Читать книгу "Житие грешника"

Ева, не в силах устоять на ногах, рухнула на стул, стоящий рядом, ее трясло, словно замерзающего в ночи странника. Она глотнула из стакана воды, а остатки вылила на лицо, чтобы хоть как-то прийти в чувство и не потерять сознание.

– Какой дочери? – еле смогла произнести она дрожащим голосом.

– Мертворожденной. Я знаю, что я не настоящий твой сын.

Сердце вновь закололо, да так яростно, что Еве стало больно дышать. Превозмогая боль, она спросила его:

– Эта стерва была здесь?

– Кто?

– Сумасшедшая, которая все это выдумала.

– Нет, мама, сюда никто не приходил и ты это знаешь, это мне сказала Лиза.

– Лиза?

Второй разряд, мозг начинает закипать, превращаясь в ртуть.

– Да, она мне рассказывала, как ты нежно разговаривала с ней, когда Лиза была у тебя в животе. Она тебя очень любит и просит за нас обоих, ты должна благословить этот брак.

– Откуда ты узнал обо всем этом, скажи мне?

Ева не могла понять, как ему стало известно о мертворожденной девочке и, самое главное, откуда он узнал, что она хотела назвать ее Лизой, тогда как об этом не знал никто, даже она сама, признаться, уже забыла.

– Я никогда не называла ее по имени при посторонних, так как боялась, что меня сочтут сумасшедшей.

– Я знаю, мама, знаю. Ты должна мне поверить, я ничего не выдумал и теперь ты это видишь сама, отпусти меня к ней.

Луна раскрыла свою смердящую пасть, готовясь насытиться своей жертвой.

– Ты хочешь умереть?

– Да нет же, как ты не поймешь, я хочу жить…

– Извини, я правда ничего не понимаю, давай поговорим об этом в другой раз.

Юноша повернулся, лицо, освещенное печатью смерти, было неподвижно и прекрасно.

– Это нужно решить сегодня, завтра будет поздно.

– Ты не просто хочешь умереть.

Она уже не различала черт его лица, лишь видела желтую мантию на его теле и мутный протуберанец вокруг головы.

– Я должна убить тебя, чтобы ты попал в рай.

– Да, – тихо сказал он, не отводя глаз.

– В рай.

– Это не совсем рай, хотя кто-то может назвать это место раем, а кто-то – наоборот – адом. Там живет тот, кто распоряжается судьбами попавших туда.

– Бог.

– Нет, он называет себя писателем, в кончике его пера – наши судьбы. Он очень печален и одинок, мне кажется, что это его ад и поэтому он пытается наполнить его добротой. Скорее не наполнить, а построить некий забор из положительных эмоций вокруг своей черной пустоты, которой он наполнен. Он осуществляет несбывшиеся мечты таких, как я.

– Значит, ты хочешь отправиться в ад?

– Мне не важно, как это называется, я знаю, что мне там хорошо, там у меня есть все, чтобы жить и радоваться жизни. Ты можешь считать меня сумасшедшим, но я не псих, и ты поймешь это, когда окажешься там, рядом со мной.

– Я не могу убить тебя, не могу…

– Это его требование, с этим нельзя ничего поделать, только так я буду счастлив.

Ева всем своим существом понимала, что ее сын болен, что этот бред – лишь продукт его воспаленного сознания, но ее жидкий бурлящий мозг с каждым мгновением размягчал упругий хребет неверия. Водоворот безумия все больше погружал ее в пучину отчаяния и безысходности.

Не понимая, что она делает, Ева налила воды в стакан, достала из аптечки упаковку снотворного, положила на стол и вышла из комнаты. Не дойдя до ванной, она потеряла сознание И РУХНУЛА НА ПОЛ, СЛОВНО ПОДСТРЕЛЕННЫЙ ЗВЕРЬ.

– Не знаю, сколько я пролежала в коридоре без сознания, но, когда пришла в себя, ясно поняла, что осталась совсем одна на этом свете. Оделась и пошла на улицу, даже не заглянув в комнату, не посмотрев, как умирает мой сын. Год, пока шло расследование, я сидела в тюрьме, затем меня оправдали. Вот, собственно, и все.

– А что было потом?

– Алкоголизм, Ник и вот появился ты.

Ее рассказ мне показался неким бредом, этакой театральной игрой, спектаклем, где сценаристом, режиссером и исполнителем главной роли является один человек, эта нездоровая женщина. Но если даже это было именно так, то нужно отдать ей должное, играла она превосходно. Не знаю почему, но в моем мозгу нарисовались два варианта этой проблемы.

Первый вариант.

Все было так, как она рассказала. В каждом рассказе, пусть даже он самый невероятный, есть доля правды, это так, но, сдается мне, в том, который мне удалось услышать, больше выдумки, нежели истинны. Допустим, я готов поверить, что она была проституткой, уверен, у нее неплохо получалось. Скорее всего, что и ребенок у нее был, возможно с патологией, но, по понятным причинам или же непонятным, он скончался, и именно эта смерть наложила черную печать безумия на мозг Евы. Ее душевный аппарат, для того, чтобы как-то справиться с утратой и горем, создал собственную мифологию, позволяющую найти логическую цепочку оправдания произошедшим событиям в жизни Евы. Некая защитная реакция со стороны мозга. Быть может, у нее съехала крыша как раз после смерти бабы Веры и она ударилась в выдумывание всякой чуши.

Весь этот бред с мертвой дочкой придумал никто иной, как сама Ева, я в этом больше чем уверен, и этот неведомый автор, творящий судьбы своих персонажей и помещающий их после долгих изнурительных мучений в райские пустоши, плод ее больного сознания. Она придумала все это и искренне отдалась вся, без остатка, на волю своих фантазий. Желая для сына иной участи, нежели та, которую придумал ему некий автор, она попросту отравила его в приступе параноидального бреда.

Да, психоаналитик еще тот, куда там Фрейду.

И вот проблема вторая.

А что, если вся эта чертовщина забралась в мой мозг и отложила там десятка два яиц, из которых потихоньку вылупляются безобразные монстры?

При этой мысли холодок пробежал по моей спине. Мне показалась, что эта женщина так глубоко залезла в мою голову и управляет всеми моими мыслями, плетет из них бусы, нанизывая каждую мысль, словно жемчужину на нитку. С этим романом я практически перестал различать явь и вымысел, не знаю где, не знаю как, но произошло что-то, что сломало эту тонкую грань реальности. Я понял, что заблудился в этом лабиринте и каждое действие на пути к выходу, будет ничем иным, как возведением еще одной комнаты. Снежная королева заморозила мое некогда горячее сердце, а спасать-то меня и некому, Герда оказалась банальной шлюхой и оставила меня, а может быть, ее вообще не было.

Днями и ночами я писал, писал о Еве, о себе, писал всякую чушь, моя жизнь превратилась в написание букв, а, б, в, г, д… Я. Кирпичик к кирпичику, буква к букве – небоскреб, готический замок, гробница. Надо было что-то делать, как-то выбираться из этого кошмара, безумие стучалось в мои ворота, оно уже не просило открыть дверь, оно ломало ее ломом, кувалдой, стенобитным орудием.

В конце концов, я решил объявить о своем уходе, но не знал, как бы это лучше сделать. И тут помог случай. Ева пришла утром часов в девять, я не спал всю ночь, как обычно, занимаясь писаниной. Она вошла в комнату, тихо присела в кресло и закурила.

– О чем ты пишешь? – щелкнув зажигалкой, спросила она.

– О тебе, обо мне, о жизни. Я хочу уйти от тебя, Ева, – повернувшись к ней лицом, наконец-то, вытащив из себя этот камень отчаяния.

– Ты не можешь.

Негодованию нет предела.

– Почему?

Хладнокровное спокойствие.

Ситуация, напоминающая нож и масло. Масло, не имея иной возможности сопротивляться, липнет на тело ножа, чувствуя и осознавая свою безысходность, пытаясь хоть как-то противостоять агрессору. Все методы и способы дозволены.

– Потому что я тебя придумала, ты моя кукла, оп, хоп, направо, налево.

Параноидальные пасы руками и нервное подергивание пальцами.

– Ты неволен в своих решениях, ты безлик, ты не можешь уйти, можешь только умереть. Ник может только умереть, – словно в бреду плевалась она словами, выпучив бешенные глаза.

– Так же, как и твой сын?

Жилы проступили на шее и лбу, глаза налились кровью, она готова разорвать меня в клочья. В данной ситуации я подумал, что и вправду Ник может умереть, и, скорее всего, уже умер.

– Ты больна, Ева. Я реален, понимаешь, ты не мой хренов автор, повелитель судеб. У тебя не получится отравить меня таблетками. Или, может быть, ты хочешь зарубить меня и сплавить в унитаз? Но зачем же в унитаз, чего это зазря мясу пропадать, чего-то себе на еду можно оставить, а все прочее – на базар. Не забудь написать табличку – «ЭТУ СВИНЬЮ Я ЛЮБИЛА», брать будут лучше, наш народ падок до чужого горя, словно мухи на говно слетятся.

– Нет, мой родной, никакой свинины, я убью тебя иначе.

– Забавно. И как же, в жабу, что ли, превратишь и надуешь через соломинку, так, чтобы разорвало в клочья? И вообще, если Ник должен умереть, то я-то здесь при чем, пусть себе умирает.

– Ты и есть Ник.

– Батюшки, свят-свят, чур меня, чур. Это как же так?

– Ты думаешь, что ты реальность, но я тебе вот что скажу. Ты – реальность моей фантазии. Отгадай, почему из миллиона печатных изданий ты выбрал одно и прочел именно мой рассказ, разыскал адрес и вошел именно в эту квартиру? Но вошел ты в нее уже как Ник, твоя прежняя история жизни стерлась, была мной уничтожена и началась новая. Переступив порог этой квартиры, ты стал Ником, героем моего романа, и он еще не дописан, а дописать его могу только я, и мне выбирать его концовку.

– Я устал от всего этого бреда. Ты давай лечись, а то запустишь – еще хуже будет, хотя куда уж хуже. Ты говоришь – роман, но роман-то не твой и не тобой писанный, а именно тем, кого ты, возможно, и вправду убила. Сдается мне, ты помешана на египетской теологии, прям Изида наша. Один умер, на его место пришел другой и стал первым, ух, как все запущенно. Рукопись Ника у меня, вот в чем дело, пионеры принесли.

– Это я отдала им, – пересохшими от опустошающего зноя губами пробормотала печальная Ева.

– Пионеры еще впереди. Вот этот роман, я его дописал. Кстати, там есть эта сцена, не знаю, как так получилось, я по поводу чудес не силен, в общем, можешь прочесть и сдать пионерам, только оденься перед тем, как выйдешь к ним. А я, можешь считать, что умер, возвращение в небытие, в мир иллюзорной реальности. Так что я спрыгиваю с этих страниц, ухожу сквозь эту дверь в мир иной. Слушай, мне начинает казаться, что на самом деле ты все это выдумала сама, некий такой литературный бред, игра какая-то дикая. И не было вовсе никого, ни пионеров, ни Ника, ни ребенка, ни Евы. Бред больной тупой фантазерши, начитавшейся всякой ахинеи. И я как мудак на все это попался. Ладно, ничего не говори, давай помолчим, посидим на дорожку.

И в эту, пугающую тишиной, минуту вспорхнули, продырявив черными тушками пространство, перепуганные вороны, неся в своих свинцовых клювах брызги растрескавшегося благополучия, впившиеся сотней иголок хриплости дверного звонка в уши обитателей пустоты.

Глаза Евы по-крысиному опасливо зыркнули в свете неподкупного удивления юношеских глаз.

– Еще один Ник. Ваш роман, милая барышня, превращается в комедию. Сиди, я открою. Сколько еще на свете идиотов?

Открыв дверь, юноша увидел миловидное, полное отчаяния, скорбное выражение лица, трансформирующееся в удивление.

– Брови вразлет, ушки прижаты, голову поверните. Ага, нос с небольшой горбинкой. Вы, должно быть, Ник. Пожалуйте, вы вовремя, а то, понимаете ли, в этом доме не могут обойтись без Ника. Его должны убить, а я как раз собирался уходить, так что вы кстати. А если серьезно, я так долго представлял себе тебя, так долго был тобой, что совсем подрастерял себя. Типа того актера, переигравшего тысячу ролей, а однажды проснувшегося и напрочь забывшего, кто он есть на самом деле, Гамлет или Смердяков, а быть может даже сам Иисус Христос. У меня попроще будет, но это, признаюсь тебе, мало утешает. Пойду искать себя, а тебе желаю не потеряться в этом безумном лабиринте человеческого одиночества.

Глава 11

Ник открыл глаза и сладко потянулся. Хрустнули, пробуждаясь, заспанные косточки. Юноша почувствовал во всем теле тяжесть и ломоту, он сидел на деревянной скамейке пенсионного возраста, которая по складу своего характера и богатого жизненного опыта, недолюбливала любое проявление доверия к ней. Скамейка была, такая же невзрачная, потрепанная, как и тот забытый богом полустанок, на котором, по все видимости, она прожила всю свою сознательную жизнь. Ник потихоньку стал приходить в себя, стараясь понять, где он и как сюда попал. Вокруг стояла, странная, непонятная, пугающая тишина. Не было слышно звона рельсов, возбуждающихся от топота железных колес, не пели птицы, не шумел лес, даже жужжащих мух, и тех не было. Вдруг Ник увидел, как навстречу к нему, по пирону приближается хромая собака. Она остановилась напротив юноши и посмотрела на него очень печальным, глубоко осмысленным, человеческим взглядом, и в этом взгляде читалась, какая-то скорбящая жалость. Кобель, слегка запрокинув голову, провыл пару нот из собачьих, траурных песен, и не допев до конца даже первого куплета, захромал дальше. Довольно странная собака, подумал Ник, однако в этой странности есть свои плюсы. Плюсы в том, что если есть собака, пусть немного странная, значит, где-то по близости, должны быть люди. Этот пес не походит ни на волка, ни на дикого австралийского динго, вполне обычный представитель породы двортерьеров, облезлый, флегматичный и вечно голодный. Ник встал, закурил сигарету, взглядом провожая хромую собаку, прошелся по перрону, посмотрел в одну сторону, затем в другую. Параллельные линии рельс, нарушая все законы эвклидовой геометрии, сходились друг с другом по обе стороны горизонта. Ни поезда, ни гудка, ни дрезины, ни людей, ни животных, даже собака и та куда-то запропастилась.

– Здорово, мил человек – прозвучало из-за спины.

Ник повернулся на голос, перед ним стоял, невысокого роста человек лет пятидесяти, слегка подлысоват. Одет он был в форму дорожного рабочего, оранжевый жилет, рабочие штаны и куртка, на ногах кирзовые ботинки с небрежно завязанными шнурками. Мужичок, как-то странно улыбался, поджав губы и выпятив подбородок, однако прищуренные глаза его совсем не проявляли никакой радости, а напротив были внимательны и осторожны, детально изучая, попавшийся им в поле видимости, объект.

– И как это угораздило тебя забрести к нам, в экую глухомань?

Ник попытался напрячь свою память и вспомнить хотя бы что-то, что привело его сюда. Голова была пуста, словно бы от туда все выкачали неким шлангом, лишь шум морских волн, доносившийся из приложенной к уху раковины.

– Не знаю, не помню, а когда поезд?

– Поезд, долго тебе его ждать придется.

– А сколько?

– Да почитай не меньше вечности, бедолага.

– Ну сегодня будет или нет?

– Это вряд ли, скорее всего ни сегодня, ни завтра, боюсь, что для тебя уже никогда не придет.

– Вот так номер. А до ближайшего населенного пункта далеко?

– Чего далекого, вот он позади тебя.

– А транспорт какой-нибудь ходит?

– На кой тебе транспорт то, тут рукой подать.

– Куда подать?

– Куда тебе надо туда и подать.

– В том то и дело, что мне домой надо.

– Ну вот, до дома тут пять шагов.

– До какого дома?

– Как до какого, до любого.

– А мне нужен мой, мой дом мне нужен. Мне не нужен любой.

– Чего кричать, я не глухой и до твоего рукой подать, да вон он на горке возле речки.

– Стой мужик, я чего-то в толк не возьму, ты заработался, или болен серьезно, я имею ввиду психически ты в порядке? Какой на хрен мой, какой на хрен на горке, где я вообще, что черт возьми происходит?

– Ты бы дурачина не орал почем зря и не кочевряжился, а то, в общем сам увидишь, и поосторожнее со словами, следи, что говоришь, и бес толку не чертыхайся.

– Ясно, а люди здесь кроме тебя есть?

– Люди говоришь, ну можно и так сказать, хотя это не совсем правильно.

– Ладно старик, оставь меня, я поезд подожду.

– Что ж дело хозяйское, авось и повезет, как говорится чем …, ну да ладно. В общем долго тебе ждать придется.

– Ничего подожду.

– Ну, ну.

И старик удалился восвояси, будто и не было его вовсе. На душе у Ника было так же пустынно, как и вокруг него. Он молча сидел и рассматривал рельсы, пытаясь восстановить в своей памяти картину нескольких последних часов. Но словно густой туман накрыл его сознание, и нельзя было разглядеть в нем даже собственного носа.

Много ли, мало прошло времени с тех пор, как ушел старик, Ник никак не мог определить, казалось, что старик только что был здесь, и в тот же момент какое-то шестое чувство говорило о том, что промчалась целая вечность. И вдруг эти два ощущения, словно два водяных потока слились воедино, образовав небольшое болото стоячей воды в котором отражалась бездна, не имеющая понятия о пространстве и времени.

– Что же, черт побери, здесь происходит и где я?

Осознав всю бессмысленность дальнейшего ожидания, Ник направился в сторону селения, на поиски живых существ.

Деревушка была не большая, домов на десять, но дома эти стояли как-то обособленно друг от друга, не так как в обычных деревнях в ряд, забор к забору, эти же домишки заборов не имели, но вокруг каждого был довольно большой пустырь, поросший буйной растительностью. И вообще создавалось такое впечатление, что здесь не то что никто не ездит, так как не было ни одной накатанной колеи, но и вообще не ходит, тропинки тоже отсутствовали. Ник пробрался сквозь густую, приторно пахнущую растительность и подошел к первому попавшемуся дому, постучал в дверь. Не дождавшись ответа, он решил войти внутрь. Чуть приоткрыв дверь, Ник спросил: «есть кто живой?»

– Давно ничего подобного не слышал – раздался противный скрипучий голос.

– Простите, я здесь случайно, мне бы хотелось узнать, как можно до ближайшего города добраться? – обратился Ник к голосу.

– Что ж входите, правда у нас это не принято, визиты к гостям, но вы должно быть новенький – из густого мрака навстречу Нику вышел сгорбленный, тщедушный старичок с противной козлячей бородкой и нелепым пенсне на носу.

Он взял Ника за локоть и провел в глубь комнаты.

– Здесь так не принято, но уж коли вы пришли, я покажу вам свою коллекцию женских грудей. Всю свою сознательную жизнь я положил на их изучение, на алтарь их сосочков так сказать. Вот смотрите тут у меня разные экземпляры девственных грудок, вот это еще только начинающие формироваться. Пройдемте дальше, а вот это уже вполне зрелые, но еще не рожавших девушек, заметьте девушек, целомудренных, а вот этот стенд, очень интересный, груди беременных, видите они кажутся слегка опухшим, так оно и есть, грудь беременной женщины набухает, соски увеличиваются и слегка темнеют, смотрите, смотрите, видите, а вот тут уж просто чудо, моя гордость, груди кормящих мам, это просто шарман, само великолепие, не правда ли? Ну а там дальше груди рожавших, слегка обвислые, ну и далее сморщенные и висящие словно уши спаниеля, груди старух. Я серьезно занимаюсь этим, у меня много фотографий деформированных грудей каменных Венер палеолита, для тех людей это было символом плодородия, они поклонялись грудям, как божеству, да что там говорить это и было божество. Женская грудь – вот божество во всем его великолепии. Что вы молодой человек, женская грудь это совершенно сказочное, умопомрачительное, загадочное и завораживающее создание.

Нику стало не по себе от вида этих мясных деликатесов различной формы и конфигурации, с большими и малыми сосками, торчащими и словно впечатанными в округлую плоть, все это напоминало некий тематический музей со стендами, картинами, скульптурами, пояснительными табличками.

– Впечатляет – совершенно потеряно пробормотал Ник.

– Что вы, не просто впечатляет, а завораживает, это же одно из величайших творений, великая загадка природы до конца так и не изученная. Всем кажется, ну грудь, грудь, чего в ней интересного, подумаешь молоко дает и все. Нет, молодой человек, не все. Помимо молока и внутреннего обустройства, женская грудь оказывает вполне реальное магическое воздействие на человека творящего, на человека искусства. На протяжении всех времен человечество, заворожено обращало свои взоры на этот прелестный женский орган, и тянуло к нему свои дрожащие от возбуждения руки. Посмотрите сколько художников, писателей, поэтов воспевали в своих бессмертных произведениях женские груди. А вы, вот вы, скажите мне, разве не рисовали в отрочестве, украдкой их, тщательно вырисовывая сосочки и разве не возбуждались от этого? Видите, даже в невинном детском рисунке на котором изображена даже одна женская грудка, пусть не правильной формы, пусть уродливая, но все равно присутствует нечто демоническое притягательное, заставляющее трепетать и душу, и тело.

– Я собственно к вам вот по какому делу – перебил его Ник – подскажите, как до ближайшего города добраться?

Восторженный, импульсивный старичок, который прыгал вокруг своих экспонатов, словно молодой козлик, вдруг как-то резко напрягся, прищурился и даже словно бы изменился внешне, вновь приобретя вид старой развалины.

– Это вам в тот дом, что за деревней на холме, там все объяснят, а я извиняйте времени нет, так что ступайте, ступайте.

Он вновь взял гостя за локоть и элегантно выставил за дверь.

«Какой то бред собачий» – думал Ник, приминая ногами траву: «заходить в другие дома, судя по обстановке, смысла нет, должно быть там такие же сумасшедшие проживают, а то и хуже».

Он направился прямиком к домику на холме.

Свежий запах сочных трав щекотал нос, ласковый ветерок трепал его волосы и гладил лицо. Ник шел, приминая ногами кричащую буйством красок и сложной изысканностью ароматов, растительность, под мерное, однотонное стрекотание кузнечиков. Однако все это благолепие никак не трогало душу юноши, его голова кишила разными черными, тревожными мыслями.

Добравшись до избушки на холме, и поднявшись по ступенькам на ветхое деревянное крылечко, Ник хотел постучать, но совершенно неожиданно дверь распахнулась настежь.

– Входи не бойся – раздался из глубины помещения чей-то голос.

Ник осторожно переступил порог и оказался в довольно маленькой, но уютной комнатке, там стоял письменный стол, на нем зеленая лампа и груда исписанных бумаг, за столом сидел человек вполне обычной внешности и курил.

– Проходи, присаживайся – он выпустил тонкую струйку ароматного дыма – кури, если хочешь, вот сигареты.

– Спасибо у меня есть, я бы хотел вас спросить … – робко пробормотал Ник.

– Я знаю о чем, но не спеши, у тебя еще будет время для вопросов.

Мужчина встал и направился в глубь комнаты.

– Поставлю чайник, ты как, чайку с дороги не желаешь?

– Спасибо, я бы не отказался от чего-нибудь по крепче, а то голова идет кругом, уж больно много всего за один день.

Мужчина не отзывался, казалось он куда-то пропал, а может его и вовсе не было. После всего пережитого Ник был готов поверить всему, он даже грешным делом подумал, что малость рехнулся и все это ему только чудится или снится. Ник огляделся вокруг, ничего экстраординарного, обычная деревенская изба, толстые серые бревна посаженные на паклю, низкий закопченный потолок, грязный замасленный пол, словно в школьном спортзале, довольно скромная, аскетичная обстановка комнаты навевала по истине дьявольскую тоску.

Вдруг как-то неожиданно вновь появился этот странный человек, в одной руке он держал две кружки, в другой чайник.

– Ты не рехнулся и не спишь – спокойно сказал он, поставив стаканы и чайник на стол – с тобой не может случиться ни то, ни другое, так как тебя нет.

– Что это значит? – испуганно и в тот же момент удивленно спросил Ник.

– То и значит, но стоит ли забивать этим голову?

Он разлил по кружкам, противного желтого цвета жидкость, один стакан взял сам, другой протянул юноше.

– Давай лучше выпьем за встречу.

Это прозвучало так, словно они были знакомы уже не один год, просто долго не виделись и вот наконец-то судьба их вновь свела вместе.

Ник взял стакан, заглянул в него, как в бездонный колодец и ему показалось, что он увидел там звезды.

– Что это?

– То, что ты просил – сказал странный человек и протянул стакан для того, что бы чокнуться.

– Простите, но я ничего не понимаю. Я не знаю где я, кто вы, что это за пойло, которым вы меня пытаетесь напоить, эти странные загадочные фразы о том, что меня нет, о том, что я не рехнулся и не сплю, я не понимаю. Вы говорите так, как будто знаете меня что ли, или..? Что происходит, скажите мне, или лучше скажите, как я могу попасть в какой-нибудь город, транспорт здесь есть, машина, лошадь, паровоз, дрезина, что-нибудь на чем можно бы было уехать отсюда?

– Не кипятись, сейчас все объясню.

Он отхлебнул из стакана жидкости, достал сигарету и закурил.

– Тебе некуда ехать, потому что у тебя нет ни дома, ни семьи, ни жены, ни возлюбленной, никого, больше того тебя нет, потому что ты всего лишь плод моей фантазии.

– Мои мозги встали раком.

Ник залпом выпил все содержимое стакана.

– А, А, А, какое говно – выдохнул он пахучие пары хмельного напитка – я уже это слышал, у вас чего эпидемия началась?

– Нет, не эпидемия, я и есть тот писатель, о котором ты слышал и который придумал все это.

– Очень смешно и очень забавно, мне кажется вы не писатель, а больной псих, как и тот коллекционер грудей, живущий тут недалеко.

– Очень может быть, что я больной псих. Как ты думаешь, чьи мысли ты сейчас озвучиваешь?

– Честно?

– Честно.

– Так вот я устал от этого дерьма, все мне пытаются навязать свою игру, поиграй с нами дурочек и увидишь как это интересно, и увидишь, что из этого выйдет. А я не хочу играть в эти игры, ни с вами, ни с кем бы то ни было еще, я хочу домой, я просто устал от всего этого бреда.

– Для того ты и здесь, я избавлю тебя от него, конечно, я мог бы засунуть тебя обратно в прием макулатуры, мог бы сделать начальником и дать тебе сто подчиненных, но что это изменит? Ведь ты был уже, Ником, Евой, насильниками в морге и еще много кем, что с того, твой дом везде и нигде, твой дом в моих мозгах. И хочешь ты играть в эту игру или нет, тебе придется, так как твой бесконечный лабиринт, по которому ты блуждаешь, это мой лабиринт и мои блуждания.

– Я все равно ничего не понимаю.

– Одиночество друг мой, с ним нужно как-то бороться. Некоторые, что бы избавиться от него уходят с головой в работу, иные в пьянство, в наркотики, в секты, да мало ли куда, необходимо изменить эту гнетущую действительность, каждый выдумывает себе свою реальность. Вот скажем, он или она ценный незаменимый сотрудник на своем рабочем месте и жизнь их это работа, квалифицированная оплата труда, соответствующий отдых, сексуальная распущенность, хотя сейчас это называют раскрепощенность, или как-то еще, не суть важно, пренебрежение к другим, которые стоят ниже тебя по рангу, снобизм, некая звездность, вот чего я добился, вот что я могу, а ты никто, неудачник. Они выбрали для себя эту реальность, и им в ней комфортно живется, со всеми проблемами, со своими недостатками, но эти проблемы и недостатки часть их бытия, и они не в силах поменять всего этого, потому что это их мир, что бы все это изменить, они должны просто-напросто умереть. Когда рушится их мир, они находят в себе силы построить новый, подобный первому, по тем же принципам, по тому же подобию, ибо только там они могут чувствовать себя в своей тарелке. Алкоголик, наркоман живет своей реальностью, ему приятнее находиться там, где мир выглядит загадочным, интересным, а не обыденным и постным. Что же до писателя, то он уходит в свой мир и наполняет его персонажами, такими как ты или Ева, сумасшедший коллекционер и т. д.

– А почему бы тебе, как писателью не создать идеальный мир, где нет всего этого блядства, этих унижений, этой черноты, зачем тебе нужны наши страдания? Может быть, могло бы быть на много лучше если бы было все хорошо, никто, никого не насиловал, не убивал?

– Возможно, но где гарантия, что и я не озвучиваю чьи-то мысли, что и я ни чья-то игрушка? С другой стороны, тот опыт, который я приобрел за годы своей жизни, так или иначе отображается на том, что я пишу.

– То есть, сейчас мне кажется, ты начинаешь противоречить себе, если то – что ты пишешь опыт твоей жизни, а писательство и то что ты пишешь эта созданная тобой реальность в которой тебе комфортно, так стоит ли создавать клон, который как две капли похож на твою жизнь. Не понимаю. Наркоман убегает от того, что творится вокруг него, от унылой серости, в разноцветность приходов, а ты от серости, быта и прочего дерьма, бежишь туда же в это же самое место, ты переносишь его из реальности на бумагу, в виртуальность, в чем смысл твоей писанины. Постой не отвечай, кажется я понимаю. Каждый порабощенный пытается стать поработителем, они, все эти мнящие себя великими мира сего, считают тебя говном и более того в их реальности, ты понимаешь, что и есть то самое говно, а с их реальностью тебе так или иначе приходится мириться, потому что ты в ней живешь. И из всего богатства выбора, ты предпочел успокоить свое больное себялюбие именно так. Стать богом, который управляет судьбами людей, возвеличиться над ними, сделать их мерзавцами, проститутками, наркоманами, такими, прости Господи, тварями, что ужас берет и показать всем якобы язвы общества. Да ведь ты и есть та самая язва, с психологией раба, ведь и ты не любишь своих персонажей и более того презираешь их и всячески издеваешься над ними. Обычный неудачник. Даже больше, не знаю даже как обозначить, скажи мне, если мои слова, это твои мысли, то, что заставляет тебя плевать себе в лицо?

Сигарета в его руке истлела, он закурил новую. Времени не было. Писатель молча смотрел на Ника или, попросту, в зеркало. Истлела еще одна сигарета, прежде чем он вновь заговорил.

– Честно говоря, и я бы хотел задать этот вопрос своему писателю. Тебе повезло, ты встретился со своим, а я еще нет. Я не знаю, почему придуманный мной мир – это мир страданий и боли. Быть может, именно так я хочу разобраться, что творится у меня внутри, найти решение проблемы, выход из этого лабиринта, спасение души. Некая терапия, что ли, найти с вашей помощью все загноившиеся места, выдавить скопившийся во мне гной. Не знаю. И еще. Писатель строит не один мир, а множество самых интригующих, захватывающих, порой устрашающих, отпугивающих своей жестокостью и цинизмом. Но, согласись, в любой из моделей построения мира таких вещей больше чем достаточно, так как они и есть природа человека. И еще не забывай, что за каждой болью, за каждой неудачей, за всем, что творится в придуманном мире, стоит тот, кто его придумал, и если ты испытываешь только свою боль, то я переживаю их все. И не суди меня строго, тебя бы могло и не быть.

– Теперь скажи: я тебя породил, я тебя и убью. Слушай, а какой превосходный шаг реализации своих звериных инстинктов: тебе не надо находить, отмывать, отъедать, отпаивать реальную бомжиху. Она воняет, болеет, и все прочее. Куда проще, сидя дома, смоделировать эту ситуацию и убить ее…