права издавна, а Уголовный кодекс только в 1996 г. выделяют еще и смешанную форму вины как нечто особенное, включающее в себя и элементы умысла, и элементы неосторожности, что требует обособления третьего вида вины.[1237]1237
  Российское уголовное право. Курс лекций. Владивосток, 1999. Т. 1. С. 396.


[Закрыть]

На наш взгляд, на первом уровне классификации вины необходимо выделить два основных вида: обычную и сложную вину. Основанием такого выделения служит соотношение предвидения деяния и предвидения результата по степени их активности. К обычным следует отнести такие виды вины, в которых совпадает характер отношения к деянию и результату, т. е. и отношение к деянию, и отношение к результату либо только умышленное, либо только неосторожное. При этом на следующем уровне классификации необходимо выделить умысел и неосторожность. Сложными нужно признать такие виды вины, в которых характер отношения к деянию не совпадает с характером отношения к результату, т. е. отношение к деянию умышленное, а отношение к результату неосторожное. Сложные на следующем уровне можно разделить на смешанную и двойную.

Кроме этого теория уголовного права знает еще некоторые разновидности деления вины. Так, общепринято деление умысла на заранее обдуманный и внезапно возникший, т. е. происходит деление по времени возникновения вины. При рассмотрении предложенного деления понятия необходимо помнить, что по данному основанию может быть исследован не только умысел, но и легкомыслие как разновидность неосторожной вины, поскольку предвидение существует и там, хотя в последнем варианте указанная классификация не носит столь существенного негативного оттенка и именно поэтому разделять легкомыслие по времени возникновения его особого смысла не имеет. Возможно, именно поэтому в теории уголовного права данное основание классификации не распространяется на неосторожность.

Иным основанием классификации следует признать степень определенности вины, в соответствии с которым теория уголовного права выделяет определенный и неопределенный умысел, хотя данное основание вполне соотносимо с виной вообще, а не только с умыслом, так как и неосторожность может иметь различную степень определенности осознания; особенно значимо сказанное применительно к легкомыслию, в котором, похоже, превалирует неопределенность, хотя и определенность предвидения исключать нельзя.

К основаниям классификации можно отнести и степень эмоциональной выраженности вины. Сегодня теория уголовного права выделяет аффектированный умысел как нечто, свойственное какой-то общей классификации даже не вины, а только умысла. На самом деле, а) нельзя вмешивать анализируемую разновидность вины в другие классификации, поскольку здесь возникает другое основание классификации, б) не следует распространять данное основание классификации только на умысел, так как оно имеет едва ли не большее значение при неосторожном совершении преступления, когда на более «мягкую» вину накладывается еще и определенная степень эмоциональной возбудимости, деформирующая разум; в) нужно создать основательную классификацию степеней выраженности чувств от наименее до наиболее существенных; выделенный в уголовном праве аффект, на наш взгляд, лишь самая высшая степень выраженности. Ниже мы предпримем попытку создания такой классификации, хотя и представляем всю сложность данного мероприятия.

Законодатель не определяет умысла в качестве самостоятельной разновидности вины; в лучшем случае в предлагаемых определениях он описывает признаки разновидностей умысла. Так, в ст. 8 УК РСФСР 1960 г. было сказано: «Преступление признается совершенным умышленно, если лицо, его совершившее, сознавало общественно опасный характер своего действия или бездействия, предвидело его общественно опасные последствия и желало их или сознательно допускало наступление этих последствий». В результате закон лишь перечислял признаки двух видов умысла. В УК 1996 г. это проявилось более ясно, поскольку законодатель ограничился только указанием на виды умысла: «Преступлением, совершенным умышленно, признается деяние, совершенное с прямым или косвенным умыслом» (ч. 1 ст. 25 УК). В данном «определении» имеется два основных недостатка: во-первых, в нем не раскрывается собственно вина, хотя глава в законе так и называется «Вина»; законодатель же пытается раскрыть вину и в частности умысел через совершенное преступление, создавая редакционные шероховатости (преступление признается совершенным умышленно, если деяние совершено…); во-вторых, здесь отсутствуют сущностные признаки умысла, которые бы прямо разводили умысел и неосторожность.

В теории уголовного права наблюдается та же самая картина: авторы либо следуют за законом,[1238]1238
  Дагель П. С. Указ. соч. С. 73–74; и др.


[Закрыть] либо определяют умысел через один признак. Собственно, такие позиции были заложены с самого начала. Г. С. Фельдштейн писал, что в теории уголовного права сложились две основные доктрины умысла: а) волевая, которая ставила во главу угла желание последствия как обязательный признак с обязательным целеполаганием и включением сознания, и б) достаточности только одного сознания возможности результата.[1239]1239
  Фельдштейн Г. С. Природа умысла. М., 1898. С. 4–5.


[Закрыть] Следует обратить внимание на то, что обе доктрины признавали осознанность при умысле. Бессознательный умысел невозможен: «Попытка Биндинга применить к уголовному праву и в частности к понятию умысла доктрину бессознательной воли окончилась полной неудачей. Ученый этот и до сих пор является одиноко стоящим защитником своей теории».[1240]1240
  Там же. С. 7.


[Закрыть]

Сам Г. С. Фельдштейн вынужден считаться («приходится считаться», по его словам) с тем, что в его время психология ограничивает волю сознанием, и базировать свое понимание умысла именно на сознании. Однако это не помешало ему примкнуть к Листу и взять за основу своего представления об умысле не собственно сознание, а предвидение, соответствующим образом определяя умысел как «предвидение противозаконного последствия, осуществленного или невоспрепятствованного при помощи реализации воли».[1241]1241
  Там же. С. 13.


[Закрыть]

Подобной точки зрения придерживались Г. А. Злобин и Б. С. Никифоров, которые давали следующее определение: «Преступление признается совершенным умышленно, если лицо совершило запрещенное уголовным законом деяние, сознавая (курсив мой. – А. К.) общественно опасный характер своего действия или бездействия».[1242]1242
  Злобин Г. А., Никифоров Б. С. Умысел и его формы. М., 1972. С. 112.


[Закрыть] При этом авторы некритически отнеслись к описанию самонадеянности в законе, в котором законодатель упустил сознательное отношение к деянию, и соответственно сузили границы осознаваемого в вине. Даже А. И. Рарог, в целом точно разграничивая умысел и неосторожность, не дал определения умысла в своих работах, по крайней мере в тех из них, которые нам известны.[1243]1243
  Рарог А. И. 1) Общая теория вины в уголовном праве. М., 1980; 2) Вина и квалификация преступлений. М., 1982; 3) Вина в преступлениях, посягающих на два объекта // Задачи и средства уголовно-правовой охраны социалистических общественных отношений. М., 1983; 4) Субъективная сторона и квалификация преступлений. М., 2001.


[Закрыть]

В попытке ликвидировать указанные выше два основных недостатка законодательной формулировки умысла мы предлагаем определять умысел как самостоятельную юридико-психологическую категорию, лишь связанную с объективным миром, но не замещающую его. Именно поэтому следует начинать определение умысла не со слов «преступление признается…», а напрямую со слов «умыслом признается…». Кроме того, определение умысла нужно базировать на тех сущностных признаках его, которые разграничивают умысел с неосторожностью. Как мы выше уже писали, законодательно выделенные признаки видов умысла и неосторожности вовсе не создают базы для такого разграничения. Исходя из сказанного, предлагаем следующим образом определить умысел: «Умыслом признается субъективно положительное отношение лица к совершаемому им общественно опасному деянию и его результату», дублируя и продолжая идею, высказанную Н. С. Таганцевым.

А. Определение прямого умысла дано в законе и базируется на собственных его признаках. Вот в этих признаках и нужно разобраться. Согласно ч. 2 ст. 25 УК «преступление признается совершенным с прямым умыслом, если лицо осознавало общественную опасность своих действий (бездействия), предвидело возможность или неизбежность наступления общественно опасных последствий и желало их наступления». Таким образом, здесь мы видим отражение признаков, характеризующих анализируемую разновидность умысла. Собственно, теория уголовного права издавна выделяет эти признаки. Например, Н. Власьев писал, что при умысле последствия «делаются возможными последствиями, то есть такими, которые субъект мог знать и которые были совершенным намеренно деянием обусловлены как реально возможные».[1244]1244
  Власьев Н. О вменении по началам теории и древнего русского права. М., 1860. С. 53.


[Закрыть] Однако достоинством действующего закона является то, что он впервые закрепил разновидности умысла, в том числе прямой умысел. И очень большим достижением уголовного законодательства нужно признать то, что в нем очень точно проставлены акценты по пониманию того, с чем соотносится предвидение. Дело в том, что в УК 1960 г. было сказано о предвидении наступления результата; при этом оставалось очевидным, что предвидеть можно результат лишь как категорию будущего, т. е. как возможную категорию. И именно данное предвидение возможного последствия закрепил закон, прочно связав свои положения с положениями философии как фундаментальной науки и традиционным представлением теории уголовного права.

Вместе с тем приведенное определение прямого умысла, на наш взгляд, имеет несколько недостатков.

1. Нелогичное противопоставление осознания предвидению. «Предвидеть не сознавая невозможно. Предвидя наступление последствий, субъект осознает развитие причинной связи и характер возможного преступного результата. Следовательно, если предвидение входит в состав сознания, нелепо выделять его наряду с сознанием в качестве необходимого элемента умысла».[1245]1245
  Иванов Н. Умысел в уголовном праве России // Российская юстиция. 1995. № 12. С. 17.


[Закрыть] Наш анализ данной законодательной ошибки выше был произведен, и был сделан вывод о логичности использования одной психологической категории – предвидения и применительно к деянию, и применительно к последствию, что покажет более точную картину динамики развития от возникновения вины до реализации замысла.

2. Противоречивое противопоставление интеллектуального момента «волевому». В этом плане мы полностью согласны с Н. Ивановым: «Традиционное подразделение умысла на интеллектуальный и волевой моменты вызывает, однако, возражения не только с позиций правоприменения, но и с точки зрения корректности их психологического симбиоза…»[1246]1246
  Там же. С. 16.


[Закрыть] Поскольку, на наш взгляд, воли как таковой не существует, а соответствующая степень активности сознания свойственна самому предвидению, то следует объединить искусственно выделяемые указанные моменты и говорить просто о степени активности предвидения и относительно деяния, и относительно последствия.

3. Однако самым главным недостатком выступает противопоставление в законе предвидения возможности предвидению неизбежности.

Во-первых, неизбежности как таковой не существует, поскольку в реальной жизни имеется неисчислимое количество случаев, когда мнимо неизбежные результаты не наступали (преступник ударил в висок потерпевшего длинным шилом, которое прошло через мозг и вышло с противоположной стороны головы, жертву спасли; в голову жертвы выстрелили из пистолета, пуля проникла внутрь черепа, прошла по кривой вдоль черепной коробки, жертву спасли; преступник ударил потерпевшего в сердце ножом, жертва почувствовала лишь укол в области груди, крови не было из-за моментального тромбирования раны, после этого он еще два часа гулял с приятелем, пил пиво и только по приходу домой почувствовал себя плохо, врачи спасли потерпевшего с трудом; подобные примеры можно продолжать до бесконечности), и все эти случаи говорят об одном: даже при повреждении жизненно важных органов смерть может наступить, а может и не наступить, т. е. результат выступает как возможный. На этом фоне странно выглядит аргументация сторонников наличия в прямом умысле предвидения неизбежности. А. И. Рарог пишет: «Индивидуальные особенности психики каждого человека и конкретные обстоятельства совершения преступления не могут отразиться на содержании интеллектуального момента психической деятельности преступника (сразу скажем, что все это верно. – А. К.). Одно лицо может понимать неизбежность (курсив мой. – А. К.) наступления общественно опасных последствий, другое сознает, что эти последствия в принципе закономерны для данной ситуации, но не считает их неизбежными».[1247]1247
  Рарог А. И. Общая теория вины… С. 35.


[Закрыть] Мы видим, как ненавязчиво и вместе с тем абсолютно бездоказательно и безосновательно автор вводит «неизбежность» в канву рассуждений, вовсе на нее не выводящих. Давайте заменим анализируемый термин другим более подходящим – «возможность» и мы увидим, что в предложении ничего не изменится, оно будет абсолютно пригодным для аргументации. Последующие рассуждения автора подводят к этому же, однако и здесь автор совершенно не к месту использует критикуемый термин. «При умысле виновный предвидит такую степень возможности наступления общественно опасных последствий, которая распространяется на данный конкретный случай. Такую степень возможности следует обозначить условным термином “реальная возможность” в отличие от “абстрактной возможности”, при которой субъект понимает закономерность наступления опасных последствий в сходных ситуациях, но не распространяет эту закономерность на данный конкретный случай. Только при сознании неизбежности (курсив мой. – А. К.) последствий или возможности их наступления в данном конкретном случае виновный может проявить к ним волевое отношение в форме прямого желания или сознательного допущения».[1248]1248
  Там же.


[Закрыть] И опять мы видим, что автор безосновательно и бездоказательно превратил возможность в неизбежность, словно для этого есть какие-то фундаментальные аксиомы. Если бы автор ограничился только первыми двумя предложениями, т. е. ограничил предвидение только возможностью с различными ее степенями, то ничего бы работа от этого не проиграла. Но ему нужно было обязательно внедрить в суть рассуждений фикцию, в результате чего он допустил формально-логическую ошибку подмены понятия: «Отождествление различных понятий представляет собой логическую ошибку – подмену понятия, сущность которой состоит в том, что вместо данного понятия и под видом его употребляют другое понятие… Подмена понятия означает подмену предмета рассуждения. Рассуждение в этом случае будет относиться к разным предметам, хотя они ошибочно будут приниматься за один предмет».[1249]1249
  Кириллов В. И., Старченко А. А. Логика. М., 1982. С. 114.


[Закрыть] Не нашли мы и у других авторов аргументов в пользу того, что при прямом умысле лицо предвидит неизбежность последствий; неизбежность возникает в их рассуждениях как фантом, из пустоты, ниоткуда.[1250]1250
  Дагель П. С. Указ. соч. С. 81; Российское уголовное право: Курс лекций. Владивосток, 1999. Т. 1. С. 402; Курс уголовного права. М., 1999. С. 308; и др.


[Закрыть] Авторы забывают о причине столь трепетного отношения к неизбежности, которая заключается в следующем. Судебная практика довольно часто сталкивалась и сталкивается со случаями, когда преступник, желая причинить определенный вред, вместе с тем видит, что при этом с необходимостью возникнет второй, побочный, ненужный ему результат, тем не менее действует в направлении желаемого последствия (например, в 40-градусный мороз преступник раздевает пьяного, лежащего на улице, понимая, что тот в считанные минуты замерзнет). Обвинительный уклон судов и теория уголовного права не позволяли в таких случаях признавать косвенный умысел, несмотря на побочность, ненужность второго последствия. Теория уголовного права рекомендовала в таких случаях признавать результат неизбежным и, соответственно, вменять прямой, а не косвенный умысел: «Эвентуальный умысел не может иметь места в тех случаях, когда лицо предвидело неизбежность наступления преступных последствий своих действий, ибо в этих случаях нельзя говорить, что виновный их не желал, но лишь сознательно допускал».[1251]1251
  Пионтковский А. А. Учение о преступлении. С. 361; Курс советского уголовного права. М., 1970. Т. 2. С. 304; см. также: Курс советского уголовного права. Л., 1968. Т. 1. С. 419–420; и др.


[Закрыть] Разумеется, такой подход, вмешивающий косвенный умысел в прямой, не имеет никакого отношения к законности и правовому государству. Любопытно в этом плане высказывание А. А. Пионтковского: «Приравнение по наказуемости некоторых форм неосторожной деятельности (самонадеянности) к умышленной означало расширение объема уголовной репрессии буржуазных государств»,[1252]1252
  Курс советского уголовного права. М., 1970. Т. 2. С. 305.


[Закрыть] а вот расширение объема прямого умысла за счет психических отношений, явно имеющих характер косвенного умысла (отсутствие желания, целеполагания к побочному, не нужному субъекту результату), оказывается, вполне годилось советскому и годится российскому уголовному праву. Совершенно верно по данному поводу заметил В. В. Питецкий, что «сужение понятия косвенного умысла влечет ужесточение уголовной репрессии».[1253]1253
  Питецкий В. В. Сужение понятия косвенного умысла влечет ужесточение уголовной репрессии // Российская юстиция. 1999. № 5. С. 49.


[Закрыть]

Во-вторых, нельзя противопоставлять возможность и неизбежность как две взаимоисключающие категории, поскольку философия не знает такой категории, хотя некоторыми учеными осуществляются попытки отнести неизбежность к философии: «Прежде всего, весьма спорно введение в формулу умысла философских категорий “возможности” и “неизбежности” (курсив мой. – А. К.) предвидения преступных последствий. Провести четкую грань между этими категориями, за редкими исключениями, невозможно».[1254]1254
  Там же. С. 49.


[Закрыть] Потому и невозможно, что философия никакого отношения к неизбежности не имеет. Философия свидетельствует о том, что весь окружающий нас мир представлен либо как действительный, либо как возможный. Отсюда возможности всегда противопоставлена действительность, а не эфемерная неизбежность. При сопоставлении возможности с неизбежностью возникает все та же ошибка подмены понятия.

В-третьих, введение категории неизбежности деформирует философское представление о соотношении необходимости и случайности, поскольку вводится фиктивная категория, исключающая случайное отклонение развития события, а таковое в принципе невозможно. Думается, ни один специалист в области уголовного права не может привести ни одной нормы Особенной части уголовного закона, разумеется, за исключением фиктивных одномоментных преступлений, в которой бы была невозможна прерванная деятельность, а это и есть действие случайности. Таким образом, мы убеждены, что законодатель напрасно ввел в определение прямого умысла термин «неизбежность». В теории уголовного права уже высказывалось критическое отношение к анализируемому положению. Так, П. С. Дагель, критикуя соответствующую позицию Ю. А. Демидова, пишет: «Нельзя говорить о желании последствий, которые не нужны виновному ни как цель, ни как средство, ни как этап достижения цели. Поэтому взгляд Ю. А. Демидова либо противоречит закону, допуская прямой умысел при отсутствии желания последствий, либо противоречит психологическому понятию желания».[1255]1255
  Дагель П. С. Проблемы вины в советском уголовном праве. С. 87.


[Закрыть] Правда, нужно отметить, что П. С. Дагель не был противником предвидения неизбежности в умысле.[1256]1256
  Там же. С. 89.


[Закрыть] В этом же направлении высказывает свое мнение и Г. З. Анашкин: «Представляется недостаточно научно обоснованной позиция ряда криминалистов, которые прямой умысел толкуют так, что включают в него и неизбежное наступление предвиденных субъектом последствий».[1257]1257
  Анашкин Г. З. Вопросы совершенствования уголовного законодательства на основе новой Конституции // Проблемы совершенствования уголовного законодательства и практики его применения. М., 1981. С. 13–14.


[Закрыть] К сожалению, законодатель не прислушивается к здравым без фикций мыслям. Похоже, что практика все-таки верно подходит к решению таких вопросов. По мнению М. Селезнева (щелковский городской прокурор Московской области), в случае взрыва, направленного на уничтожение конкретного лица, при котором гибнут случайные прохожие, «будет иметь место косвенный умысел» по отношению к их смерти,[1258]1258
  Селезнев М. Умысел как форма вины // Российская юстиция. 1997. № 3. С. 11.


[Закрыть] что входит в противоречие с законом, но абсолютно верно отражает реальность.