Читать книгу "Понятие преступления"

Неосторожность как разновидность вины была известна сравнительно давно. Так, Ратовский писал: «Преступник, предпринимая действие, от которого произошло последствие, имеет другую цель. Это последствие есть более дело случая, нежели воли».[1284]1284
  Ратовский. О покушении на преступление. Казань, 1842. С. 8.


[Закрыть] Как видим, точной картины неосторожной вины к моменту написания данной работы еще не наблюдалось, по крайней мере, в русском уголовном праве. Через 40 лет, анализируя неосторожность, Н. С. Таганцев приводит довольно большое количество в основном немецких источников, в которых рассматривались проблемы неосторожной вины.[1285]1285
  Таганцев Н. С. Курс русского уголовного права. Часть Общая. Кн. 1. Вып. 2. С. 60.


[Закрыть] Сам же Н. С. Таганцев со ссылкой на Биндинга признавал, что «неосторожная вина характеризуется, как вина отрицательная, – как воля не достаточно правомерная, а потому и вредная в своих проявлениях».[1286]1286
  Там же. С. 61.


[Закрыть] Таким образом, Н. С. Таганцев, разделив вину на положительную (умысел) и отрицательную (неосторожность), создал, на наш взгляд, весьма четкое разграничение между указанными разновидностями вины. Приемлемость подобного позже была проиллюстрирована в работах А. И. Рарога.

Г. Колоколов определил неосторожность через ее разновидности: «Неосторожность есть такая форма виновности, при которой субъект, не имея преступной воли, то есть воли, направленной на результат, обнаруживает в своей деятельности непростительную небрежность или легкомысленное отношение к интересам других лиц, которым он причиняет вред»,[1287]1287
  Колоколов Г. Уголовное право. Общая часть. М., 1905. С. 256.


[Закрыть] задав тем самым тон последующим законодательным и доктринальным определениям данной разновидности вины. Отсюда вполне естественным представляется определение неосторожности, предлагаемое Теоретической моделью уголовного кодекса[1288]1288
  Уголовный закон. Опыт теоретического моделирования. М., 1987. С. 80.


[Закрыть] и действующим уголовным законом 1996 г.: «Преступлением, совершенным по неосторожности, признается деяние, совершенное по легкомыслию или небрежности» (ч. 1 ст. 26 УК).

На наш взгляд, определять то или иное явление через его виды можно, но более продуктивным представляется определение сущностное, через признаки, характеризующие явление и отсутствующие в других классах. Учитывая, что в качестве такового мы признали наличие положительного или отрицательного отношения лица к преступному последствию, можем дать соответствующее определение анализируемой разновидности вины: «Неосторожностью признается субъективно отрицательное отношение лица к совершаемому им общественно опасному деянию и его результату».

Неосторожность традиционно делят на два подвида – легкомыслие (самонадеянность) и небрежность, хотя так было не всегда. Например, Г. С. Фельдштейн критически относился к признанию неосторожной виной того отношения, когда лицо не только не желало, но и не представляло себе возможность наступления результата; «предлагать наказывать за то, что лицо не проявило воли, значит предлагать наказывать за отсутствие воли».[1289]1289
  Фельдштейн Г. С. Учение о формах виновности в уголовном праве. М., 1902. С. 77.


[Закрыть] При этом он высказывал сомнение, не сталкиваемся ли мы здесь с объективным вменением, поскольку отсутствует осознание субъекта.[1290]1290
  Там же. С. 80.


[Закрыть] Высказав критические замечания, автор тем не менее согласился с предложением немецких криминалистов о том, что неосторожность существует и тогда, когда лицо не предвидело, но могло и должно было предвидеть преступный результат.[1291]1291
  Там же. С. 80–81.


[Закрыть] Критическое отношение к выделению небрежности как самостоятельной разновидности вины возникает и в настоящее время: «Преступная небрежность – категория необоснованная, именно поэтому в практике она не встречается».[1292]1292
  Ткаченко В. И. Преступления с двойной формой вины // Законодательство. 1998. № 5. С. 61.


[Закрыть] Как бывший следователь прокуратуры, не готов согласиться с автором в указанном. Мало того, если бы автор посмотрел судебную практику, он обнаружил бы в ней определенную массу неосторожных преступлений, совершенных по небрежности.[1293]1293
  Сборник постановлений Пленума и определений коллегий Верховного Суда СССР по уголовным делам 1971–1979. М., 1981. С. 442–446, 454–457, 457–460, 460–463; и др.


[Закрыть]

Г. Колоколов в своем определении неосторожности выделял небрежность и легкомыслие, однако при классификации ее исходил из несколько иных наименований – беспечность и самонадеянность.[1294]1294
  Колоколов Г. Указ. соч. С. 257.


[Закрыть] Нам представляется неприемлемым столь вольное обращение с юридической терминологией. Но в то же время указанное симптоматично, поскольку уже в наше время уголовный закон с такой же легкостью меняет терминологию, словно за нею ничего особенного не стоит. Таким образом, к началу XX в. в русском уголовном праве сложилось две разновидности неосторожности под разными наименованиями – легкомыслие (самонадеянность) и небрежность (беспечность).

Не было единства в наименовании разновидностей неосторожности и в советском уголовном праве: в Руководящих началах по уголовному праву РСФСР 1919 г. выделены невежество и несознательность как виды неосторожности (п. «в» ст. 12); в УК 1922 г. – легкомысленно надеялись предотвратить последствия своих действий или же не предвидели их, хотя и должны были их предвидеть (п. «б» ст. 11); также дифференцированы разновидности неосторожности и в Основных началах уголовного законодательства СССР и союзных республик 1924 г. (п. «б» ст. 6); в УК 1926 г. – так же (п. «б» ст. 10); по УК 1960 г. лицо предвидело возможность наступления общественно опасных последствий своего действия или бездействия, но легкомысленно рассчитывало на их предотвращение либо не предвидело возможности наступления таких последствий, хотя должно было и могло предвидеть (ст. 9). Применительно к последнему первую разновидность в теории уголовного права называли самонадеянностью, вторую – небрежностью. Следовательно, можно признать устоявшимся деление неосторожности на два обычных подвида – самонадеянность (легкомыслие) и небрежность. В УК РФ 1996 г. выделены эти же разновидности, но уже в самом законе даны их наименования – легкомыслие и небрежность, чего не было в предыдущих законодательных актах. Предложения выделить на этом фоне третью разновидность неосторожности – преступное невежество, поддержки в теории уголовного права и в законе не нашли и, на наш взгляд, совершенно обоснованно, поскольку во всех приведенных авторами ситуациях речь идет не о специфике психического отношения (в любых вариантах лица либо легкомысленно рассчитывают на предотвращение результата, либо не предвидят, хотя должны были и могли предвидеть), а об иных характеристиках личности (ложно получил документ об образовании, неспособность работать по занимаемой профессии и т. д.).

А. Итак, первой традиционно принимаемой разновидностью неосторожной вины, отраженной и в действующем законе, мы признаем легкомыслие, которое заменило прежде существовавшее в теории и на практике понятие «самонадеянность». По этому поводу В. А. Нерсесян пишет о том, что «легкомыслие» более широкое понятие, нежели «самонадеянность», и включение первого в уголовный закон является обоснованным.[1295]1295
  Нерсесян В. А. Неосторожная вина: проблемы и решения // Государство и право. 2000. № 4. С. 64.


[Закрыть] С этим мнением можно согласиться, поскольку самонадеянность представляет собой чрезмерную уверенность в самом себе,[1296]1296
  Ожегов С. И. Словарь русского языка. М., 1989. С. 567.


[Закрыть] т. е. надежду на себя, тогда как легкомыслие – отсутствие серьезности в поведении, поверхностность,[1297]1297
  Там же. С. 258.


[Закрыть] и здесь уже речь может идти о соответствующей оценке окружающего мира вообще, а не только своего поведения.

В русском праве уже знали данную разновидность вины. С. Будзинский выделял беспечность, которая «существует тогда, когда субъект предвидел последствия своего деяния, но не хотел его».[1298]1298
  Будзинский С. Начала уголовного права. С. 160.


[Закрыть] Н. С. Таганцев отнес беспечность к небрежности и выделил самонадеянность, когда лицо предвидело возможность наступления последствий и предполагало, что оно избегнет нарушения.[1299]1299
  Таганцев Н. С. Указ. соч. С. 81.


[Закрыть] По мнению Н. Д. Сергеевского, самонадеянность существует тогда, когда «лицо, совершая известное действие, сознает и предвидит возможность вредных его последствий, но не желает их и надеется избежать».[1300]1300
  Сергеевский Н. Д. Пособие к лекциям. С. 256.


[Закрыть] Примерно так же определял самонадеянность и Колоколов: самонадеянность есть тогда, когда «преступник сознавал возможность правонарушающего последствия, но рассчитывал его избежать, легкомысленно надеясь на различные обстоятельства».[1301]1301
  Колоколов Г. Указ. соч. С. 258.


[Закрыть]

На протяжении всего XX в. в России определение самонадеянности фактически не изменилось, хотя законодатель не всегда одинаково относился к анализируемой разновидности вины – от легкомысленной надежды на предотвращение последствий своих действий (п. «б» ст. 11 УК 1922 г.) до констатации того, что лицо предвидело возможность наступления общественно опасных последствий своих действий (бездействия), но без достаточных к тому оснований самонадеянно рассчитывало на предотвращение этих последствий (ч. 2 ст. 26 УК 1996 г.).

Из определения легкомыслия, отраженного в действующем уголовном законе, явствует, что законодатель не отразил в нем отношения виновного к собственному деянию, хотя применительно к умыслу он это сделал, т. е. указал на то, что лицо осознавало общественную опасность своих действий (бездействия). Подобная невнятная формулировка легкомыслия, заложенная с первых законодательных актов, породила дискуссию в теории уголовного права. Многие криминалисты считали, что при самонадеянности (легкомыслии) осознание общественно опасного характера своего деяния отсутствует. Об этом писал, например, М. Кадар: «Самонадеянность характеризуется… исключительно отсутствием сознания общественной опасности» деяния.[1302]1302
  Кадар М. Неосторожная вина и ответственность за преступления, совершенные по неосторожности // Вопросы уголовного права стран народной демократии. М., 1963. С. 257.


[Закрыть] По мнению К. Ф. Тихонова, «самонадеянность характеризуется тем, что человек, предвидя возможность общественно опасных последствий, не сознает, хотя и может сознавать опасность деяния, им совершаемого».[1303]1303
  Тихонов К. Ф. К вопросу разграничения форм виновности в советском уголовном праве // Правоведение. 1963. № 3. С. 86–87.


[Закрыть] Такую же позиции высказывали и многие другие криминалисты.[1304]1304
  Дагель П. С. 1) Проблемы вины… С. 107–108; 2) Неосторожность. Уголовно-правовые и криминологические проблемы. М., 1977. С. 120; Квашис В. Е. Преступная неосторожность. Социально-правовые и криминологические проблемы. Владивосток,


[Закрыть]

Однако в теории уголовного прав существует и противоположная точка зрения, согласно которой лицо при легкомыслии осознает общественную опасность своих действий (бездействия), поскольку, осознавая и предвидя наступление последствий, т. е. развитие причинной связи от деяния к результату, лицо не может не понимать и соответствующего характера деяния. Так, И. Г. Филановский считал, что «поскольку при самонадеянности субъект предвидит возможность общественно опасных последствий своего действия, он обязательно сознает общественную опасность и самих действий, ибо предвидение опасности последствий возможно лишь при понимании опасности действий».[1305]1305
  Филановский И. Г. Социально-психологическое отношение субъекта к преступлению. Л., 1970. С. 134.


[Закрыть] М. С. Гринберг говорит о сознании лицом того, что своими действиями оно подвергает риску определенные правоохраняемые отношения.[1306]1306
  Гринберг М. С. Понятие преступной самонадеянности // Правоведение. 1962. № 2. С. 105.


[Закрыть] Такой же точки зрения придерживаются и многие другие криминалисты.[1307]1307
  См., напр.: Рарог А. И. Общая теория вины в уголовном праве. С. 62; Трухин А. М. Вина как субъективное основание уголовной ответственности. Красноярск, 1992. С. 30; Нерсесян В. А. Неосторожная вина: проблемы и решения. С. 63; Тяжкова И. М. Неосторожные преступления с использованием источников повышенной опасности. СПб., 2002. С. 21–22; и др.


[Закрыть] Очевидно, что мнения специалистов по данному вопросу разошлись. Более верной является последняя из высказанных позиций, но с некоторым уточнением, о

1986. С. 25; Ворошилин Е. В., Кригер Г. А. Субъективная сторона преступления. М.,

1987. С. 46; Российское уголовное право: Курс лекций. Владивосток, 1999. Т. 1. С. 411; и др. котором несколько позже. Пока же примем как данность избранное решение.

Итак, по сути при легкомыслии лицо предвидит возможность совершения своего деяния и возможность наступления его последствия, т. е. лицо с достаточной долей вероятности знает, что его поведение может стать социально вредным в связи с возможным причинением или обусловливанием соответствующих последствий. И социально вредное деяние, и социально вредные его последствия охватываются сознанием лица, становятся на какой-то предварительной стадии неотъемлемым его атрибутом.

После этого психическая деятельность лица развивается в несколько ином направлении. Субъект понимает, что данный возможный результат ему не нужен, не нужна ему и ответственность за ненужный результат поведения. Мало того, желаемый результат, в направлении которого лицо действует, как правило, менее социально значим, чем возможный побочный. Соответственно, субъект старается избежать не нужного ему побочного результата. Для этого он рассчитывает складывающуюся ситуацию, и закон совершенно верно говорит о расчете лица на предотвращение результата. Расчет проходит несколько этапов: а) лицо оценивает ситуацию со всеми ее актуализированными сознанием виновного плюсами и минусами, б) вычленяет обстоятельства, которые, по его мнению, способны предотвратить возможные последствия; в) признает невозможным наступление вредного результата. Обстоятельства, на которые рассчитывает лицо, характеризуются следующим: во-первых, они объективны и не являются элементом вымысла человека; во-вторых, они реальны, существуют к моменту совершения преступления, действительны; в-третьих, они реально способны предотвратить побочный результат, в них заложена способность предотвращения результата. Именно поэтому в определенной степени расчет лица является объективно обоснованным; «расчет субъекта на указанные обстоятельства порождает уверенность в ненаступлении преступных последствий».[1308]1308
  Дагель П. С. Указ. соч. С. 113.


[Закрыть]

В указанном плане мы не готовы согласиться с В. А. Нерсесяном, который считает, что факторы, на которые рассчитывает виновный, «не обязательно должны существовать в объективной действительности. Они могут вообще отсутствовать либо не обладать теми свойствами, какие им приписывает виновный».[1309]1309
  Нерсесян В. А. Ответственность за неосторожные преступления. СПб., 2002. С. 84.


[Закрыть] Такое отношение к расчету сотрет грани между косвенным умыслом и легкомыслием, позволит признавать одно и то же обстоятельство значимым для косвенного умысла и для легкомыслия, тогда как нам нужно по возможности однозначно определить расчет «на авось» (косвенный умысел), когда лицо пытается строить расчет на несуществующих обстоятельствах, и расчет на строго определенные реальные обстоятельства (легкомыслие), когда лицо надеется на ненаступление преступного результата именно в силу того, что эту уверенность ему диктует окружающая среда. Можно согласиться с тем, что какое-то из обстоятельств на момент расчета не существовало, но только при том, что оно было реально возможным,[1310]1310
  Дагель П. С. Указ. соч. С. 112.


[Закрыть] т. е. имеются доказательства долженствования их возникновения к моменту действия.

И именно поэтому лицо принимает решение действовать в желаемом направлении, предполагая, что побочный результат его деятельности не наступит. Таким образом, на момент принятия решения действовать лицо считает исключенным преступный результат и больше не осознает и не предвидит возможности его наступления. Вот эту особенность психического отношения при самонадеянности довольно точно отразил М. Н. Меркушев: «Субъект одновременно предвидел и не предвидел наступление общественно опасного результата. Это не парадокс, а психическое отношение к двум разным обстоятельствам: когда он думал о своих коллегах по профессии, то возможность наступления общественно опасных последствий предвидел, а когда думал о себе, то этих последствий не предвидел».[1311]1311
  Меркушев М. Н. Преступная самонадеянность и сознание общественной опасности деяния // Проблемы уголовного права. Минск, 1976. С. 24.


[Закрыть] В приведенном мнении выражена главная истина, характеризующая легкомыслие, – лицо при данной разновидности вины осознает и не осознает, предвидит и не предвидит. Ошибкой автора было то, что он признал это одновременным, тогда как такового быть не может, поскольку между осознанием и неосознанием, предвидением и непредвидением лежит период оценки своего поведения и поиска решения, т. е. лицо вначале осознавало, а через некоторое время перестало осознавать возможность наступления результата. Второй его ошибкой стало отнесение предвидения и непредвидения к различным субъектам (к коллегам и себе); дело вовсе не в этом, а в том, что субъект изменил оценку ситуации в связи с определенными обстоятельствами, т. е. и то, и другое относится только к нему, к его поведению.

Более точен в рассмотрении анализируемого аспекта легкомыслия А. М. Трухин, по мнению которого «субъект самонадеянности в процессе принятия решения сознает общественно опасный характер своего предполагаемого действия (бездействия)… в момент совершения деяния (курсив мой. – А. К.) не сознает его общественно опасный характер».[1312]1312
  Трухин А. М. Указ. соч. С. 30–31.


[Закрыть]

Вот это неосознание лицом возможности наступления побочных последствий своего действия якобы служит основанием для аргументации того, что осознание в целом при легкомыслии отсутствует и законодатель верно не отразил в определении анализируемой разновидности вины факт осознания, тем более, что факт осознания существует в «снятом виде»,[1313]1313
  Квашис В. Е. Указ. соч. С. 25.


[Закрыть] что уверенность в ненаступлении последствий нейтрализует осознание.[1314]1314
  Дагель П. С. Указ. соч. С. 108.


[Закрыть] На самом деле это не так; мы не можем отбросить ранее (до начала действия) существовавшее осознание суть предвидение из понимания легкомыслия, иначе мы утратим настоящее представление о данной разновидности вины, ее сущности, которая и состоит в том, что лицо вначале предвидит, а потом не предвидит. Кроме того, если законодатель и некоторые ученые готовы отбросить осознание (предвидение) возможности совершения собственного деяния по указанному основанию, то с такой же легкостью они могут выбросить из определения легкомыслия и предвидение, поскольку лицо в конечном счете не предвидит наступления результата. Таким образом, осознание (предвидение) характеризует отношение к деянию и таковое должно быть отражено в законе. Однако даже сторонники признания наличия осознания применительно к деянию стараются обосновать оправданность отсутствия в законе данного признака. А. И. Рарог по данному поводу пишет следующее: «Во-первых, в соответствии с текстом закона, ответственность за неосторожность наступает только при наличии общественно опасных последствий. Поэтому отношение к действию или бездействию не имеет столь важного значения, как при умысле, который может влечь ответственность и без последствий (в преступлениях с формальным составом) (прежде всего, ни в УК 1960 г., ни в действующем УК нет нормы, которая бы регулировала неосторожность только в преступлениях с материальной диспозицией; мало того, возникни она, она бы вошла в противоречие с нормами Особенной части, поскольку и в старом, и в новом УК существовали и существуют неосторожные преступления с усеченной диспозицией – ст. 85, 140, 216, 217, 223 УК 1960 г., ст. 215, 217 УК 1996 г. – А. К.). Во-вторых, в преступлениях, совершаемых по неосторожности, именно последствия придают всему деянию общественную опасность. Поэтому отношение к последствиям – в сущности и есть отношение к общественной опасности деяния (думается, противопоставление общественной опасности деяния и последствия – дело неблагодарное, поскольку именно деяние влечет за собой вред и игнорировать его общественную опасность означает оставление общественной опасности преступления без значительной ее доли, о чем разговор пойдет несколько позже при анализе сущности преступления. – А. К.). В-третьих, в ст. 9 Основ дается определение неосторожности в целом, а не только самонадеянности. И если бы в начале этой статьи, т. е. при описании самонадеянности содержалось указание на сознание общественной опасности деяния, то оно распространялось бы и на преступную небрежность (автор здесь прав, но в новом УК легкомыслие урегулировано в отдельной части ст. 26 УК и в целом с небрежностью не связано, что же в таком случае мешает законодателю ввести сознание деяния в канву определения легкомыслия. – А. К.). Таким образом, на наш взгляд, нет никаких препятствий для введения в закон применительно к легкомыслию отношения к деянию в виде предвидения его совершения.

Возвращаясь к расчету, необходимо отметить и тот факт, что законодатель говорит о самонадеянности расчета, т. е. легкомыслие возникает тогда, когда расчет недостаточный, неполный, в определенной мере ошибочный. В УК 1960 г. речь шла о легкомысленности расчета. Поменяв местами самонадеянность на легкомысленность в наименовании разновидности вины и, соответственно, легкомысленность на самонадеянность применительно к расчету, законодатель обоснованно уточнил название разновидности вины и необоснованно сузил характер расчета, поскольку чрезмерная самоуверенность как самонадеянность обращена субъектом внутрь себя, на свои свойства, а применительно к расчету – на обстоятельства, зависящие от самого субъекта, что является абсолютно необоснованным. Так, П. С. Дагель считает, что «обстоятельства, на которые рассчитывает субъект, могут быть самого различного характера и проистекать из самых различных источников», и перечисляет их: относящиеся к личности и деятельности самого виновного, относящиеся к обстановке, относящиеся к действиям других лиц, относящиеся к силам природы, относящиеся к орудиям и средствам, используемым самим виновным.[1315]1315
  Там же. С. 113.


[Закрыть] Именно поэтому расчет только на себя (самонадеянный расчет) слишком сужает объем расчета и соответственно сужает объем легкомыслия, расширяя тем самым объем вменения косвенного умысла, поскольку такое отношение нельзя признать криминально незначимым и нельзя в силу наличия предвидения отнести к небрежности. Отсюда вполне естественным является вывод о возврате к прежней характеристике расчета как легкомысленного, однако в таком случае мы получим тавтологическое определение разновидности вины (легкомыслие как легкомысленный расчет). Непригодность для определения обоих терминов требует поиска иных вариантов. Думается, такой вариант предложен самим законодателем, который говорит при определении легкомыслия о том, что лицо рассчитывает без достаточных к тому оснований. Указанную фразу и следует оставить в законе в качестве характеристики необоснованности расчета в легкомыслии, поскольку она в полной мере отвечает интересам толкователя и состоянию вещей при легкомыслии (основания для надежды на ненаступление последствий у лица были, но они были недостаточными), убрав из закона термин «самонадеянно».

Поскольку лицо, принимая решение действовать, больше не предвидит возможности наступления последствий, то его привлечение к ответственности становится проблематичным, особенно в ситуации перенесения акцента вины на последствие и его предвидение. Чтобы реализовать ответственность, необходимо ввести дополнительные условия, при которых непредвидение становилось бы криминально значимым. Уголовное право знает такие условия и использует долженствование и возможность предвидения как средство криминализации психического отношения при непредвидении результата. Именно они и заключают динамику психического отношения лица при легкомыслии.

Таким образом, при легкомыслии психическое отношение лица деформируется от предвидения через недостаточно обоснованный расчет к непредвидению, но долженствованию и возможности предвидения. Отсюда можно так определить легкомыслие: «Легкомыслием признается такое психическое отношение лица к им содеянному, при котором лицо предвидит возможность совершения своего будущего общественно опасного деяния и возможность наступления его общественно опасного последствия, выраженных в расчете на предотвращение вреда без достаточных оснований».

На основании изложенного довольно сложно определить «момент вины» в легкомыслии. По мнению П. С. Дагеля, «момент вины» при легкомыслии заключается в неправильности расчета.[1316]1316
  Там же. С. 115.


[Закрыть] А. И. Рарог считает, что «момент вины» при самонадеянности заключается как в интеллектуальном, так и в волевом моментах,[1317]1317
  Рарог А. И. Указ. соч. С. 68.


[Закрыть] что более приближено к истине. На наш взгляд, вина при легкомыслии представляет собой совокупность нескольких оснований: а) то, что лицо предвидело возможность наступления преступного результата, но не предотвратило его; б) то, что лицо рассчитывало на предотвращение последствий без достаточных оснований; в) то, что лицо после расчета не предвидело, хотя должно было и могло предвидеть возможность наступления последствия. Именно эти три элемента в совокупности создают вину при легкомыслии.

Отсюда становятся понятными и признаки, по которым следует отграничивать легкомыслие от косвенного умысла. В теории уголовного права две данные разновидности вины разграничивают, примерно, одинаково. Так, В. Г. Макашвили считал: «При эвентуальном умысле лицо решает действовать в известном направлении, несмотря на то, что представляет возможность причинения побочного вреда, в то время как при самонадеянности лицо решает действовать, так как уверено, что указанный вред будет предотвращен. Допущение лицом возможности наступления общественно опасного последствия при формировании решимости действовать и, напротив, уверенность, что результат не наступит, – исключающие друг друга психические состояния, которые дают основание для их противопоставления и различной уголовно-правовой оценки».[1318]1318
  Макашвили В. Г. О разграничении эвентуального умысла и самонадеянности // Правоведение. 1965. № 2. С. 166.


[Закрыть] В основе высказывания автор прав: лица действуют в направлении желаемого результата при косвенном умысле – с осознанием неисключенности побочного результата, тогда как при легкомыслии – с уверенностью в его ненаступлении. Однако он напрасно говорит о побочном вреде и возможности его наступления только применительно к косвенному умыслу, поскольку и в легкомыслии имеются побочный вред и возможность его наступления; напрасно он противопоставляет допущение результата при косвенном умысле уверенности в ненаступлении последствий при самонадеянности, так как допущение характеризует и легкомыслие на определенной стадии развития психического процесса (при предвидении деяния и вреда). П. С. Дагель следующим образом размежевывал: «Предвидение общественно опасных последствий при самонадеянности, действительно, отличается от предвидения при умысле… а) при самонадеянности субъект предвидит лишь возможность, а не неизбежность наступления последствия, поскольку при предвидении неизбежности невозможен расчет на его предотвращение; б) при самонадеянности предвидение возможности наступления последствия сопровождается и нейтрализуется предвидением его предотвращения… Расчет виновного на предотвращение общественно опасных последствий отграничивает самонадеянность от умысла. Субъект рассчитывает не “на авось”, не на случайное стечение обстоятельств, а на конкретные обстоятельства, которые либо имеются в наличии, либо имеется реальная возможность их возникновения».[1319]1319
  Дагель П. С. Указ. соч. С. 112.


[Закрыть] Этот же аргумент позже продублировал Р. И. Михеев.[1320]1320
  Российское уголовное право: Курс лекций. Владивосток, 1999. С. 413.


[Закрыть] Здесь также содержится несколько ошибок. Прежде всего, авторы не правы в том, что вводят неизбежность в структуру вины и ограничивают предвидение возможности самонадеянностью (легкомыслием); такой взгляд не соответствует пониманию предвидения вообще и сегодня противоречит закону, который обоснованно вводит предвидение возможности вреда и в умысел (ст. 25 УК). Кроме того, предвидение возможности наступления вреда действительно исключается последующим расчетом на ненаступление вреда, но оно не может быть не учтено, не может быть нейтрализовано последующим непредвидением; наоборот, оно делает вину лица при легкомыслии более тяжкой,[1321]1321
  Курс уголовного права. М., 1999. Т. 1. С. 324.


[Закрыть] нежели при небрежности, когда первоначальное предвидение отсутствует. Указанные авторы правы в том, что делают попытку размежевать легкомыслие и косвенный умысел по предвидению и вместе с тем – по характеру расчета. Некоторые авторы разграничивают легкомыслие и косвенный умысел в зависимости от степени конкретизации предвидимого результата (при умысле виновный предвидит конкретные последствия, тогда как при легкомыслии – в общей форме), по сознательному допущению при умысле и отсутствию такового – при легкомыслии; по отсутствию расчета на конкретные обстоятельства при умысле и наличию такового – при легкомыслии.[1322]1322
  Ворошилин Е. В., Кригер Г. А. Указ. соч. С. 46–49.


[Закрыть] Мы не можем согласиться с разграничением по степени конкретизации (об этом несколько ниже) и отсутствию или наличию сознательного допущения (о чем уже писали). Единственно верным является разграничение по характеру расчета. Примерно также, хотя и с некоторыми терминологическими вариациями, разграничивает анализируемые разновидности вины И. М. Тяжкова.[1323]1323
  Курс уголовного права. М., 1999. С. 324–325.


[Закрыть]

Подводя некоторый итог сказанному, можно выделить те признаки, по которым следует отличать легкомыслие от косвенного умысла. Во-первых, по степени определенности предвидения: если при косвенном умысле отражение окружающего мира применительно к побочному последствию более адекватное, поскольку лицо достаточно полно представляет последствие и те обстоятельства, которые повлекут их наступление, то при легкомыслии оно менее адекватно и более приближено к максимально ошибочному, поскольку лицо строит модель своего поведения на ошибке в оценке объективного мира. Во-вторых, по степени активности предвидения: если при косвенном умысле предвидение выражается в безразличном отношении или расчете на «авось», то при легкомыслии предвидение выражено в расчете на предотвращение последствий без достаточных оснований. В-третьих, если косвенный умысел ограничен только предвидением с его характеристиками, то в легкомыслии предвидение предшествует непредвидению и каждая из этих форм сознания имеет свою характеристику, учитываемую при установлении вины.

Б. Небрежность уже в середине XIX в. приобрела ныне существующие очертания. «Неосмотрительность, неосторожность… состоит в том, что субъект во время действования не предвидел злого последствия, могущего произойти от его деяния, но он должен был его предвидеть и при надлежащей осмотрительности мог предвидеть».[1324]1324
  Будзинский С. Начала уголовного права. С. 161.


[Закрыть] Такое же, однако более лаконичное, определение небрежности давал и Г. Колоколов: беспечность определяется как форма вины, «при которой субъект, хотя и не предвидел преступного последствия, но мог и должен был его предвидеть».[1325]1325
  Колоколов Г. Указ. соч. С. 257.


[Закрыть] Правда, нужно отметить, что Г. Колоколов видел в данном определении и внутреннее противоречие, поскольку, не предвидев, лицо не могло предвидеть, и предлагал ограничить беспечность только долженствованием предвидения, подключив к нему условие действия с обязательной для каждого осторожностью,[1326]1326
  Там же. С. 257–258.


[Закрыть] т. е. пытался привязать долженствование к внимательности, осмотрительности, осторожности. Думается, Колоколов был не прав в том, что удалил из определения небрежности возможность предвидения, поскольку тем самым исключил важный субъективный компонент небрежности – способность сознания реагировать в конкретных условиях места и времени на особенности окружающего мира.

Указанное ограничение рамок небрежности признаком долженствования предвидения привело к тому, что это было признано в теории советского уголовного права общим подходом буржуазного уголовного права, которое было изменено марксистским представлением о небрежности.[1327]1327
  Маньковский Б. С. Проблема ответственности в уголовном праве. М., 1949. С. 56–63; Пионтковский А. А. Учение о преступлении. М., 1961. С. 378; и др.


[Закрыть] На наш взгляд, очень трудно отнести С. Будзинского и других криминалистов XIX – начала XX вв. к марксистам, хотя именно они, как видим, заложили основы понимания небрежности.

Нельзя сказать, что в советском уголовном праве торжествовало единство мнений относительно включения в определение небрежности или исключения из него возможности предвидения. Так, в УК 1922 г. только долженствование предвидения было включено в определение небрежности, возможность предвидения там вовсе не была отражена (п. «б» ст. 11 УК). То же самое мы видим в Основных началах 1924 г. (п. «б» ст. 6) и в Уголовном кодексе 1926 г. (п. «б» ст. 10 УК). В советском уголовном праве такое ограничение небрежности только долженствованием, что, естественно, приводило к объективному вменению, пытались сгладить тем, что «и судебная практика, и теория советского уголовного права, исходя из материалистического понимания вины, всегда считали необходимым учитывать оба критерия небрежности».[1328]1328
  Квашис В. Е. Указ. соч. С. 26–27.


[Закрыть] При этом В. Е. Квашис критикует М. Д. Шаргородского, считавшего излишним включение субъективного критерия в определение небрежности,[1329]1329
  Там же. С. 27.


[Закрыть] что показывает отсутствие единства в теории советского уголовного права по столь важному признаку. Если позиция М. Д. Шаргородского приведена здесь верно, то мы должны констатировать изменение автором своего предыдущего мнения, поскольку он ранее писал применительно к небрежности: «Могло ли и должно ли было данное лицо предвидеть последствия своих действий или нет – это конкретный вопрос, который должен быть решен судом…»,[1330]1330
  Шаргородский М. Д. Вина и наказание в советском уголовном праве. М., 1945. С. 10.


[Закрыть] т. е. очевидно, что автор исходил при определении небрежности из обоих ее критериев.