Читать книгу "Житие грешника"

Глава 8

Очень странно было то, что я прочел. За три года работы в пункте приема макулатуры ничего подобного мне не приходилось находить. Встречались дневники Оль, Маш, Даш, украшенные трогательными идиотскими рисунками, какие обычно рисуют юные школьницы. Бесконечное количество тетрадок с признаниями в любви Леше, Сереже, Пете, тщательно переписанные тексты кастратских исполнителей, поющих про лошадей, голубей, изгибы гитар и прочий бред, были здесь и просто стихи поэтов, в основном любовная лирика, кухонные рецепты и всякая чушь подобного типа. Правда, иногда встречалось народное творчество очень даже интересное, такое я не пропускал мимо, вырывал листок и складывал в папку.

Почему-то все поэты любят осень, что-то есть в этом времени года. Что-то магическое, притягательное, словами здесь вряд ли можно объяснить, это нужно почувствовать, некая вибрация души, какая-то дикая душевная боль, не понятно чем вызванная, быть может увяданием природы, ее смертью. Мне не нравятся задушевные стихи, все эти плаксивые излияния, типа, «душа ревет, вся истекает кровью, любимая моя, где ты, ну позвони мне хоть сегодня, а то конец придет мене», ну и в таком духе. Но одно стихотворение мне все же запало в душу, не знаю, кто автор, как оно называется, да, в сущности, это и неважно. Пусть оно написано слегка коряво, не профессионально и кто-то назовет графоманством, все это ерунда, главное то, что оно как-то очень совпало с тем настроением, которое у меня было тогда, когда я его впервые прочитал.

 
Лишь плакать осенью унылой,
Что больше, что?
Пожалуй, все.
Любовь давно осиротела,
Быть может, лучше без нее.
Не стоит мучаться ночами,
Сквозную рану бередя.
Любовь давно сопрела в яме
И с нею вместе умер я.
Что толку в жизни одинокой,
Летящей словно лист,
И память тянет тяжким грузом
На землю опуститься вниз.
Под сапоги и смех прохожих,
Под равнодушную метлу,
Которой утром пьяный дворник
Сметет в канаву жизнь твою.
 

Вот так сидел я и думал, что толку в жизни одинокой? Живешь, живешь, для чего, ради чего? А после некий дворник сметет тебя и все, что жил, что не жил. Стоит ли о том вообще задумываться, в таком случае, если толку в этом ну никакого нет. Живешь – и живи себе тихонько, решил я и напился вдрабадан. Ничего хорошего от этих стихов и подобных рассказов, романов, нет, одно только расстройство, дурные мысли, плохое настроение, ангедония, одним словом. Но что мне оставалось делать, коли я работал на таком месте, если так меня приучили, что духовный голод в нутре моем ощущается сильнее, нежели физический.

Я все читал, на чем останавливался мой скучающий взор. Вся моя жизнь из того и состояла – пил и читал, читал и пил. Но с тех пор, как мне в руки попала эта рукопись, жизнь моя, некоторым образом, переменилась, словно бы я обрел то, чего так долго искал, а именно некий смысл своего вялотекущего существования. У меня был прочный фундамент цельного, прекрасного произведения, оставалось бросить пить, перестать читать, так как все эти занятия отнимают слишком много времени и сил, и приступить к строительству романа, возводя кирпичик за кирпичиком дивное здание. И я окунулся в это строительство с головой, даже не подумав о том, что вместо дивного здания может получиться не менее дивный лабиринт, из которого мне уже никогда не удастся выбраться.

Вообще эта ситуация чем-то напоминает мне нашу великую русскую культуру. Нет, я совсем не хочу сказать, что наша культура, несомненно, одна из богатейших культур мира, создавалась и продолжает существовать благодаря плагиату, примитивному заимствованию, боже упаси. Однако же древняя, безусловно, самобытная Русь-матушка стоит на византийском крестово-купольном сооружении, алфавит опять же, однако надо отметить, что древняя Русь – это вам не Византия, а богатейшая, самобытная культура, и если фундамент у нее крестово-купольный, то все остальное, извините, наше, русское. Феофан Грек, тут очень темно, почему грек, откуда Грек, вряд ли нам суждено это узнать, даже если господа ученые сообщат нам, где и в каком году родился, а прозвище получил, потому как писал навроде греческих богомазов. Оставим его и обратим свой пылкий взгляд на Рублева – это вам уже не грек, это Русь с его Троицы смотрит на нас своим чистым, полным любви и умиротворенности взглядом. Здесь нет ничего византийского, греческого, здесь только русское, в этом еврейско-библейском сюжете. Он наплевал на каноны и выбросил прочь и коров, и Сару, и ее благоверного, и оставил только то, что должно помещаться в душе истинно русского человека. Квинтэссенция религиозности, жертвенность и некий мистицизм, молитва, писаная красками. Это у них там перспектива, потому что они смотрят на картину, а у Рублева икона, и она смотрит на тебя, да не просто смотрит, а именно входит в твою мятежную душу, в каждую клетку твоего организма. Не будем трогать ни Петра с его реформами, ни Екатерину с классицизмом и нарышкинским барокко, оставим все это в покое.

Перенесемся в век двадцатый, точнее, в его начало. И что мы там увидим? Воодушевленные новыми открытиями европейских художников, наши сограждане начинают, и это ни для кого не секрет, подражать им, но уже через несколько лет у нас появляется нечто неведомое западу, а именно, беспредметная живопись – Кандинский, Малевич и прочие художники, которые выстроили свои небоскребы в культурном пространстве, хотя фундамент там, как ни крути, иностранный. Начало 20-го века в искусстве ряда европейских стран отмечены явлениями, хотя и очень различными, но имеющими черты общей направленности. Нельзя не увидеть почти повсеместно отхода от реалистического предшествующего искусства. Эти появившиеся течения и направления в искусстве принято называть авангардными.

Сравнивая некоторые стабильные черты живописи мастеров «Бубнового валета» периода первых трех выставок с живописью художников Франции, которых «валеты» считали союзниками, можно увидеть их сходство, но можно увидеть и различие (достаточно просто сопоставить шедевры – к примеру, «Красную Эйфелеву башню» Робера Делоне и «Василия Блаженного» Аристарха Лентулова, натюрморты Анри Матисса и натюрморты Гончаровой, Куприна, Фалька, Машкова начала 1910-х годов – сходство очевидно, но оно и не скрывалось). Дерен, Леже, Матисс, Ван Доген, Вламник, Пикассо не случайно были участниками выставок, организуемых «валетами», это были соратники.

Но были и сугубо местные черты. Можно сказать, что возникающие в европейских столицах синхронно тенденции обретали на почве России не только индивидуально авторскую окраску (что естественно), но и тон, указывающий на состояние и специфический характер интересов российского общества.

«Проблема поисков собственного стиля внутри дихотомного поля уже открытых, «чужих» пластических систем, встает перед Малевичем около 1913 г., когда он окажется в ситуации перед кубизмом Пикассо и футуризмом. Стремительная эволюция, в которой роль катализатора сыграла «чуждая» дихотомия, привела художника к проектам декораций «Победы над солнцем» и супрематизму.

В связи с Ларионовым, в творчестве которого воплотились, быть может, лучшие достижения раннего этапа русского авангарда, возникает еще одна проблема истоков новейшего европейского искусства, связанная с живописью Анри Руссо и ее стимулированием развития кубизма у Пикассо. Ларионов, первый создатель вместе с Гончаровой неопривитимизма в русском искусстве, не мог оказаться в прямую незатронутым этим открытием европейского авангарда, тем более, что одним из страстных поклонников искусства Руссо был старший друг и вдохновитель Ларионова – Василий Кандинский».

У русского и европейского авангарда в начале века был один путь, одна логика развития; в общем можно сказать, что и итоги были очень похожими. Незначительные хронологические сдвиги в истории открытий, когда пальма первенства переходила из рук в руки, не столь уж существенны. Однако за короткий промежуток времени русские авангардисты в развитии превосходят своих европейских коллег.

«Русский авангард в силу ряда причин оказался „впереди планеты всей“. Его лидеры – Кандинский, Малевич и Татлин – решительно „отреклись от старого мира“ изобразительности, на что так и не решились еще тогда европейские художники. Главными факторами влияния здесь были: декоративность русского народного и средневекового искусства, присущий всей русской культуре дух народного и романтического утопизма, мощная учительно-проповедническая тенденция русского искусства и литературы».

Русская почва благодатна для взращивания, кидайте свои плоды и они взойдут с такой быстротой и в таком качестве, что вы усомнитесь в том, что из чахлых семян может вырасти здоровая, плодоносящая культура, способная тенью своих ветвистых побегов затмить чьи угодно синтетические клены и изгнившие дубы. Быть может, это я все к тому, чтобы хоть как-то оправдать себя, избавиться от этого давящего груза с незатейливым названием – плагиат, быть может, то, что попало мне в руки в моей интерпретации станет чем-то вроде искусства и займет свое место, где ему положено занять. А по большому счету, кроме апатии и уныния, сопровождающих меня по этой светлой дороге бытия, ничего и нет, и в свете этого заявления я вполне откровенно могу сказать, что мне, собственно, не важно, займет оно место в сортире или где еще. Так или иначе, я взялся за эту работу. И вот что меня подвигло.

Возвращаясь после работы домой, я был подвержен какому-то странному чувству, чьи-то чужие мысли, словно отвратительные рыжие муравьи, роились в моей голове. Даже, скорее, это были не мысли, а нечто большее, словно бы я сам видел и переживал все то, что и стало реальным концом этой драмы.

Я был веснушчатым школьником, с простым и незатейливым именем – Петр. В нашей школе проходил плановый сбор макулатуры, под лозунгом «Даешь стране бумагу», и мы, как истинные патриоты своего класса, решили не ударить в грязь лицом и отправились в близлежащие дома за вожделенными бумажками. Два раза нас с приятелями обматерили, в одной квартире приняли более чем радушно и выдали каждому по стопке газет, даже предлагали попить чайку, но мы любезно отказались. В других квартирах попросту никого не было, либо не открывали дверь. Вскоре моим приятелям опостылело это неблагодарное занятие и они решили ретироваться, что, собственно говоря, и сделали. Я не собирался сдаваться просто так без боя и решил, что пока не заполучу хотя бы клочок бумажки, домой не пойду. Поднявшись на пятый этаж, я позвонил в одну из квартир. Женщина, открывшая дверь, жутко напугала меня. Ее лицо было исковеркано ужасной гримасой, большие навыкате глаза сверкали, излучая могильный холод, вздувшиеся на горле вены проступали из-под кожи безобразными переплетениями. Из одежды на ней были надеты лишь мужские семейные трусы, по покрою напоминавшие шорты.

– Тебе чего? – могильным холодом застряло во мне, повергая в ужас.

– Ма-ку-ла-ту-ру, – пробурчал мой окаменевший рот.

Ответ последовал не сразу. Она впилась в меня своими безумными глазами, словно сверлом проделывая в моем мозгу дырку. За это время я успел повзрослеть, постареть, умереть, родиться вновь, пойти в школу, доучиться до седьмого класса, прежде чем она сказала:

– Подожди здесь, – и скрылась, закрыв за собой дверь.

Я уже был готов убежать, но не смог, стоял словно заколдованный, пытаясь побороть переполняющий душу ужас неизвестности. Дверь приоткрылась, в проем высунулась рука со стопкой белых исписанных листов. Кому принадлежала эта рука и чьи это были бумаги, мне было уже глубоко наплевать. В этот момент меня окликнули ребята.

– Петька, ты где?

И этот крик, словно удар, вывел меня из этого жуткого состояния оцепенения.

Столб, в который я врезался на полном ходу, в свою очередь, вывел меня из состояния транса. Ничего подобного за свою жизнь мне не приходилось переживать. Я никогда не страдал галлюцинациями, не видел вещих снов и не обладал даром ясновидения, но что-то подсказывало мне, что эта история закончилась именно так.

Придя домой, закрывшись в снимаемой мной у одной вредной старухи комнате, я занялся лишь одним занятием, сел записывать увиденный, как мне казалось, реальный, глюк. Однако оказалось все не совсем так, или же совсем не так, в общем, об этом после. А тогда, весь вечер и всю ночь я строчил строчку за строчкой, лист за листом, словно как помешанный, и уже под утро уснул прямо за столом на своих исписанных листах бумаги.

Жизнь потихонечку шла своим чередом, я ходил на работу, также почитывал макулатурку, попивал пиво и не только, и ко всему прочему строил, строил свой лабиринт, выдумывая различные витиеватые ходы, комнаты, закоулки, переулки, тупики. Я долго размышлял и старался представить себе Еву, Ника, как они выглядели, какова в реальности была жизнь этих персонажей и что с ними сталось в дальнейшем. Найденная рукопись поставила много вопросов, ответы на которые я, по всей видимости, должен был искать в своей голове.

Не знаю, сколько прошло с тех пор времени, как я прочел этот недописанный роман и принялся создавать на его основе свой, только вдруг случилось нечто, не поддающееся логическому объяснению, что-то из области мистики, хотя, вполне возможно, это было всего лишь простое совпадение. Дело в том, что, как обычно, почитывая на работе сданные в утиль журналы, я наткнулся на рассказ, который сразу же привлек мое внимание. Это был рассказ, слепленный из моей рукописи. Кто написал его? Тот, кто является подлинным автором моего экземпляра, или же кто-то другой? На этот и массу других вопросов мне мог ответить только тот, кто является автором этого рассказа. Но вдруг мою голову посетила мерзкая мыслишка: а что, если этот кто-то – один из моих клонов, проще выражаясь, такой же автор, как и я, и ко всему этому делу имеет отношение постольку поскольку, ему так же, как и мне, попала эта рукопись случайно, но немного раньше. Ведь и я практически был готов пойти с моей интерпретацией событий в редакцию какого-нибудь журнала или издательства. Но то, что было написано в этом рассказе, несколько не соответствовало моей версии увиденного наяву. Как бы там ни было, я твердо решил найти человека, написавшего этот опус.

Глава 9

Я зашел в подъезд и поднялся на пятый этаж. Какое-то смутное чувство вдруг охватило меня. Мне показалось, что я уже был здесь однажды: обшарпанные стены, нацарапанное ключом или каким-то иным острым предметом, неприличное слово, сожженная кнопка лифта, обтянутая черным дермантином дверь. Словно наваждение, некое дежавю, со мной случалось подобное и раньше, однако в этот раз все было намного реальней и отчетливей, хотя я точно знал, что в этом доме впервые. Прочь темные мысли, прочь чертовщину и мистификацию, обычный бред, вызванный неким мандражом, страхом перед неизвестностью. Кто и что ждет меня за этой дверью? Быть может, там преспокойно сидит матерый убийца и попивает водку? А я, пустая голова, никакой стратегии, тактики, позвоню в дверь, а когда откроют, скажу, что все знаю и сейчас направляюсь к прокурору, или лучше, куда вы дели тело, мерзкий душегуб, бред. Собачий бред. Я достал сигарету и закурил, и пока тлел табак в этой бумажной кишке и из легких моих сочился дым, миллионы самых черных, мерзких мыслей роились в моей голове, словно пчелы в улье. Скурив все до конца, я бросил слегка подгоревший фильтр на грязный кафельный пол и нажал на кнопку звонка, уже не разбирая никаких мыслей, превратившихся в огромное всепоглощающее пчелиное жужжание.

Дверь открыла немолодая миловидная женщина, закутанная, словно в броню, в зеленый махровый халат.

– Вам кого? – слегка подхриповатым голосом спросила она.

– Вы знаете, – начал я издалека, немного смутясь, – мне нужен автор рассказа, напечатанного в этом журнале.

Она взяла журнал. Тонкие изящные пальцы с неровно подстриженными ногтями бережно, даже любовно погладили бумагу, словно бы это была кошка или собака.

– На двадцать третьей странице, – прохрипело мое пересохшее горло.

Женщина повертела журнал в руках, затем отдала обратно, так и не открыв его, переведя свой взгляд на меня.

– С чего вы, собственно, взяли, что он живет здесь?

– Знаете ли, я был в редакции, там, не без труда, конечно, и кое-каких материальных затрат, мне удалось выяснить адрес, вот я собственно и…

– Пришел, – закончила она начатую мной фразу, так словно бы ждала меня всю жизнь, ну, или чуть поменьше, – зачем вам это?

– В каком смысле?

– Я спрашиваю, зачем вам сдался этот автор?

И тут меня словно что-то торкнуло по башке, ведь эта особа вполне могла оказаться убийцей, по крайней мере те записи, которыми я располагал, не впрямую, но косвенно говорили об этом. И вдруг перед глазами, очень отчетливо, встал образ той женщины из моего видения, хищный безумный взгляд, вздувшиеся вены на горле, обнаженная грудь, это была она, стоящая сейчас передо мной.

– Видите ли, мне он нужен, у меня к нему есть небольшое дело, – превозмогая сопротивление подкатившего к горлу кома, невнятно произнес я.

– Проходи, – спокойно, без всяких эмоций, сказала она, пропуская меня вперед. – Пить будешь?

– Не откажусь.

– Чай, кофе? Не снимай с ног.

– Лучше чай, ничего не понимаю в кофейном вкусе.

– Чая у меня нет, к сожалению.

– Да? Ну пусть будет кофе.

– Кофе тоже нет.

Я чувствовал себя ужасно неловко.

– Хорошо, – только и нашелся, что сказать.

– Чего же здесь хорошего? Ему говорят «ничего нет», а он – «хорошо».

Тут уж я совсем растерялся и, должно быть, даже покраснел слегка, и для того, чтобы хоть как-то сгладить конфуз, раскрыл рот и уже было собирался ляпнуть какую-нибудь чушь, но она перебила меня.

– Есть спиртное, ты как?

– Нормально, но если его мало, то я мог бы сбегать и купить.

Пытаясь исправить прежние оплошности, я вновь сел в лужу, точнее, туда посадила меня эта желчная особа.

– Ты что, алкоголик? – надменно спросила она и, не дожидаясь ответа, достала откуда-то из ящика бутылку красного сухого вина.

Через несколько минут на столе стояла тарелка с тонко порезанными ломтиками сыра и вареной колбасы, две кружки, бутылка емкостью 0,75 и загадочно распластавшееся какое-то сказочное животное, неведома зверушка в виде пепельницы.

– У меня все просто, не люблю всей этой мишуры, – она искоса взглянула на меня. – Да нет, моя фамилия не Шарикова, не боись. Ну, так я слушаю вас, молодой человек. Имя мне ваше знакомо, так что не утруждайте себя, мое вам, надеюсь, тоже. Хотя, что же это я, давайте выпьем за встречу, за ваше возвращение.

Да, подумал я, в этом поле дюжине психиатров было бы не тесно, женщина явно больна и, причем, на всю голову. Что это за возвращение, если мои глаза впервые видят эту особу. Тот бред, увиденный в результате умственного и глазного перенапряжения, не считается, да даже если и считается, то тогда я был мальчиком, который ни по каким критериям не был похож на меня в детстве. Хотя, опять же, пребывая в этом апокалиптическом трансе в юном теле отрока, собирающего макулатуру, со стороны себя мне видно не было, виделись лишь окружающие предметы, и одним из них, возможно, была эта полоумная, хотя с точностью до сотой сказать трудно. Однако я не стал в этот торжественный час нашей встречи озвучивать свои думы, возможно, побоялся припадка, который вполне может случиться с этой дамой, или просто из вежливости, а лишь чокнулся с ней кружками и, дабы она не подумала, что я – алкаш, слегка пригубил кислятины.

– Так вот, я, собственно, хотел бы повидать автора, у меня к нему дело, собственно.

– Дело, говоришь? Ну что же, это хорошо, – загадочно произнесла она, взяв бутылку и вновь принимаясь налить вина.

– Спасибо, у меня есть.

– Чего так, ты пей, не стесняйся, – она наполнила свою кружку практически до верха, затем слега отхлебнула, чтобы не расплескать, – не часто в наше время встречаются трезвенники, даже если у них язва.

– Я вовсе не трезвенник, просто… – и тут понял, любое сказанное мной слово в данной ситуации может быть применено против меня, поэтому просто взял кружку и выпил все залпом до дна.

– Ну вот, то-то, а то я ни я, и лошадь не моя. Так, значит, дело какого плана, позвольте полюбопытствовать? Дело… На издателя ты не похож, может в соавторы набиваешься?

Разговор явно не клеился, эта чванливая сука, казалось, на несколько ходов вперед просчитывала мои, да, честно говоря, я и сам не знал, какое у меня к этому долбанному автору дело, версию которого можно ей предложить. Быть может, спросить ее напрямик (ты, сука траханная, Ника мочканула, и тут она расколется и завоет горючими слезами, только не выдавай меня)? Стоп, кажется, эта стерва сказала, что знает мое имя, а я ее. Хорошо, предположим, что ее мне известно, но мое ей – откуда?

– Вы знаете, для меня все это выглядит слегка странным…

– Вот как, отчего же? – перебила она.

– От того, что я не знаю кто вы, вижу вас впервые и поэтому не могу знать вашего имени-отчества и совсем теряюсь в догадках, откуда вы знаете мое?

Она отхлебнула из кружки и закурила.

– Меня зовут Ева, – помрачнев, совершенно серьезно произнесла она, – чего вытаращился, словно бы привидение увидел? Да, я и есть та самая Ева, тебя что-то смущает?

Я не мог вымолвить ни слова, лишь тупо смотрел на нее. Картинка материализовалась, комикс ожил.

Чему же тут удивляться, подумал я, совершенно нечему, можно было бы и самому догадаться. В принципе, я и догадался, хотя, все же, по большому счету мне это казалось бредом, впрочем и сейчас кажется то же самое.

– Я, кстати, поэтому, собственно, мне бы с Ником переговорить, – пытаясь скрыть волнение, заскрипел, словно несмазанная телега, мой рот.

– Давай не будем ходить вокруг да около, ты пришел сюда узнать, кто кого убил, – она замолчала, теребя мочку уха, затушила сигарету и тут же закурила новую. – Все живы, Ник просто ушел, даже не попрощавшись, куда, мне, увы, неизвестно. Я долго ждала его, ночь сменял день, слеза – слезу, и когда песочные часы изжили весь свой запас снисходительной лести, слезы высохли, время и пространство соединились в одну точку и явился ты, для того, чтобы выполнить возложенную на Ника миссию. Вот поэтому тебя зовут Ник и любое другое имя есть лишь тень этого. А я Ева, та Ева, которую ты знаешь.

Голова шла кругом. Вполне понимая, что меня затягивают в какую-то дурацкую игру, я все-таки поддался соблазну и сделал шаг навстречу неизвестности, хотя этот шаг был уже не первый. Что мне стоило просто эту кипу заполненных чьим-то бредом бумаг отправить по назначению, на переработку? Нет, надо было прочесть, и уже тут я попал в эти коварные сети, в этот лабиринт, по которому и бреду, не осознавая, что построил его никто иной как я сам, хотя может и осознавая, кто его знает. Однако отступать некуда, я уже внутри.

– А кто тот Ник и что с ним?

– Кто? Да, в общем и целом, никто, один из многих, приехавших из какого-то небольшого городка, поступил в вуз на филолога, отучился и все.

– В каком смысле – все?

– В прямом. Из общаги поперли, на работу устроиться не мог или не хотел, выход один – вернуться домой, где, увы, никто не ждет. И тут подвернулась дура Ева, бедная, глупая овечка, приютила, обогрела… – она замолчала, на глаза навернулись слезы.

– И убила, – прошептали мои глаза.

Ева манерно, пальчиком смахнула слезинку и улыбнулась.

– Нет, он куда-то ушел. Вообще, надо сказать, частенько пропадал то на неделю, то на две, приходил и сразу принимался писать. Сам воняет как псина, небритый, голодный, так и засыпал за своей рукописью. Он долго у меня жил и, что странно, никогда не давал мне читать написанного.

– Почему?

– Не знаю. Но как-то раз я все же прочла одну из его вещей. Понятия не имею, что это было: то ли рассказ, то ли некое признание, а, может, еще что.

И Ева вкратце пересказала прочитанное.

«В неком захолустном городе Н, населением около пятидесяти тысяч человек и площадью, где даже у бродячих псов есть клички, жили два друга. Вместе учились, проводили свободное время, гуляли с девчонками, писали стихи, устроились на работу, и все, казалось, шло хорошо, но один из них – А, решил попытать счастья в большом городе, собрал вещи, попрощался с родными и уехал. Б – тем временем остался в этом городке и все так же продолжал жить, учился, гулял, работал, а на досуге пописывал и стихи, и рассказы. И вот однажды он решил написать большое произведение – роман, трудился два года непокладая рук и в конце концов написал. Дело сделано, роман написан, что же дальше? А дальше вот что – Б пишет своему приятелю, довольно удачно устроившемуся в большом городе, письмо с просьбой посодействовать в продвижении написанного им романа, но ответа не получает. И вот когда А приезжает навестить родных, два приятеля встречаются и договариваются о сделке. Хотя, конечно, сделкой назвать это сложно, скорее, услуга по дружбе.

Итак, они встретились и как водится, отметили это дело.

– Послушай, А, – сказал Б, – я тебе письмо написал, ты его получил?

– Получил, но, знаешь, вечно дела, не смог ответить, извини.

– Да ладно, не извиняйся, я тут роман нехилый настрочил, поможешь пристроить куда-нибудь, здесь у нас, сам знаешь, нет ничего, а там полно издательств, отнес бы куда-нибудь, авось, выгорит чего.

– Хорошо, я постараюсь, – сказал А и принялся рассказывать о своем житие-бытие в большом городе, красочно расписывая свои героические похождения, хвастаясь тем, что видел тех-то и тех-то знаменитостей, был там-то и там-то и все в этом духе.

Перед отъездом А, Б дал другу рукопись, они обнялись и попрощались.

– Ты напиши мне, как там что получится с романом, хорошо?

– Обязательно, – крикнул А, заскакивая в вагон поезда.

Всю дорогу А читал роман своего друга и, надо сказать, пришел от чтения в восторг.

Неделю спустя после приезда в большой город он выкроил свободное время, узнал адрес издательства и понес рукопись. Милая обворожительная девушка с маслеными глазами, улыбаясь свежестью влажных зубов, взяла роман и сказала, что с ним свяжутся, не задавая при этом никаких посторонних вопросов. Через месяц в съемной квартире, где проживал А, раздался телефонный звонок.

– Алло, – сказал он заспанным голосом.

– Простите, я могу поговорить с А?

– Да, это он и есть.

– Вас беспокоят из издательства. Вы не могли бы подъехать к нам? Это касается вашего романа.

А спешно собрался и отправился на встречу с редактором.

– Должен вам сказать, молодой человек, что роман слегка сырой, но он некоторым образом потряс меня. Написано легко, живо, кое-где есть недоработки, но это не беда, я думаю, он пойдет, – пробасил главный редактор, мужчина лет сорока пяти, аккуратно подстриженный, с густой черной бородой и умными хитрыми глазами. – Мы хотим подписать с вами контракт на пять лет. За это время вы обязуетесь написать еще три романа. Каждый из них, понятное дело, будет оплачиваться отдельно, плюс проценты. В общем-то, все это указано в контракте, ознакомьтесь, пожалуйста.

И он протянул А папку с бумагами. При виде суммы гонорара за роман ни о чем другом, кроме как о деньгах, А уже не думал, он безропотно подписал, не читая контракта.

Получив наличные на руки, А даже и не вспомнил о своем друге. Теперь он был богат и знаменит, о нем писали в газетах, говорили по телевизору, приглашали на всевозможные рауты, где собирались сливки общества: писатели, актеры, певцы и прочие высокопоставленные особы. Время шло, книга раскупалась, ее читали, о ней писали, но все проходит и, чтобы удержаться на плаву, одной книги не достаточно, нужно подтверждать свой светлый дар, да и сроки, указанные в контракте, поджимали А. Чуя грозящую гибель, он закрылся у себя в квартире и пил всю неделю с утра до вечера, затем еще неделю отлеживался, приходя в себя, и обдумывал дальнейшие действия. Он написал письмо своему старому другу.

«Привет, Б. Как там у вас дела? У меня все по-прежнему, работаю потихоньку. Насчет твоего дела. Я отнес твой роман в ряд издательств, но везде получил отказ. Не переживай, там сидят одни уроды, которые ничего не смыслят в настоящей литературе, им нужно только одно, чтобы это приносило деньги, конъюнктура, понимаешь ли. Побольше секса и садизма, трупов и стрельбы, нынче детективы ценятся, а вы, мой друг, с вашим произведением не попадаете в рыночную струю, ваш роман неинтересен, хотя, признаться, написан он хорошо и даже очень, но продаваться не будет, а для писателя и для издателя главное, чтобы их продукт был востребован, то есть продавался, а иначе мы просто разоримся, у нас не благотворительный фонд, увы. Напишите еще что-нибудь, и пусть это будет что-то, хотя бы отдаленно похожее на детектив. И еще необходимо, чтобы ваше произведение было жизнеутверждающее, а то люди уже устали от негативизма оценок. Так мне ответили в одном издательстве, в другом просто сказали „не наш профиль“, в третьем заявили, что не прошло. Но я не советую тебе расстраиваться, это клевое произведение, просто супер, признаться честно, читал взахлеб, не отчаивайся и попробуй написать еще один роман и тут уж они точно не отвертятся. Ну, вроде бы все. Да, вот что еще. Пожалуйста, ответь мне сразу, как только получишь это письмо».

Через неделю он получил ответ. Б писал, что не будет больше ничего писать и вообще, что он забил на всю эту сраную литературу и весь этот собачий бред, и сжег все, что им было написано. И если тебе вернули рукопись, то и ее сожги, – прочитал А и впал в еще большую депрессию. Он понял, что кроме как на себя, ему не на кого больше рассчитывать, и принялся писать роман.

– Однако, ты умеешь удивить, – сказал главный редактор, прочитав принесенную А рукопись, – я давно работаю в этом бизнесе, но, признаюсь честно, такое бывает редко, и в моей голове немножко не укладывается одно с другим.

А напряженно курил, глотая каждое слово, каждый звук этого человека.

– Я не знаю, кто это писал, но это просто превосходно, тебя ждет большое будущее.

А попытался открыть рот и что-то сказать, но возбужденный редактор восторженным голосом перебил его.

– Шучу, шучу, у тебя большой дар, это новое произведение совсем не похоже на предыдущее, оно гораздо интересней и по стилю, и по изложению, по всему. Теперь я вижу, что не зря поставил на тебя, это успех, и большой успех, гарантированный успех. Теперь мы попридавим хвост конкурентам.

Окрыленный успехами своего внезапно открывшегося писательского дара А принялся строчить роман за романом и вскоре стал знаменит и популярен, и популярность его была не дутой, а истиной, он заслужил ее своим трудом. Об А много писали в газетах и журналах, его переводили на иностранные языки, книги выходили большими тиражами и их раскупали моментально. И все были довольны, кроме журналисткой братии, которую недолюбливал молодой плодовитый автор. Он, после того как сам взялся за перо, больше не давал интервью, не снимался в журналах, не выступал на телевидении. Почему, – изумлялась общественность, – с чем это связанно, и кто он такой, и откуда?