Читать книгу "Егерь Императрицы. Сквозь лед и пламя"

Андрей Булычев
Егерь Императрицы. Сквозь лед и пламя

Часть I. Война в Пьемонте

Глава 1. В госпитале

– Смирно! – гаркнул ефрейтор, завидев выпрыгивающего из седла генерала. – Фимка, не зевай, поводья прими! – Он толкнул долговязого пехотинца и, перехватив в левую руку фузею, шагнул навстречу. – Ваше превосходительство, на посту без происшествий, старший гошпитального караула ефрейтор Семёнов!

– Вольно, ефрейтор! – Егоров вскинул ладонь к треуголке. – Подскажи, братец, где тут раненых разместили из последнего боя? Сказали, вроде под утро сюда обоз заехал?

– Это которые с переправы, вашпревосходительство? – переспросил тот. – Ага, так точно, три дюжины повозок сюды закатили. Ранетых сразу врачи и лекаря оглядели во дворе, и потом уже наказали, кого куда заносить. А вам, прощение просим, кто надобен? Ежели из господ офицеров, так их вон в тот дом поместили, – показал он на длинный одноэтажный пристрой с аркадами.

– Всё верно, офицер нужен, – подтвердил Алексей. – Подпоручик молодой мушкетёрский, правая рука у него на перевязи была, не видал, случайно?

– Не-е, извиняйте, ваше превосходительство, не приметил, – покачал головой старший караула. – Там ведь такая суета поднялась, лазаретные все кричат, нестроевых своих шпыняют, чтобы они с повозок ранетых быстрей снимали. Света требуют, факелов побольше. Мы ещё три костра, окромя караульных, давай скорее зажигать. Тут уже не до глядения было.

– Ладно, понял, спасибо, братец, – кивнул Алексей. – Не провожай, сам я, – остановил он кинувшегося было к пристрою ефрейтора. – Вестовой мой пока с конями тут подождёт, – и быстрым шагом перешёл небольшую внутреннюю площадь палаццо.

Вышедший с тазом полным окровавленной перевязи нестроевой, завидев важного офицера с орденами и шитыми звёздами на мундире, ойкнул и отскочил в сторону, освобождая вход. От широкого остеклённого коридора внутри здания отходили вбок большие арочные проходы в просторные комнаты – залы, а в них виднелись ряды кроватей и снующая лекарская прислуга.

– Ваше превосходительство, к вашим услугам, – из соседней арки вышел средних лет мужчина в накинутом на офицерский мундир фартуке и нарукавниках. – Разрешите представиться – врач ординатор Ефимов Павел Петрович. Госпитальный директор поутру к армейскому провиантмейстеру убыл, ещё не вернулся, а главный хирург в ранетарной палате[1]1
  Хирургическая.


[Закрыть] увечных оперирует.

– Генерал-майор Егоров, – учтиво кивнув, представился Алексей. – Павел Петрович, не хотел бы вас беспокоить, вижу, у вас тут дел и так предостаточно, я сюда по личному, буквально на пять минут. К вам сюда после сражения под Бассиньяно подпоручик Егоров из Низовского мушкетёрского полка должен был поступить. Не позволите повидаться?

– Да-да, конечно, ваше превосходительство, – закивал тот и, обернувшись, поманил к себе кого-то из глубины зала. – Подпоручик Егоров, Низовский мушкетёрский, где у нас, что с ним?!

– Так в третьей зале он, Павел Петрович, – выступив из арки, сообщил пожилой дядька в таком же фартуке и нарукавниках, как и у врача, только в мундире попроще. – У него ведь рана не опасная на руке, без ампутации, потому его и в третью приказали разместить. Крови только вот много потерял, слабый шибко, а так-то рана хорошая, чистая.

– Ступай, Семён, – отпустил его Ефимов. – Готовьте драгунского капитана к операции, вернусь – и вам сразу в ранетарную его нести. Пойдёмте, ваше превосходительство, нам туда, – он указал ладонью в конец коридора, – тут недалеко, я вас провожу. Вспомнил я этого подпоручика, вот только час назад ему перевязь меняли. Рана у него чистая, штыковая – видать, лекарь в поле хорошо её обслужил. Главное, что кость у него целая, и внутрь самой раны ничего не попало. А то, что крови много вышло, так с другой стороны это и хорошо, с кровью ведь и всякую грязь завсегда вымывает. Полежит у нас тут месяцок-другой, окрепнет, а там, глядишь, и выпустим его обратно в полк. Прощение просим, сынок ваш, али, может, племянник?

– Сын, – подтвердил Алексей, – вместе в одном бою с ним были. У меня пара царапин, а у него вона как – штыковая.

– Да обошлось, ваше превосходительство, обошлось! – взмахнув обеими руками, воскликнул врач. – Дело молодое, мигом всё заживёт. Себя вспомните, как оно такое в двадцать лет.

– Это да, – хмыкнул Алексей, – что есть, то есть, в двадцать лет всё проще. Кровь горячая, любая рана сама затягивается.

– Ну вот и она, та самая палата, – ординатор остановился у аркады. – Третья, для тех, у кого ранения лёгкие, без гноя, и у кого серьёзного увечья нет. Мне поприсутствовать?

– Нет, не нужно, Павел Петрович, – покрутил головой Алексей. – Времени у меня совсем свободного нет, пять минут только, увижу сына и в путь. Вы ступайте себе по делам, я тут сам.

– Как скажете, ваше превосходительство, – склонился в почтительном поклоне ординатор. – Тогда я, с вашего разрешения, к раненым. Первый день после сражения, он ведь завсегда суетной, а не успеешь сразу как следует раны обиходить – потом только руки-ноги отрезать.

Палата располагалась в бывшей бальной зале палаццо. Под высокими расписными потолками с позолотой стояли в ряд простые деревянные койки, застеленные серым армейским сукном. В воздухе стояла тяжёлая смесь из запахов уксуса, засохшей крови и дорогого итальянского парфюма, въевшегося в стены. Огромные окна были распахнуты настежь, но свежий воздух едва справлялся с духотой. Солнечные лучи жаркого Миланского солнца падали на окровавленные бинты и медные тазы, выставленные прямо на мозаичный мраморный пол. Вместо изящной мебели только грубые табуреты с лекарскими склянками и корпией, а на стенах, рядом с фресками, изображавшими античных богов, висели запылённые мундиры и амуничные ремни.

Лазаретные служители в чистых холщовых рубахах старались не топать тяжёлыми сапогами по мрамору. Один осторожно поправлял подушки раненому капитану у самого входа, другой разносил на большом подносе воду, стараясь не звенеть оловянными кружками. В углу, под фреской, третий служитель аккуратно складывал на грубый табурет только что выстиранный драгунский мундир. Всё делалось споро; тишину нарушал лишь редкий скрип мебели, стон или тяжёлый вздох.

Егоров медленно шёл вдоль рядов, стараясь не стучать подошвами сапог по мрамору. Лазаретные служители притихли, провожая взглядом генеральскую фигуру. Алексей остановился у одной из коек, стоявшей под высоким сводчатым окном. На деревянной раме белел «кроватный ярлык»[2]2
  Официальный учётный документ в русских военных госпиталях XVIII–XIX веков. На нём писали (стандартная форма): чин, имя и фамилия. Дата, когда раненый был доставлен в госпиталь. Болезнь (диагноз): писалась кратко, часто на латыни (например, Vulnus sclopeticum – огнестрельная рана, или просто Vulnus – рана). Диета: Пометка для служителей (например, «полная порция», «слабая» или «только питьё»).


[Закрыть] с размашистой писарской надписью: «Низовского мушкетёрского генерал-майора Барановского полка подпоручик Егоров». Рядом, на спинке кровати, висел офицерский мундир. Как видно, госпитальная прислуга ещё не успела обиходить казённое сукно – правый рукав его был грубо распорот от плеча и почти до самого локтя, а вокруг рваной дыры запеклась чёрная кровь. На табурете в изножье лежали офицерская шпага[3]3
  При Павле I в пехоте (за исключением егерей) произошли серьёзные изменения в униформе и вооружении, направленные на прусскую модель. В мушкетёрских полках офицерам строго полагалась шпага. Это была классическая офицерская шпага образца 1798 года. Она имела прямой клинок, эфес с защитной чашкой и дужкой (часто золочёный), темляк (особая кисть на рукояти), который был важнейшим знаком отличия офицерского чина.


[Закрыть] и помятая треуголка.

В госпитальной палате, где все лица от ран казались одинаково бледными, этот изорванный мундир с золотым ободком на офицерском горжете и кроватный ярлык были единственными знаками отличия.

Сын лежал навзничь, укрытый до груди. Правая рука его, плотно замотанная бинтами, покоилась поверх серого солдатского одеяла. Лицо подпоручика осунулось, но дыхание было ровным. Алексей замер, глядя на этот бледный и такой родной профиль. Немного постояв, он осторожно опустился на прикроватный табурет и замер. В палате было слышно только шарканье служителей в дальнем конце залы, стоны да тяжелое дыхание раненых. Алексей молча смотрел на Илью, не решаясь его коснуться.

Подпоручик едва заметно шевельнулся. Он не открыл глаз сразу, но по тому, как изменилось его дыхание, стало ясно, что молодой офицер почувствовал чужой взгляд. Веки дрогнули, Илья медленно, с трудом приоткрыл их, пытаясь сфокусироваться на знакомом лице.

– Батюшка?.. – прошептал он чуть слышно. Левая рука подпоручика дернулась по одеялу, ища опору.

– Тихо-тихо, Ильюха! – воскликнул генерал, подаваясь вперёд. – Лежи, не егози! – Он осторожно, но крепко накрыл своей широкой ладонью его здоровую левую руку.

– Живой, батюшка, – прошептал подпоручик, – А то меня на пароме… а вы ведь все там, на острове остались. А Карпыч помер. Не довезли мы Карпыча, – и он судорожно, до белых костяшек, вцепился пальцами в отцовскую ладонь. Нижняя губа подпоручика задрожала. Взгляд, только что ясный, подернулся влагой, и он отвернул голову к окну, пытаясь скрыть непрошеную слезу. – На руках у дяди Вани преставился…Прощения просил, что так неудачно случилось, и всё про камни какие-то твердил…

– Знаю, Ильюша, всё знаю, – Алексей крепче сжал холодные пальцы сына, чувствуя, как у самого в горле встает горький ком. – Солдатская доля такая, сынок. Кто в землю, кто в госпиталь, кто дальше на марш, – промолвил он еле слышно. – Карпыч наш старый солдат, он свой долг до конца справил, теперь за него Бог в ответе, а тебе выздоравливать. На-ка вот, воды испей.

Алексей, привстав, осторожно приподнял голову сына и поднес оловянную кружку к его сухим губам. Илья сделал несколько жадных глотков, расплескивая воду на грудь, и бессильно откинулся обратно.

– Выжил ты, Илья, – глухо добавил генерал, ставя кружку обратно на табурет рядом с измятой треуголкой. – А это сейчас самое главное. С честью, со своими солдатами из боя вышел. Крови только вот много потерял, оттого и слабость такая. Лежи смирно, не береди рану. Тело молодое, окрепнешь быстро, всего-то день прошёл с того сраженья.

Илья, тяжело выдохнув, прикрыл глаза. Вода немного вернула ему сил, но говорить по-прежнему было трудно. Он чуть сильнее сжал ладонь отца, словно боясь, что тот уйдет.

– Батюшка… – прошептал подпоручик, пытливо вглядываясь в лицо сидящего. – Вы-то сами как? Француз больно плотно прижал нас тогда у протоки. Пушки выставил, картечью с высоты ударил.

Алексей невольно коснулся пальцами запекшейся царапины на своей щеке, но тут же отдернул руку.

– Ничего, Ильюха, отбились, – сказал он спокойно. – Егеря наши хорошо орудийную прислугу у французов проредили, да и пехоту вглубь своего берега отогнали. Паром большой, за раз целую роту с острова вывозил, а уж конница, та сама вплавь на левый берег переправилась.

– Как же так, ведь так хорошо французов били, – прошептал Илья, – а тут ретирада, потери, и пушки не смогли отбить.

– Отобьём, ничего, Ильюша. Дай срок, и пушки свои отобьём, и французов разгромим, – заверил отец. – Ты, главное, сил набирайся, впереди ещё много славных дел. Прости, сынок, поспешать мне нужно, я ведь к тебе заскочил, чтобы проведать. Полк на марше, а ты знаешь, как наши егеря ходят, догонять теперь буду.

– Знаю, батюшка, – улыбнувшись, прошептал молодой офицер. – Как же не знать, я ведь ещё мальчишкой у Буга за нашими ротами бегал. Помню всё. Идите, ваше превосходительство, вам надо. Есть набираться сил.

Егоров поднялся, привычным движением поправил на поясе портупею с наградной золотой саблей, проверяя, плотно ли сидит оружие. Георгиевский темляк коротко качнулся у бедра. Генерал еще раз взглянул на кроватный ярлык, словно запечатлевая в памяти скупые строки писаря. Затем он по-простому, не по-уставному, коснулся губами лба сына – тот был влажным и холодным.

– Прощай, подпоручик, вернее – до скорой встречи. Выздоравливай. Жду в строю.

Алексей круто развернулся. Он шел к выходу, и его шаги по мрамору теперь звучали твердо и гулко. Егоров чувствовал на себе десятки взглядов: лазаретные служители замерли с тазами в руках, а раненые офицеры, кто мог, приподнимались на локтях, с любопытством провожая взглядом высокую статную фигуру в генеральском мундире с золотой саблей на боку. У самых дверей Алексей на мгновение замедлил шаг и, обернувшись, обвел взглядом всю залу.

– Поправляйтесь, господа офицеры! – Голос его, привыкший перекрывать ружейную пальбу, прозвучал в тишине палаты громко и уверенно. – Всех ждем! Армия без вас никак не обойдется!

В ответ из разных углов палаты раздалось нестройное, но твердое: «Честь имеем, ваше превосходительство…», «До встречи в строю, господин генерал!». Кто-то просто молча приложил руку к забинтованной голове, отдавая честь, но Егоров уже не слышал и не видел, он вышел под гулкие своды аркады. Его ждали кони и пыль долгого марша. Пора было догонять своих.

Глава 2. Гвардия, вперёд!

– Ваше превосходительство, обозные повозки с котлами и провиантом я, как вы и приказали, вперёд ещё до начала марша послал, – доложился Рогозин, – и с ними полуэскадрон Лучинского отправил. При прошествии трёх десятков вёрст велено искать им хорошее место для разбивки лагеря. И я ещё комендантский взвод на трофейных лошадок посадил, пусть комендантские обозным в готовке помогут, всё равно ведь у нас при знамени пока волонтёрская дюжина идёт.

– Всё правильно, Александр Павлович, – одобрил решение полкового интенданта Егоров. – Для нас сейчас главное это скорость. Казачьи полки атамана Денисова нам всё равно не догнать, а так, глядишь, хотя бы авангард князя Багратиона сможем.

– Ну не знаю, Алексей Петрович, – покачал головой Гусев, – какой уж день без перерыва жара в этой Италии стоит, не больно по ней побегаешь. Гренадёрские батальоны ещё ладно, небось, их-то мы нагоним, а вот Шестой егерский полк – сомневаюсь, очень хорошо стрелки у Петра Ивановича[4]4
  Князь Пётр Иванович Багратион был шефом 6-го егерского полка с 17 января 1799 года по июнь 1800 года.


[Закрыть] ходят, ничем не хуже нас.

– Хорошо, да только мы лучше, – упрямо тряхнул головой Алексей. – Неужто особые гвардейские егеря и кому уступят? Вы, господа, так, промежду прочим, на привале обмолвитесь в ротах, что Багратионовы егеря нас за пояс похвалялись заткнуть, ну и я от себя добавлю. Наши волкодавы горячие, своей честью дорожат, им лишняя верста нипочем, а вот первенство уступить – хуже пули. Сами побегут, даже подгонять не придется.

Над колонной стояло густое облако пыли, в котором едва угадывались очертания егерских кожаных каскеток и стволы ружей. Солнце припекало нещадно, превращая дорогу в сплошное пекло. Зеленые мундиры выцвели от пота и забились дорожной грязью, но шаг рот оставался ровным. Егоров ехал лёгкой рысью вдоль походного строя. Солдаты шли молча, экономя дыхание; лишь изредка слышалось мерное бряцание котелков об тесачные ножны и приклады да доносился сухой кашель от поднятой вверх пыли.

Поравнявшись с первой ротой второго батальона, Алексей придержал коня. Заметив, как правофланговый унтер-офицер на ходу вытирает рукавом залитые потом глаза, генерал весело выкрикнул:

– Что, орлы, разморило на итальянском солнышке?! Ноги к дороге прикипели?!

По нестройным рядам прошёл ропот. Южаков, топающий рядом, рискнул улыбнуться сквозь пыльную маску.

– Жарко, ваше превосходительство! Пыль шибче пороха ноздри забивает! – отозвался он, глядя на генерала.

– Жарко – не зябко, Ваня! – Егоров подался в седле вперед, озорно блеснув глазами. – Как там Суворов-батюшка говаривал: «Суббота – не работа, а поход – не похороны»?! Мы егеря, нам на ногах француза перехитрить надобно. Чья артель первая до котлов добежит – той кувшин италийского красного за мой счет.

Алексей оглядел запыленные лица и добавил погромче, чтоб и задние шеренги слышали:

– А Багратион-то, слышь, братцы, в Милане со своими стрелками об заклад бился, что гвардия в итальянской пыли завязнет. Мол, только по паркету она красиво ша́ркать умеет, а на земле слаба. Покажем князю Петру Ивановичу, чьи пятки ярче блестят?!

– Покажем, вашдительство! Нешто мы не люди! – гаркнули из глубины колонны.

– То-то же! – Алексей звонко прихлопнул ладонью по луке седла, выбивая облачко пыли. – Шире шаг, орлы! Впереди каша дымится, а позади только ленивый плетется! Бойкий поест и ещё добавку попросит, а ленивому – что осталось, с котлов доскрёбывать. Вперёд, волкодавы, – не посрамим гвардию!

Ритм марша тут же сменился. Плечи расправились, ружья на ремнях перестали болтаться, и роты, подхватив шаг, пошли так, будто только что вышли из казарм, а не отмахали тридцать верст по пеклу.

Южаков, воодушевленный призывом Егорова, шибче вбил подошву в дорожную пыль.

– Слыхали, братцы? – не оборачиваясь, бросил он отделению. – Багратионовы стрелки нас за паркетных держат! Говорят, на маршах ходить не умеем.

– Да пущай болтают – языки без костей, – прохрипел Лыков Тихон, утирая запыленное рябое лицо. – Мы им этот паркет на привале припомним, когда первыми к котлам придем.

Ефрейтор Горшков, шагавший с краю, только хмуро поправил на плече ремень вещевого мешка.

– Разговоры! Дорофеев, не отставай! Зиновий, Филимон, шагу добавь, не рассыпайся, уже вон с Антоновскими смешались!

– Фрол Иваныч, дык жарко ж! – подал голос Кузька, один из молодых. – Мо́чи шибче бежать не хватает.

Наумка, такой же безусый, молодой, только прерывисто дышал рядом, насквозь мокрый от пота.

– Тебе жарко, а генералу за полк обидно! – обрезал ефрейтор. – Нестор, Валерьян, не висни на ружье! Елистрат, подтянись!

Унтер-офицер Кожухов, придержав шаг, оглядел взвод наметанным глазом.

– Слышали генеральский приказ? Не спать на ходу! – гаркнул он, поправляя тесак на поясе. – Купин, Ткачев, Калюкин – подтянись! Чтобы и Родион с Лубиным ноги не волочили! Привал скоро, вот там и передохнём все, братцы.

Колонна прибавила шаг. В мареве впереди, там, где дорога уходила в низину к тенистой роще, наконец показались тянущиеся вверх сизые струи дыма. По ветру потянуло густым, сытным запахом – готовщики, прибывшие заранее, уже сняли пену и теперь томили кашу на углях. Понимая, что привал совсем рядом и ужин уже ждет, егеря разом подобрались, а их шаг стал злее и четче. Наконец из головы колонны докатилось долгожданное:

– По-о-олк… Стой! Первый батальон, ваше место левее к речке! Второй, ваше ближе к дороге! У готовщиков спросите, где какая рота встаёт. Разойдись!

Команда разнеслась над дорогой, и строй вмиг перестал быть единым организмом. Солдаты, еще секунду назад чеканившие шаг, выдохнули, сбрасывая с плеч давившую усталость.

– Слыхали?! Второй батальон – к дороге! – гаркнул взводный унтер-офицер, указывая на расставленные в тени раскидистых олив котлы. – Горшков, Антонов, ведите отделение!

– Южаков, не зевай, столби место под деревом, чтоб не на самом солнцепеке! – крикнул ефрейтор. – Беги вперёд, Ваня, нагоним!

Егеря, стараясь не мешать другим ротам, потянулись к низине. Ноги, привыкшие к мерному маршу, теперь казались чужими, но запах разварной каши с салом придавал сил.

– Дядя Фрол, а хоть вода-то в речке холодная? – подал голос Кузька, с надеждой глядя в сторону берега, где первый батальон уже сбрасывал мешки.

– Тебе бы всё плескаться, – проворчал ефрейтор, снимая заплечник. – Сначала ружье обиходь да мешок свой пристрой, а там хоть весь заныривай. Наумка, не отставай, держись свово отделения, в чужом не накормят!

На поляне уже вовсю суетились готовщики. Один из них, в засаленном фартуке поверх серой исподней рубахи, завидев подходивших, замахал половником:

– Сюда, Беговские! Вторая рота – здесь ваши котлы! Третья, ваши левее, за деревьями! Каша упрела, в самый раз поспели!

Южаков, не дожидаясь повторного окрика, сорвался с места и поспешил, стараясь не задевать сослуживцев из других взводов. Ноги после марша вязли в придорожной пыли, но Ваня ловко проскочил между телегами и закинул свой вещевой мешок под коренастую, пыльную оливу.

– Занято! – крикнул он подходившим егерям, тяжело отдуваясь и вытирая лицо. – Сюда, робяты, тут тень справная!

Отделение Горшкова втянулось под крону дерева. Лыков и Дорофеев с облегчением сбросили мешки на землю. Зиновий и Филимон привычно принялись сооружать из ружей пирамиды, осторожно ставя приклады на сухую траву и ладя так, чтобы не царапать стволы. Нестор, Валерьян и Купин, уже на ходу вытянув деревянные ложки из-за голенищ, поглядывали на котлы, где готовщик как раз сдвигал тяжелую крышку.

– Ну, каша-матушка, не подведи, – пробормотал Южаков, присаживаясь на корточки и разминая затекшие плечи.

Елизар и Родька уже вовсю гремели котелками, а Егор, жадно отпив из фляги, поделился водой с Кузькой и Наумкой.

– Не хлебай много! – прикрикнул на молодых ефрейтор, пристраивая свой мешок. – Сначала каши поешь, а то нутро от воды развезет, завтра ноги не передвинешь. Елистрат, чего замер? Сходи к готовщикам пока, разузнай, когда наш черед черпак брать!

Унтер-офицер Кожухов прошел мимо, внимательно оглядывая своих людей.

– Ноги обсмотрите! – бросил он на ходу. – У кого портянки сбились – перемотать сейчас же. Завтра марш не легче этого будет, Егоров слов на ветер не бросает. Багратиона нагонять надобно!

Солнце Пьемонта наконец потеряло свою испепеляющую силу и начало медленно тонуть в пыльном мареве над линией горизонта. Жара, весь день придавливавшая батальоны к дороге, понемногу отступала. Из низины, от густых зарослей ивняка у речки, потянуло первой вечерней прохладой.

Легкий ветерок шелестел в пыльной листве олив, унося кислый запах пота и тяжелый дух тележного дегтя. Воздух в роще стал чище, теперь в нем проступали даже запахи прибрежной тины и прогретых за день трав. Пыль, поднятая тысячами ног, окончательно осела, и бивуак зажил той особой, неспешной жизнью, которая бывает только после тяжелого перехода.

Десятки костров курились ровным сизым дымом, и этот костровой запах окончательно вытеснил дорожную пыльную духоту. Возле котлов суета утихла – каша упрела. Егеря отделения Горшкова расположились в тени своего дерева. Кто-то, стащив сапоги, с блаженством вытянул гудящие ноги в жесткую траву, кто-то привалился спиной к шершавому, узловатому стволу, подставив лицо вечернему бризу.

Слышалось только негромкое постукивание ложек о дно котелков да ленивое фырканье коней у коновязи. Маршевая злость ушла, сменившись тяжелым, сонным утомлением. Южаков сидел, прислонившись к выпиравшему из земли корню, и не спеша жевал горячее варево, чувствуя, как тепло расходится по всему телу. Лыков рядом методично перетряхивал портянки, а молодые – Кузька и Наумка – завороженно смотрели на речку, где егеря первого батальона с тихим плеском смывали с себя дорожную грязь.

Мирная тишина, нарушаемая лишь стрекотом цикад, накрыла лагерь. Война была где-то там, за долгими верстами марша, а здесь и сейчас были только эта прохлада, покой и честно заработанный ужин.

Алексей подошел к командирскому шатру. Никита Пешков и Федот уже расстелили на траве рядом кусок серой парусины, воткнув по краям два колышка с дымными факелами. Офицеры штаба сгрудились вокруг, разглядывая прижатую камешками карту. Милорадович, Хлебников и Гусев привычно опустились на колени, комбаты Скобелев и Дементьев присели рядом на корточки. Чуть поодаль, переминаясь с ноги на ногу, замер полковой интендант Рогозин.

Алексей, коротким жестом стряхнув кузнечика с бумаги, провёл пальцем по излучине протяжённой реки. Изумрудное кольцо императрицы холодно блеснуло в свете пламени.

– Господа, разъясню причину такой спешки, – произнёс негромко генерал, – Александр Васильевич затеял большой манёвр. Главные силы французов, опасаясь нашего удара после Бассиньяно, отошли на юг, за реку По, под защиту фортов Алессандрии и Тортоны. Похоже, Моро, заняв эту позицию, держит в голове возможность соединения с войсками Макдональда, оперирующими сейчас в срединной Италии.

Генерал накрыл ладонью западную часть карты.

– Пока Моро гадает, что предпримет Суворов, фельдмаршал решил одним махом занять Турин. Это главный город Пьемонта, где находится арсенал и крупнейшая база снабжения. Отсюда идет прямой проход со стороны Лигурийского взморья через всю равнину к Швейцарским Альпам, где сейчас копят силы французы. Взяв Турин, мы очистим от неприятеля всю область, выдавим Моро к Апеннинам и наглухо перережем ему пути сношения со швейцарской армией Массены.

Алексей обвел взглядом командиров, задержавшись на Милорадовиче.

– По имеющимся сведениям, гарнизон Туринской крепости невелик – не более четырех тысяч человек. Но всё может измениться, если Моро обнаружит перемещение наших сил на запад. Усилить гарнизон ему не составит большого труда, потому как плечо сообщения у него гораздо короче нашего. Оттого и такая спешка. На полторы сотни вёрст марша, господа, мы должны потратить не более четырех суток. Только в этом случае нам удастся опередить неприятеля и не допустить усиления Туринского гарнизона.

Егоров выпрямился, стряхивая с колен приставшую сухую траву.

– Всё понимаю, господа: изнуряющая жара, долгий путь, спешка… Но позволить полку сбавить темп я не могу. Не пролив пота сейчас, мы затем кровью на туринских крепостных стенах и улицах умоемся. Сорок вёрст за первый день – весьма неплохо. Впереди ещё три раза по столько, учитывая, что заходить нам в город придется с юга, блокируя к нему подступы со стороны Апеннин.

– Ещё один день по такому зною, ваше превосходительство, мы, конечно, сможем столько пробежать, – подал голос командир первого батальона. – А вот потом уж не знаю как. Нам ведь, как я понимаю, с ходу в бой вступать придётся?

Егоров внимательно посмотрел на Скобелева.

– Именно так, Александр Семёнович. С ходу. В этом и расчет: свалиться на голову гарнизону раньше, чем он успеет ворота запереть, всех на стены поднять и пушки навести. Ну и плюс к этому – отрезать путь подхода возможным подкреплениям от генерала Моро.

– Тяжело, ваше превосходительство, – подполковник с сомнением покачал головой. – Егеря, конечно, сдюжат, но к исходу четвертых суток они на ногах стоять еле будут. После такого марша штыки в руках от усталости дрожать станут, прицел собьется. Очень большая скорость для такой жары.

Егоров тяжело посмотрел на Скобелева.

– Весь расчет в том, Александр Семёнович, что нам нужно не просто дойти, а свалиться французам на голову, ворваться вовнутрь крепости, пока они ворота запереть не успели. Если мы дадим вражескому гарнизону лишние сутки и до него весть долетит быстрее наших походных колонн… – Егоров на мгновение замолчал, вглядываясь в колеблющееся пламя факела. – Тогда нас встретят не растерянные сонные караулы, а заваленные хламом проезды и заряженные картечью пушки на бастионах. И каменные мешки улиц Турина станут для нас братской могилой. Будьте уверены, француз за сутки успеет не только батареи развернуть, но и ополчение на стены согнать. Ну и о подкреплении от Моро опять же не забывайте. Ему меньше суток нужно, чтобы подойти.

Алексей снова склонился над картой, пристально вглядываясь в пересечения дорог, обозначенные тонкими чернильными линиями. В неверном свете факелов было видно, как он медленно ведет огрубевшим пальцем от Алессандрии к Турину, а затем – от их нынешнего лагеря к той же цели. Егоров словно взвешивал на невидимых весах версты и часы, на ходу просчитывая маршрут и прикидывая скорость движения французских курьеров против шага своих батальонов.

– Да-а, плечо подвоза у Моро короткое, – негромко, почти про себя произнес Алексей, измеряя на глаз расстояние. – Глядите сами: от Алессандрии до Турина по прямой – всего ничего. Если мы застрянем у закрытых ворот хоть на полдня, Моро успеет перебросить пару полков конницы по внутренним путям. И тогда мы окажемся между молотом и наковальней: спереди – неприступные стены и пушки, сзади французские сабли.

Генерал резко выпрямился, и в его глазах отразились мечущиеся блики огня.

– Поэтому, господа, скорость – это сейчас наш единственный союзник. Штыки в руках дрожать не должны, на то мы и гвардия. Не доеди́м, не доспим, но у ворот должны быть раньше вестовых из штаба Моро и уж тем паче его войск.

Алексей обернулся к Рогозину, который всё это время внимательно следил за движениями генеральской руки:

– Александр Павлович, выдай каждой роте тот мешок, который мы загодя заготовили из особого закупного, пусть подкрепляются. Повозки с готовщиками отправляй из лагеря через час, пусть отъезжают на три десятка вёрст и там встают. Полк поднимаем в полночь, – он перевёл взгляд на Живана. – До полудня, пока большого зноя нет, нам нужно постараться пройти три десятка вёрст, потом сытный обед и сон четыре часа, а затем снова усиленный марш по вечерней и ночной прохладе. Эдак пережидая самую жару, мы и скорость сможем хорошую держать, и силы совсем не растратим.

Алексей поднялся и привычным движением поправил портупею с золотой саблей. В отсветах факелов его запыленное лицо казалось высеченным из камня.

– Всё, господа. Лишний скарб – на подводы, людей проверить по спискам. Кто не доел – доесть, кто не выправил обувь – выправить сейчас. В полночь – сигнал «Слушайте все». Четверть часа на сборы, и по прошествии их полк должен быть на дороге.

Генерал коротко кивнул, завершая совет:

– Все свободны.

Над разгорячённой зноем землёй Пьемонта застыла густая южная ночь. Воздух, неподвижный и тяжёлый, всё ещё хранил в себе дыхание дневного жара и горький аромат полыни. Звёзды в иссиня-чёрном небе казались небывало крупными; их холодный свет едва серебрил застывшие кроны олив. В полевом лагере стояла та особенная тишина, когда чуткое ухо ловит лишь редкое фырканье коней у коновязей, потрескивание сгораемых в костре сучьев да мерное дыхание сотен людей. И вдруг – ровно в полночь – этот покой распорол резкий, как удар хлыста, сигнал горна: «Слушайте все!»

В расположении 1-й роты 2-го батальона Южаков Иван вскочил, словно подброшенный пружиной. Спросонья сердце гулко заколотилось в груди, а руки по старой солдатской привычке уже нашаривали в темноте ранец и скатку. Ружья стояли поодаль в козлах, едва угадываясь во мраке смутными вытянутыми тенями.

– Матерь божья… – прохрипел рядом Лыков, воюя впотьмах со вторым сапогом. – Да что ж это, братцы? Полночь ведь! Никак, француз нагрянул?

– Хватит канителиться, а ну поторапливайся! – донёсся из темноты строгий голос взводного унтера. – Собирайтесь быстрей, ребята! Генерал велел до дневной жары три десятка вёрст отмахать, только потом еда будет. Наумка, Кузька – мешки тяни! Кто через четверть часа не в строю – тот у нашего Кисляя лишнего сухаря не выпросит!

Ротный каптенармус Кисляй, прозванный так за вечно недовольную мину и патологическую прижимистость, в этот момент наверняка самолично проверял увязку провиантских мешков на приданной кобылке, привычно ворча под нос.

Горшков, уже затянутый в ремни, зорко присматривал за сборами. Ещё когда отделение только-только провалилось в сон, ефрейтор тогда приметил в глубокой тени лагеря суету: в темени, едва подсвеченной парой фонарей, полковые готовщики споро грузили тяжёлые медные котлы на повозки. Громыхнуло железо, негромко выругался старший повар Иван Никодимович, и обоз, поскрипывая осями, ушёл в ночную мглу. Ему предстояло отмахать те самые тридцать вёрст вперёд, чтобы к приходу полка на новый бивуак каша уже упревала под котловыми крышками. Теперь же пришёл черёд вставать на марш и ротам.