Читать книгу "Житие грешника"

Как гром среди ясного неба разразился скандал. Один дотошливый журналист раскопал причину тайны загадочного автора и выплеснул на страницы газет всю неприглядную правду. До суда дело не дошло, так как чему там доходить, у Б на этот момент ничего не было, подтверждающего его авторство – ни произведений, ни имени, ни денег. Все, что у него было, это ненависть к своему бывшему другу и неизлечимая болезнь – алкоголизм, которой он страдал уже несколько долгих лет. Б за приличную сумму денег, на которую он приобрел ящик водки, рассказал журналисту о коварстве своего друга, а после того как ящик сдулся, повесился. Раздутый прессой скандал приобрел направленность травли А. Именитого писателя обвинили в плагиате и смерти своего бывшего друга, якобы тот писал за него все эти романы, а А лишь пользовался результатами его труда. А закрылся дома, впал в глубочайшую депрессию и принялся пить с утра до вечера, сутками и литрами, все это очень скверно отразилось на его душевном здоровье. Ему вдруг начало казаться, что именно так все и было на самом деле, что он всего лишь жалкий плагиатор, не написавший за свою жизнь ни строчки. На почве пьянства и всех этих переживаний у него началась шизофрения и вскоре он попал в сумасшедший дом, где и написал свой последний роман, благодаря которому восстановил свое по праву заслуженное имя великого писателя, но, увы, посмертно».

«Странно, – подумал я, – а, может быть, концы всего этого дела, моего дела, моей рукописи зарыты куда как глубже, чем мне кажется?» – и сразу же выбросил из головы эту вздорную мысль, так как идти у нее на поводу можно было долго, и куда бы она меня завела, известно только одному богу.

– Интересно, как вы думаете, это был роман?

– Друг мой, ты вполне можешь тыкать мне, не обижусь, честное слово. А по поводу этого, то я тебе уже сообщила, что не знаю, что это было, может, роман, а может – правда жизни. Ник не посвящал в свои дела, мы лишь трахались, да болтали о высоких материях, о роли культуры в жизни народов, какая глупая фраза, в общем, о всякой чешуе, болтали, молчали и трахались, вечерами я ему рассказывала о своей жизни, а он все спрашивал и что-то записывал. Ну да ладно, уже поздно. Если хочешь, можешь остаться, можешь уйти, как тебе будет угодно, а я, с твоего позволения, пойду спать.

Я зашел в ее дом на несколько минут, а остался на несколько лет. Именно это время мне понадобилось, чтобы дописать роман. Невозможно поверить, но я настолько погрузился в эту работу, что в один прекрасный день превратился в Ника. Его глаза, какие-то обреченные, серо-зеленые, словно стоячая вода, подернувшаяся тиной, грустный, немного презрительный, насмешливый взгляд, вздыбленная челка, слегка сутулый нос, размашистые брови, длинная худая фигура, пристально вглядывались в меня из старого запыленного зеркала. И почему я решил, что именно так должен выглядеть тот, кем я стал, не знаю.

Это время не было лучшими днями моей жизни, но словно сладостная пуля прошло оно сквозь меня навылет, оставив на сердце зияющую рану.

Поначалу отношения с Евой были предельно натянутые, словно бы она злилась на меня за что-то, чего я понять никак не мог, или же не хотел. Около месяца она дулась, но в то же время делала все, чтобы я остался. Мне некуда было идти, так как комнату, которую я снимал у злобной карги, должно быть, уже занял кто-то другой, да и, признаться честно, я вовсе не собирался потерять ту единственную нить, которая связывала меня с Ником. Возможно, то время, когда Ева зубоскалила и огрызалась, было ничем иным, как стратегической уловкой, неким тактическим ходом со стороны этой достаточно неглупой женщины. Она вела разведку боем, но после месяца этих боевых действий мне показалось, что девушка-воин уволилась в запас. В нашем совместном проживалище зацвели хризантемы, заблагоухали розы и на голых, серых ветках взаимной неприязни вдруг начали набухать почки дружественных отношений, а из них проклевываться листочки светлого сексуального чувства. Однако же назвать это любовью я бы вряд ли осмелился, по крайней мере с ее стороны. Что касается меня, то, признаюсь честно, нутро мое клокотало при виде ее обнаженного тела. Во мне проснулась бешеная сексуальная энергия, я готов был любить ее по десять раз на дню, а то и больше. Но все не так просто. Должно быть, она не любила секс или же не любила заниматься этим со мной. Хотя первое время эта ненасытная волчица буквально пожирала меня, выпивая все соки. Я физически не мог отказаться, она набрасывалась и насиловала меня, то ласково, то грубо, но всегда – до изнеможения. Однако, видимо, непостоянство являлось одной из главных черт ее характера, или же это был некий тактический ход, не знаю. И вот, когда я уже стал привыкать к подобному марафону, она вдруг резко потеряла интерес к этому веселому занятию, то отнекиваясь, уповая на усталость, то ссылаясь на больную голову, и прочие, прочие причины. Совместное житье вскоре начало приобретать унылый вид дырявой шлюпки. Мы трахались все меньше и меньше, во время занятий сексом она кряхтела и зевала, выказывая недовольство. Я все время оправдывался и извинялся, то за то, что прижал ей волосы, то за то, что больно надавил ей на грудь, то еще за что-нибудь подобное. После совокупления она заваливалась на бок, повернувшись ко мне задом, к стене передом, и тут же засыпала. Как-то раз, после совокупления, когда мы, расслабленные, в блаженной истоме, созерцали замысловатые узоры на потолке, нанесенные туда водой по вине нерадивых соседей, я спросил ее:

– Ты рожала?

Несколько минут она молчала, а потом тихо, как-то нехотя ответила: «да».

– И где твой ребенок? – спросил я с такой интонацией, словно собирался услышать, типа, у бабушки, или в санатории, или еще где, не важно.

– Я убила его, – холодно произнесла она. – И давай закроем эту тему.

Я повернул голову и увидел, как по ее щекам текут слезы и в них словно золотом блестят и переливаются нечеловеческие страдания. Она встала, утерла лицо ладонью и направилась в ванну. Зажурчала вода, щелкнул шпингалет. Мерно тикал будильник, каждая секунда словно удары молота разрывали мой мозг, пять минут мне показались вечностью, проведенной в аду.

– Ева, открой, – постучал я в дверь.

Шпингалет щелкнул, дверь приоткрылась, шум воды резанул по ушам.

Моя любимая женщина сидела на краю ванной, курила и беззвучно плакала.

– Все хорошо, иди, я сейчас приду, умоюсь только, – сдерживая в груди рыдания, монотонно произнесла она.

Достав с антресоли бутылку портвейна, я попивал, сидя на кухне, ожидая Еву, внимательно изучая, висящую на стене, пожелтевшую от времени глянцевую картинку, с изображением «Сикстинской мадонны» Рафаэля Санти. По всей видимости, когда-то это был календарь, у которого отрезали нижнюю часть с цифрами, оставив лишь всемирно известное изображение мадонны с младенцем.

Вошла Ева, бледное лицо ее со слегка припухшими от слез глазами, напоминало безжизненную восковую маску. Она заметила, мой пристальный взгляд и хриплым голосом произнесла:

– Это «Сикстинская мадонна».

– Да – кивнул я головой – вершина высокого возрождения. Ты знаешь, кто эта женщина?

– Какая женщина? – не поняла вопроса Ева.

– С которой Рафаэль писал этот образ, эту мадонну?

– Нет – покачала головой Ева.

– Там совершенно не простая история. Рафаэль любил эту женщину, души в ней не чаял. Ее звали Маргарита и была она дочерью хлебопека. Девушке было 17 лет, когда ее встретил Рафаэль. Увидев ее, он воскликнул – «Я нашел свою Психею». Художник купил ее у хлебопека за 3000 золотых монет. Просто купил и увез в Рим. Он любил ее, потому исполнял любую ее прихоть. Провинциальная девочка вдруг, в один момент стала королевой, повсюду была роскошь и богатство. Великосветские уважаемые сеньоры, изысканная еда, вино, наряды, вся эта богемная жизнь очень быстро поглотила еще совершенно не окрепшую душу. Форнарина, так называл ее Рафаэль, стала одной из самых известных куртизанок Рима. Художник на все это закрывал глаза. Рафаэль умер в 37 лет, ученики обвинили Форнарину в его смерти. Он оставил ей довольно приличное состояние, которого бы хватило на безбедную праведную жизнь. Но Форнарина ничего не хотела менять, она так и осталась куртизанкой.

Я замолчал и перевел взгляд на Еву.

– А как умерла она? – Ева была напряжена, во взгляде читался неподдельный интерес.

– Не знаю – пожал я плечами – точных сведений нет. Но я где-то читал, будто ее убили. Один из учеников Рафаэля, якобы зарезал ее. Но это не точно. Те истории, которые долго живут, обрастают толстым слоем сказочного жира.

Ева долго молчала, с невыносимой тоской, смотря на изображение мадонны с младенцем, словно бы вспоминая, что-то дорогое, давно утерянное.

– Что ты хочешь узнать? – холодно спросила она, присев на табурет, закуривая новую сигарету.

– Не знаю.

Она молча взяла пустую кружку и налила в нее из бутылки, практически до краев. Затем выпила все залпом.

– Хорошо, я расскажу тебе, раз ты этого хочешь.

И она поведала мне то, что я уже читал в рукописи Ника и даже то, что было либо утеряно, либо вовсе не зафиксировано старательной рукой ее биографа, чью оплошность я попытаюсь исправить.

Глава 10

Старушка баба Вера, та, что подрядилась сидеть с отпрыском Евы, прижилась в их квартирке, взвалив на себя уход за ребенком и всю работу по дому. Маленький Максимка часто болел, о садике не могло быть и речи, так как мальчик не мог самостоятельно передвигаться: его ноги болтались, как два совершенно бесполезных хвоста. Баба Вера сама потихоньку обучала его буквам, рассказывала сказки, они вместе рисовали, лепили из пластилина разные фигурки и занимались всем тем, что необходимо знать и уметь малышу. Однако и мама вносила в воспитание сына посильную лепту, покупая ему игрушки, мультфильмы на видеокассетах, разучивая с ним стихи и песенки. Но работа проституткой отрывала у нее очень много и сил, и времени. Еве нужно было кормить семью, платить бабе Вере, да и на лекарства Максимке уходила уйма денег, ну и, конечно же, приходя к клиентам, ей необходимо было выглядеть соответствующе, а не в образе утомленной, затюканной проблемами матери-одиночки. Кто же будет платить деньги за дряхлую сонную клячу, которая ни рук, ни ног поднять не может, а только лишь жалобно вздыхает, да подумывает о том, как бы побыстрее отправиться спать.

Максимка рос мальчиком замкнутым и до безобразия спокойным. Даже если вдруг ему случалось заплакать, то делал он это не долго, но громко, орал так, словно его резали. На такие случаи у Бабы веры был всего один прием, но действовал он безотказно. Старушка не пыталась перекричать мальчика, но чуть повысив голос говорила, что за тем, кто кричит и плачет, приходит крокодил с огромными, острыми зубами, и не разбираясь в причинах плача, тут же откусывает нарушителю спокойствия его кричащую голову. После подобных угроз Максимка вмиг переставал не только кричать, но и плакать, вытирал слезы своими крохотными детскими ручонками и жалостливо смотрел на бабу Веру, словно выпрашивая у нее защиту от грозного пожирателя кричащих голов.

– Ну вот и хорошо, – сразу добрела баба Вера и вновь превращалась в любящую и заботливую няньку. После подобных стрессов она поспешно старалась отвлечь мальчика от недавней обиды или боли, сунув ему чего-нибудь вкусненького, и неизменно приговаривала: «Кушай, дитятко мое ясное, набирайся сил».

Баба Вера стала родной, и не только Максимке, но и Еве. Старушка некоторым образом заменила ей мать, о которой девушка не имела ни малейшего представления. Баба Вера убиралась по дому, стирала, готовила обед, занималась с Максимом, практически жила у них. Она ни разу, будучи в этом доме, не выказала своего недовольства чем-либо, какая-то блаженная улыбка жила в ее глазах, способная согреть своей теплотой и излечить от любого недуга. У Евы не было подруги лучше, чем эта старая женщина, обладающая по истине житейской мудростью. Ева делилась с ней всеми своими переживаниями, радостями и болями, всем, что было у нее на душе. Всегда после подобных бесед Ева чувствовала какое-то физическое облегчение, душевную удовлетворенность, она словно бы заряжалась некой любовью, исходившей от этой простой неказистой старушки. В свою очередь, для Бабы Веры каждый такой разговор был чем-то тягостным, наподобие вора на доверии, он проникал в душу старушки и похищал там что-то ценное, что-то дорогое ее сердцу. Баба Вера понимала это, но ничего не могла поделать, она искренне любила и Еву, которую в тайне считала своей дочерью, и маленького Максимку, который ей был вместо внука.

За два дня до шестнадцатилетия Максима баба Вера как-то вдруг осунулась, буквально на глазах из бойкой живой старушки превратилась в немощную, дряхлую развалину. Она еле передвигала ноги, шаркая тапочками по полу, тяжело дыша и охая, но даже в таком состоянии ее большое сердце не переставало излучать доброту и любовь к окружающим ее людям.

– Что это с тобой, бабуля? – поинтересовался Максим, заметив существенные перемены в поведении и облике бабы Веры.

– Все хорошо, Максимушка, все хорошо, – улыбнулась она натужно проволочками сморщенных губ.

– Ты давай не раскисай, у меня день рождения на носу, с тебя подарок.

– Справим, справим, не переживай, все наладится.

На шестнадцать лет баба Вера подарила своему названному внучку небольшую старинную икону «Николая угодника», которой дорожила больше всего на свете. Старушка перекрестилась по христианскому обычаю, поцеловала икону, а затем перекрестила ей Максима и, вручая реликвию, сказала: «Храни ее, дитятко, она чудотворная, и что бы ты ни попросил у святого Николая, он поможет, чтобы твоя просьба исполнилась, но только ты должен этого очень сильно хотеть и верить, верить в то, что это исполнится».

Гостей они не звали, да по большому счету и звать-то было некого, потому сидели втроем. Стол был не богат, но белая крахмальная скатерть, которую доставали только по праздникам, елочкой разложенные салфетки в салфетнице, необычно, наискосок порезанный хлеб, все это и многое другое, не уловимое глазом, создавало какую-то таинственную атмосферу тихого домашнего торжества. Практически все дни рождения проходили в этой семье подобным образом, но это торжество было каким-то особенным. Мама и сын молча поглощали купленные в магазине салаты, а баба Вера украдкой поглядывала на ставших родными ей людей.

– Макс, пора зажигать свечки на торте, как ты думаешь? – Ева пододвинула торт поближе к сыну. – Ты чего, баба Вера, не ешь совсем, что с тобой? – встревожилась Ева, только что заметив болезненный вид дорогого ей человека.

– Не знаю, чего-то худо мне, – тихо пробормотала старушка, – вы уж тут извините, прилягу я, да посплю малость, авось пройдет, ты мне… у меня там на полочке лекарства.

– Да что это с ней? – не на шутку встревожилась Ева, – Я сейчас, я скорую вызову, сейчас, сейчас.

Ева поспешно бросилась к телефону и принялась нервно крутить диск.

– Алло, алло…

Скорая приехала через два часа. Кряжистый, приземистый врач осмотрел больную, тяжело вздохнул, постучал авторучкой по блокноту, как-то по-щенячьи взглянул на юношу-калеку, затем на его мать и спокойно пробасил:

– Мы – скорая помощь, а скорая помощь трупы не возит.

Ева сглотнула застрявший железным штырем в горле ком, молча достала из серванта слегка початую бутылку водки и две глубокие стопки и обе наполнила до краев. Пристально посмотрела в глаза врачу и выпила залпом. Мужчина, не долго думая, тоже пропустил рюмочку, взял со стола маринованный огурец, сначала понюхал его, а потом откусил половину. Чудовищный, мерзкий хруст маринованного огурца взорвал ледяную глыбу безутешной скорби, врезаясь сотней осколков в горячее, обливающееся кровью сердце мальчика, порождая в нем звериную ненависть к этим циничным людям, к собственной матери, ко всему миру и даже к самому себе.

– Убирайтесь вон, – прорычал он словно оскалившийся волчонок.

– Чего? – проглотив перемолотые желтыми зубами куски огурца и выпучив от удивления глаза, спросил доктор.

– Убирайтесь, убирайтесь все! И ты вместе с ними, шлюха, иди, развлекайся! И водку с собой заберите! – кричал, словно помутившись рассудком, Максим. Слезы нескончаемым потоком лились из его осиротелых глаз, оставляя глубокие раны на его опустошенной от горя душе. Он закрыл лицо руками и, уже более не справляясь с собственными эмоциями, завыл, завыл навзрыд, сотрясаясь всем телом.

– Успокойтесь, мамаша, – сказал врач, обратившись к Еве, приподнимаясь и открывая чемоданчик с лекарством. – Подержи его, – мотнул он головой в сторону, совершенно потерянной, юной санитарки, заправляя шприц успокоительным снадобьем.

Маленькая испуганная девушка в белом халате несмело подошла к рыдающему и своими белыми нежными ручками коснулась его плеча. Словно от электрического тока шарахнулся от нее Максим.

– Уйдите, уйдите вы, оставьте меня в покое! – задыхаясь, давясь слезами, кричал он словно буйно помешанный.

– Что вы стоите как призрак? – прикрикнул врач на Еву, – держите своего сына.

– Это вы, вы убили ее… Не трогайте меня… – закрывая руками лицо, навзрыд ревел Максим.

После укола, Максим еще некоторое время плакал, а потом заснул и проспал до половины следующего дня, изредка всхлипывая во сне. Когда он проснулся, бабы Веры уже не было в комнате, Ева сидела в кресле и курила, сосредоточенно смотря в одну точку.

– Прости меня, мама, – тихо сказал он.

Ева молча покачала головой, сделала глубокую затяжку и выпустив огромный клуб дыма, так же негромко произнесла: «Ничего».

После смерти бабы Веры в Максиме словно что-то надломилось, оборвалось, он стал замкнут, неразговорчив, ложился спать рано, вставал поздно, а днем рисовал причудливые картины да читал книги.

– Что с тобой, Максим, я не узнаю тебя, что происходит, объясни мне? – всякий раз вызывала его на откровенность Ева, наблюдая маниакальную пассивность сына.

– Ничего, – говорил он задумчиво и вновь погружался в мир своих грез и фантазий.

Каждое утро и вечер Максим долго просиживал перед иконой, подаренной ему на день рождения, пристально вглядываясь в святой лик и казалось, будто бы он молится, его пухлые, нежные губки слегка подрагивали, словно что-то шепча.

Ева практически забросила свою денежную работу и целыми днями сидела дома, пытаясь хоть как-то оправдаться перед сыном, но все же изредка, когда в доме практически заканчивалось продовольствие, наведывалась к постоянным клиентам.

За полгода довольно нищего и убогого существования в обстановке безмолвия и невротической обособленности Ева решила вновь обзавестись сиделкой и возобновить прежние доходные контакты. Однако Максим не хотел идти на уступки, он отвергал даже саму идею сиделки.

– Пойми, мне надо работать, а то мы просто умрем с голоду.

– Иди, работай, кто тебя держит? За меня не переживай, я уже большой, вполне сам могу о себе позаботиться, и в туалет сходить, и лечь спать. Так что все в порядке, зеленый свет зажегся, красный свет погас, – улыбаясь ртом, произнес он.

Но в глазах, полных отчаяния и боли, Ева разглядела какую-то добровольную обреченность, какой-то могильный холод безразличия. Она обняла сына и крепко прижала к себе.

– Ну, что ты, малыш, какой зеленый, какой красный, что ты, я же люблю тебя, пойми, что иначе нельзя, ведь жизнь продолжается и мы должны жить.

– Да, да, мама, – холодно сказал он. – Ты извини, мне в туалет надо.

Ева вновь вернулась к своему ремеслу, вследствие чего у них появились деньги. Она буквально завалила сына разными подарками, на которые он смотрел с нескрываемым равнодушием. Трещина, возникшая между ними после смерти бабы Веры, увеличивалась день ото дня. Они словно два беспечных существа, некогда стоящие на одной льдине, которая по воле случая раскололась на две половинки, удалялись друг от друга, подхваченные разными течениями бурных потоков жизненного пространства.

Прошел еще год, практически ничего не изменив в их отношениях. Ева работала, Максим большую часть времени спал. Эта дурная привычка стала походить на некую патологию. Из двадцати четырех часов он бодрствовал шесть, проводя все остальные, словно медведь, в спячке. Максима уже не увлекали ни книги, ни фильмы, ничего, чем интересуется юноша в его годы, он лишь усердно молился, обращаясь к своему святому, и вдохновенно спал. Ева возила его в больницу, вызывала врачей на дом, но ничего не помогало.

«Ему бы нужно развлечься, подружиться с кем-нибудь, обратитесь в организацию инвалидов, попейте антидепрессанты» – и прочую чушь болтали специалисты, но все без толку.

Как-то Ева рассказала о сыне своей приятельнице.

– Прям как в сказке про Царевну-Несмеяну, – сострила та.

– Да, все бы было так весело, если бы не было так печально. Я боюсь за него, не знаю, чего делать, ума не приложу.

– Слушай, мне кажется, все очень просто, он, небось, тебе уже все простыни спермой залил. Приведи к нему бабу, да пусть она его трахнет хорошенько и сама увидишь, как рукой все снимет. Но тут подход, конечно, нужен, прямо-то сразу в постель если засунешь, он может и того, воспротивиться, а если потихоньку, да с умом, то все и выгорит.

– Бабу-то, бабу, да он у меня инвалид с детства, вот в чем беда-то. Ну, перепихнутся они, а дальше чего?

– Да ничего, будешь ей башлять, чтобы сынка твоего раз или два в неделю обслуживала, вот и все, а там, глядишь, все и наладится.

– Не знаю, не знаю, как бы потом хуже не было. Почует не ладное – проклянет меня, а сам… Даже думать не хочу, – задумчиво произнесла Ева.

– Ничего он не почует. А так – еще хуже, мужик же он, ему без бабы худо. Может, он у тебя?..

– Да что ты, – отмахнулась Ева.

– Ну, тогда флаг тебе в руки, сама думай, я тебе рекомендую попробовать, но аккуратно, не спеша.

Ева долго решала, раздумывала, примеряла, прикидывала и в конце концов решилась.

Она переговорила с одной молодой, но уже опытной проституткой, растолковала, ей что к чему, чего нужно говорить, что нельзя. Они сговорились о деньгах и назначили визит на понедельник, на вечер (в этот день не так часто подворачивалась хорошая работенка, обычно плотная трудовая неделя для проституток ранга Евы начиналась в четверг и заканчивалась в воскресенье, плавно перетекающие в день тяжелый для всего рабочего люда, то есть в понедельник).

Вечером назначенного дня в дверь квартиры, где проживали Ева и Максим, раздался звонок.

– Кто это? – вздрогнул Максим.

– Это, должно быть, моя знакомая, – стараясь выглядеть беззаботно, легко, словно играючи, произнесла Ева, всеми силами пытаясь унять дрожь в голосе. Она открыла дверь.

– Что с тобой? – встретила ее с удивлением, сошедшая словно с обложки журнала, приятельница, – на тебе лица нет. Что-то случилось? Может, я потом?

– Нет, нет, ничего, – Ева казалась какой-то совершенно потерянной, глаза ее были наполнены паническим страхом, движения неуклюжи и даже болезненны. – Ты давай проходи, раздевайся, вот вешай тут, одежду там, башмаки…

– Успокойся, успокойся, – обняла ее гостья, – все хорошо, не волнуйся ты так.

– Я в ванну, пока ты там, проходи… – она не договорила и словно человек, страдающий расстройством желудка, пулей влетела в совмещенный санузел.

Девушка разделась и вошла в комнату. Максим сидел спиной к двери, глядя в окно.

– Привет, я Даша, – словно шелест листвы, зазвучал ее нежный голосок в его ушах.

Юноша повернулся в пол оборота.

– Меня зовут Максим, – сказал он, улыбнувшись, и вновь повернулся к окну.

– Ты всегда такой приветливый с гостями?

Максим развернул каталку и Даша увидела его сияющее лицо, от чего ей стало как-то не по себе, но она была профессионалка и поэтому вмиг подавила легкую робость и улыбнулась в ответ.

– Чего ты улыбаешься? – игриво спросила она.

– Ничего, – Максим пытался избавиться, сбросить с себя эту омерзительную, шутовскую ухмылку, но, увы, ничего не мог с собой поделать. Он лишь тупо смотрел на смазливую куколку, вполне понимая, для чего ее привели сюда, и тупо улыбался.

– Я присяду? – томно спросила Даша.

И тут Максима прорвало, он начал дико хохотать, во все горло, не сдерживая слез, и не пытаясь хоть как-то обуздать себя в своем больном приступе смеха. Это походило на припадок, по сути говоря, это и был припадок, некий выход черной, негативной энергии, переполнившей через край юную душу мальчика. Максим хохотал, как заведенный, в полный голос, содрогаясь всем телом. Даша, бледная как полотно, тупо сидела в кресле и не знала, что делать. Она настолько растерялась, что потеряла дар речи, и когда в комнату вбежала испуганная Ева и обратилась к Даше с вопросом, та не могла ничего ответить.

Ева, чтобы хоть как-то унять этот истерический смех, схватила со стола стакан воды и плеснула в Максима.

Вода больно хлестнула юношу по лицу, он физически почувствовал ее тяжелую обжигающую ладонь на своих щеках. Максим замолчал, опустив голову и закрыв глаза. Потом тихо произнес: «Простите» – и, повернув коляску, вновь уставился в окно, по его лицу холодными солеными ручейками текли слезы, смешиваясь с остатками воды.

Ева сглотнула подкативший к горлу комок и взглянула на Дашу, та уже не казалась беззаботной красавицей, на ее лице, словно на палитре художника, были перемешаны всевозможные краски ужаса, удивления, потерянности, безысходности, казалось, что она только что пережила такое сильное потрясение, что вряд ли способна в ближайшее время самостоятельно выйти из этого транса.

Ева подошла к Даше, помогла ей встать и проводила ее до порога.

– Прости, – только и смогла она выдавить из себя, сунув в карман коротенькой Дашиной курточки деньги, выпроваживая девушку за порог.

Максим все также смотрел в окно, когда она вошла в комнату.

– Что с тобой? – еле сдерживая слезы, произнесла Ева, – боже, боже мой, как я устала. Устала от всего этого кошмара, от всего, от всего…

Она села на диван и закрыла ладонями лицо.

– Верни ее, – негромко произнес Максим, – если тебе это доставит удовольствие, то я пересплю с ней.

Ева вытерла слезы.

– Прости, – шмыгая носом, пробормотала она, – это все из-за того, что я хочу помочь тебе, но не знаю, как. Подскажи, что я должна сделать, ты ведь понимаешь, что дороже тебя на этом свете у меня никого нет. И это не просто слова, я совершенно одна, понимаешь? Я не хочу терять кого-то, кто мне близок и дорог, ведь ты – единственное, ради чего я вообще живу. Мне нельзя было рожать тебя, врачи говорили, что ты можешь умереть при родах, но я родила тебя, и вот ты живешь.

– Лучше бы умер при родах, – тихо сказал он, вглядываясь в пустоту ночи.

– Ты что? Ты что такое говоришь, перестань, я люблю тебя.

– Вот ты говоришь, что живешь ради меня, – спокойно произнес Максим. – Но скажи мне, ради чего я должен жить? Ведь ты прекрасно понимаешь, что это не жизнь, что я обречен до конца своих дней мучаться в этой коляске и плакаться в жилетку единственного друга, мамы. Пойми ты, что все это собачий бред, все эти твои слова про одиночество. Разве ты знаешь, что это такое, смотреть на мир из этой клетки и осознавать, что иной участи не дано? Разве ты можешь понять, что такое одиночество? Нет, ты даже не подозреваешь, что это такое. Знаешь, о чем я молюсь каждое утро и каждый вечер? О том, чтобы я мог ходить, чтобы у меня были друзья, с которыми я мог бы играть в футбол, бегать по улицам, болтать о всякой ерунде, любимая девушка, которая целовала бы меня, но не ради денег, которые ты ей заплатишь, а по тому что я ей нравлюсь, потому что она любит меня. Баба Вера сказала мне, что я должен верить, и тогда он поможет мне. Так вот, моя вера сильнее моего уродства. Слышишь, сильнее! – Максим уже практически кричал и этот крик шел из самого нутра, из каких-то скрытых глубинных недр, словно бы набухший на теле фурункул лопнул и из него потек гной.

– Что ты этим хочешь сказать? – словно железный кол застрял у нее в горле, обдирая слизистую, глотая слезы, спросила она.

– То, что я могу ходить, и не просто ходить, а бегать, понимаешь? Я не псих и не нужно звонить врачам, уже слишком поздно.

– Поздно? Почему поздно, я не понимаю?

– Видишь ли, получилось так, что реальность поменялась местами и в данный момент я сплю и вижу дурной сон. Ты знаешь, мне всякий раз снятся эти стены и я среди них, как одинокая собака с переломанными лапами, только и делаю, что вою на луну. Но когда я просыпаюсь, все меняется.

Ева смотрела на спину мальчика, утопающую в темноте окна, отупевшими от ужаса и непонимания глазами. Мертвячий свет луны ласково гладил ее сына по головке, кутаясь в растрепанных волосах.

– Что меняется? – трясущимися губами произнесла она.

– То и меняется, что там у меня здоровые ноги, там я не одинок, у меня есть любимая девушка.

– Девушка?

Ева ощутила невыносимую боль в груди, словно кто-то вонзил иглу в ее разрывающееся от горя сердце. Глаза заволакивала пелена дурного предчувствия.

– Да, мама, – нежно произнес Максим, – девушка, и мы любим друг друга. Ты не представляешь, какое это счастье, когда тебя любят, и ты любишь, когда ты не обременен проблемами, ни физическими, ни какими иными. Я давно тебе собирался сказать об этом, но все боялся. Мы с ней вместе живем и очень счастливы, а скоро мы поженимся.

Ева соскочила с дивана, подошла к сыну и сильно обняла его.

– Господи, за что же мне это горе?

– Не надо мам, не плачь. Если ты любишь меня, ты поймешь. Очень скоро мне перестанет сниться этот сон. Единственное, что меня держит здесь – это ты, но так или иначе выбор сделан. Мы будем тебя ждать. Знай, что я тебя тоже люблю и мы еще будем вместе и уже навсегда, но не здесь.

– Ты спятил, Максим? Ты явно переволновался, прости меня за эту выходку, больше такого никогда не повторится, обещаю тебе. А сейчас ляг и успокойся, все пройдет, я знаю, это нервное.

– Я спокоен, мама, разве ты не видишь? Понимаешь, я хотел тебя попросить не держать меня. Я не могу уйти, потому что ты держишь меня здесь, твоя любовь держит меня.

– Но я не могу перестать тебя любить, ты мой сын, ты…

– Я понимаю и поэтому прошу, сделай меня счастливым, благослови на этот уход и брак.

– Я не понимаю, что ты этим хочешь сказать?

– Только то, что ты должна позволить мне уйти.

– Куда? Куда уйти? – руки Евы дрожали, сердце отчаянно билось причиняя нестерпимую боль.

– Туда, к ней.

– Боже мой, я ничего не понимаю, куда туда, к кому – к ней?

– К твоей дочери.

Электрический стул. Разряд тока прошел сквозь мозг, заставив окаменеть сердце. Ноги подкосились, все ее тело стало каким-то ватным, голова распухла и отказывалась что-либо воспринимать. Ехидство луны легло ему на плечи.

– К твоей дочери, – спокойно произнес Максим.