Текст книги "Вкус боли. Любовь есть боль, заставляющая жить"

Поздний

 
Говорят, я родился не вовремя —
в этот быстрый до дикости век.
Затуманились мысли народные
и стекляшкой спускаются с век.
Сердце тяжестью давит и холодом,
на святое наложен запрет.
И несёт одного меня пОд гору
и спасения этому нет.
 

Без лишних

 
Снега шагреневою кожей
покрыли город и леса.
Зима своей студёной рожей
крадёт сквозь щели жар огня.
И ёжится на ветках полночь,
и тонет в облаках луна.
Картина жизненного дна
разверзлась
и дырой дыра…
А мы в ней – чаша серебра,
способная сиять собою
без помощи от пройденного дня.
И праздничные наши ощущенья
есть повод выпить
вновь
за новые годА!
 

Игра такая

 
Безумное движение к причалу,
как будто телевизор впереди.
И заунывные картины
ползут,
а вместе с ними – мы.
Ползём к деньгАм;
ползём к столу;
ползём к чему-то не тому.
Хотим забыть и узаконить;
хотим налить и затрезвонить,
содрав резину губ с замкА.
И в Новый год кричим «Ура!»,
а ведь на год короче стали
и мёрзнем больше и грустим.
Но думаем и мудрость отмываем
в горшке мозгов,
как с белых яблонь дым.
 

Кривые зеркала

 
Мир искажён лишь мозгом человечьим
и ощущенья дарят нам увечья.
Пороки видятся душой,
а мысли в комариный рой
лишь плотно сбиты на закате.
Ведь усмехнувшийся приятель,
по сути, то же, что предатель.
А устоявшийся покой
сведён в сирены хриплый вой
игры тревожно-заводной.
 

Защита

 
На мир отбросов, грязи и дерьма
хочу смотреть сквозь розовые шторы.
Ведь эти два капроновых куска
в прямоугольнике окна
защиту дарят от повторов.
Закрыв собою холода снегов,
они теплом питают тело.
Они способны воссоздать
сомненьем скомканное дело.
Всего лишь два капроновых куска…
 

Способ

 
Вдыхая воздух, надышаться не могу.
И душно в собственных духАх,
лежащих за ушами, в волосАх
для привлеченья населенья:
глухих мозгами не достать.
 

К 25-летию свадьбы

 
Маркизетовая тонкость
вечно млеющей любви:
хочешь – больше натяни,
хочешь – в клочья разорви.
Двадцать пять шагов навстречу
тонкотканности зари —
это в жизни человечьей
путь от неба до земли.
Это звёзды врассыпную
на ладонях у мечты.
Это тихое «спасибо»
в мочке уха у свечи.
 

Противодействие

 
Сквозь комарино-рыжий звон куста
алеет на пригорке вымя дня.
Молочными туманами прикрыта
соломы полная земля.
Руками в трепете, с весною на душе
пытаюсь изловчиться я – тянуть хвосты к себе
и молока напиться, блаженствуя в траве.
Но день неумолимо, заносчиво и криво
уже рогами бЫдла сверлИт дыру во мне.
 

Колыбельная

 
В постели раздетые, бритые
готовы к слиянью в любви.
Ведь крест обнажения смелого —
призванье открытой души.
Присосками сшиты две жизни,
на вдохе рождая стихи.
Их главные громкие строки
омыты в горячей крови.
Рывками от тела до тела
в болезнях корёжимся мы,
даруя энергию члена
губастым дорожкам судьбы.
 

Бессмертие

 
Осень летит леденящей стрелой,
солнце играет в бессмертие.
Я, замороченный сединой,
выстрадал это умение.
Ему не поможет разум хмельной
или в пупырках хотение.
Просто летаешь неспешно душой,
славишь земли отделение.
В нём пальца обруч золотой
взрывается яичной скорлупой
и рвёт условность единения.
 

В саду

 
Дрозд – певчий мучитель порядка
с утра хулиганит на грядках.
Я в разноцветных перчатках
этот порядок храню.
Дыхание пластов земли
перевожу
в цветущий яблоневый сад,
в котором зреет аромат
моих трудов
на чёрной косточке
плодов.
 

Опустошённость

 
Я не хочу больше складывать камни;
я не хочу сыпать пепел на стол.
Мне не отрадны цветущие дали;
мне надоел мой каминный огонь.
Солнце есть солнце, когда оно в тучах,
а вся земля мне, как лунный ковёр.
Люди увязли в мусорных кучах
и превратились в бессмысленный сор.
 

Новогодние поспешки

 
Праздник со стужей вьются по снегу;
вымысел мозга одет в красоту.
Хвойные запахи млеют в гирляндах;
ели и Церковь глядят в высоту.
Что-то рождается в душах людей;
чем-то хорошим живёт Бармалей.
Деды Морозы в шампанском купаются.
Им бы умыться и в чём-то покаяться.
Кто-то родился уж в Новом Миру;
кто-то забыл про грудную стрелу.
Эх, человечья судьба бесшабашная,
вечно трясёшь ты своей прямотой!
Ты бы оделась и кудри взъерошила
и не дразнила б своей наготой.
Нет, я не буду смеяться в калошину.
Смеха без слёз я, увы, не пойму.
Выпью-ка водки, немного скукоженный,
а объяснения в бане найду.
 

Новогодние поспешки

Cети

 
Люблю тебя, природы красота!
Особенно по линии хребта
большого лунного леща,
хрустящего в руках при выборе из сЕти.
Я, равный с ним, сижу в других сетях
и вот уже гордится мною, как добычей,
господствующий в мире мозг
мерцающих компьютерных программ.
И как смешно – ведь лезу в сети сам.
Возможно остаюсь в них на столетья!
Как знать историю
с сомнительным началом без конца,
как можно знать?..
 

Сети

Полёт

 
Мы надуваем, напрягая щёки,
чудесные воздушные шары.
А дальше держим за верёвку,
чтобы казались нашими
они.
Но тонкая резина так прозрачна,
что с воздухом охота ей играть
и пуповины свежие волокна
одним движением
порвать…
Какая жизнь
короткая на свете!
Железо, камень, люди, шар —
всё вырастает
«на верёвке»
лишь для полёта
в гибельный удар.
 

Траектория

 
Иду налево, иду направо.
Собака к рукаву пристала —
душа на этом настояла.
И скривился в народе рот
и горло желчью обдаёт.
А впереди – опять начало.
Идти осталось только прямо,
а я – совсем не бегемот.
 

Чудо

Как капелька счастья

 
Я раньше не видел подобного чуда —
рисунок стужи в зеркальности дня:
цветы на стебле и в листьях
глядели
смущённо из рамы
сквозь солнце
в меня.
Его обсыпал величаво-спокойно
изысканный иней под цвет серебра.
И, чувствуя это, мне снова хотелось
искать своё счастье
лет, этак, до ста.
 

В гостях

 
Я снова в гостях у Венеры
любовью сжигаю бельё.
В постельном убранстве
заснеженном
дразню шоколадом вино.
Бокалы с губами сплетаются;
кровавой играют волной
и влагою пряною полнится
раздавленный бог подо мной!
Что может быть выше на свете
духовно-постельной любви?
Но многие женщины плачут —
ведь снова они
одни.
 

В гостях

Без правил

 
Полосатые лианы,
пиво в банках, сок в стекле.
Расправляйте-ка диваны —
женский взгляд в моей руке!
Тень удерживает груди,
ноги блещут на луне.
Перламутровые губы
обнажают кровь во мне.
От ударов бьётся сердце
птицей в пойманной весне.
Остановимся, заглушим
твою боль в моём вине.
 

Цель

 
Какая длинная чугунная решётка
сопровождает мой нелёгкий путь!
И солнце высекает блеск
из черноты ребра
и бьёт шагающим штрихом
в глаза.
А я не в силах упрекнуть
и продолжаю трудодни тянуть,
надеясь только на себя.
Ведь цель верна.
 

Под дождём

 
Я вижу малахит, гранёный в серебро,
через стекло стремительной машины.
Земля и небо сплавлены со мной
в единые толчки бушующей стремнины.
Сегодня это – главное пятно
дождливо-пасмурной картины.
 

Размышление

 
На столе – мёд, коньяк, апельсин.
Где-то – жена и сын.
А в окне сквозь кусты – облака,
в одуванчиках жёлтых – луга.
Ты одна, я один и она.
Вновь одна;
вновь одна и больнА.
Всюду шум, теснота, суета.
А у нас – тишина-пустота
вдруг спустилась в колени
на время
дать подумать немного
опять
и, вскочив в воздушное стремя,
призывает с собой ускакать.
 

Тайна

 
Ты подала себя, как чашку чая,
испить до сахарного дна.
Я, не спеша, владел тобою,
глотая жгучести питья.
И сладкий привкус тайной боли
в душе разлился навсегда.
 

Дороги

 
Асфальтовые волны
бушуют по расхристанной земле.
Они – совсем не ласковые воды;
они – песок, заваренный в смоле.
Они – разглаженная грязь
по новой моде
и в детство не укажут
путь
тебе.
 

Единство противоположностей

 
Повторы правят пустотой,
а принужденье отчужденьем.
Желанье мыслится не мной
и превращается в прозренье.
Нагроможденья суеты
бросают вызов смыслу жизни.
А смысл жизни
без мечты;
без бесконечной суеты
ссыхается бесформенным пятном
и гаснет в дымке сизой.
 

Дрова и топоры

 
Случайный гвоздь в махре железа
играет с веной безмятежной
на жизнь заносчивой руки.
Всего рывок, одно скольженье
и прыснет кровь коричневой весны.
Что жизнь?
Дрова и топоры…
Сначала ты глоток вдохни;
грудного молока вкуси.
Затем всех древних изучи.
Потом ищи, ищи, ищи…
Чего и где – никто не скажет.
Гитара женщины покажет
лишь часть искусанной груди.
Потом – цветные топоры,
звенЯщие до темноты,
и старый гвоздь,
уже в крови.
И он же —
крест сиреневой судьбы.
 

Из окна

 
Вижу пушистые шапки печали;
вижу зелёные волны надежд.
Вижу квадратные жёлтые дали;
вижу холодных людей без сердЕц.
 

Сумасшествие

 
Мир людей сходит с ума.
Дымит судьбой большая труба.
Густое пятно, дыра без дна
и даже лучшее – тупая игра.
 

Аспекты современщины

 
Воздуха нет!
Одна гарь беспросветная
в глотку въедается
словно ожог.
Вновь что-то хрустнуло
жёсткой конфеткой —
в ком-то сломалось
сердце-движок…
 

Живу

 
Борщ с мясом в свЁкольных наплывах;
в лимоне мёд, а с ними чай.
И снова я, как иван-чай,
цвету по ветру на резине,
на непричёсанной машине
в асфальтных лентах…
Освещай!
Мне освещай всю грязь на мыле;
сдувай пылинки с хлебной пыли;
кориcь неузнанностью дня
и подскажи себе меня.
Душа расскажет.
 

Терпение

Слабому в связке

 
Иссохла яма, выжжены все печи
и лай собаки мне не для души.
И высятся в тени две восковые свечи,
угрюмые, как жизнь, в которой нет судьбы.
А есть лишь вздохи таинств смерти.
 

Инволюция

 
Существа в разноцветных одеждах
рвут на части глиняные хлопья,
на которых мать их божья
морщится в удушье одиноко.
Существа прикончили природу;
на ландшафты натянули трубы
и дымов чернеющие колбы
наполняют синие сосуды.
Над челАми вздыбилась угроза;
задубели линии на коже
и отёки по векам спустились —
человЕки собой обкурились.
 

Инволюция

Приближение

 
Кругом размеренная тихость,
разъединённая с землёй.
Лежу на даме
я;
лежу на даме
и плоть влагаю ей
рукой.
Нет в мире выше озарения,
чем кровью поднятый аншлаг,
несущий время наслаждения
и оргазмический антракт.
Нет ничего
и быть не может.
Есть разрушительный процесс,
в котором ощущения множит
всеобщий гибельный конец.
 

Приближение

Дистанция

 
Глаза в стекле, руки на руле,
животом в столе, ногами на дерьме,
а душой – в берёзовой тебе.
И бегом в ярме
с маминой промежности
к гробовой доске.
 

Взгляд

 
Монолог для себя в ночИ —
замолчи скалой, замолчи!
Ты в зрачки её посмотри,
опустись туда, утони.
Видишь карлика венценосного
на сетчатку глаз переносного?
Он задумал весь мир снести
и играет с огнём в пути,
и спасает язык от лЕшего,
и в упор глядит лишь на пЕшего.
Одари собой,
озари
и звездой просияй
хоть дни!
Перламутровые огни
на земле
лишь стекло слезы.
 

Платоническая любовь

 
Я сею грусть в твоё окно.
Уже давно, совсем давно
оно в глазах заледенело,
как будто вымысел иль сон.
Не надо отворять без дела
проём души навылет вон.
Обычное – для жизни тела,
а высшее – на память звон.
 

Сладкая горечь

 
Кругом разбросаны невесты,
как хлопья ваты по земле.
Фатой повис в лесу меж сосен
туман на утренней заре.
Я вижу суетливость свадеб
на лицах в городской черте,
но верю в торжество прохлады
и честь миров в лесной тропе.
Ведь поцелуй под «горько» в стаде
ложится сахаром в рояле
и скрипом фальши отдаёт.
А горьким может быть компот
на краткосрочной поминальной.
 

Сладкая горечь

Маски шоу

 
В этом беспощадном шоу-мире
бываю мошкой в стае комариной;
котёнком в саблезубом тигре;
мочалкой дрАной в банном мыле;
крутой заваркой в кипятке;
железкой в солнечном огне;
улыбкой в ласковом вине;
резинкой в масляном пятне…
А кем бываешь ты во мне?
 

Встреча

 
Клей, ацетон и худая резина,
ржавые ножницы, ногти в земле —
я собираюсь к природе красивой,
чтобы забыть о натруженном дне.
Воды прозрачные, тихие, честные
с тёмными пятнами леса на дне.
Небо свинцовое, громом набухшее,
на смертоносно-мохнатом крыле.
Рыжий костёр нам часы отмотает;
рыбой закормит до самой зари.
Чтобы там ни было —
смерти не надо.
Ею
уж выданы всем
номерки.
 

Влево-вправо

 
Хороводы влево-вправо
в жёлтом жизненном пути.
Растерять – не растеряешь,
а чужого не найти.
Так зачем тереть словами
дыры рваные в тепле?
Поиграем влево-вправо
и застынем на стене.
 

Влево-вправо (кусок уличной стены)

Правда-матка

Правда-матка таится во лжи

 
и, обречённостью шутя,
ходит-бродит идиоткой;
пьёт глинтвейн сгоряча.
Под развесистою прозой
прячет голые стишки
и с солидностью курьёзной
кроет матом дыры-дни.
 

Обязанность

 
Фиксированная поза ожидания
чего-то бОльшего, чего-то прочного.
Полжизни уже как-то пройдено,
медалями на мне помечено.
Но дальше рваная дорога стелется
под знаками большого препинания.
Устал идти и надо бы сойти.
Но папа воевал;
со мной в солдатики играл.
И всю дистанцию обязан я пройти.
 

У черты

 
Мой лоб по ветру нагоняет
горизонтальную черту
земли и неба
на закате прошедших дней
в окрест тебя.
Что буду делать дальше я,
когда лиловая черта
в ногах застрянет у меня?
Я не хочу топтаться в горизонтах
натруженного мною дня.
Уж лучше где-нибудь под липой
кусками вспоминать тебя.
Опять, как фото из альбома,
ты распростёрта предо мной
и хрупкость линии свободной
рисует горизонт со мной.
Часы песочные так медленно сочились,
часы песочные внезапностью разбились…
 

По льду

 
Всё использовал, всех попользовал —
нет свободности в хрусте льда.
Шаг, отмеренный жизнефОбией;
шаг, отсчитанный никуда.
 

Идеалист

 
Парни в рубахах косят траву;
общие жёны разносят стряпню;
дети играют в большую мечту —
я размышляю пером по листу.
 

Окружение

 
Зачем мне огни бьют лучом
по размазанной коже?
Зачем белый свет
цветущей сиренью
хлещет по роже,
когда в тополя надо мной
среди дня
кем-то разложена
чёрная спесь воронья?
В таком положении
вся Земля,
по скорлупе которой
движусь я
под чёрной магией осколочных планет.
 

Непонятость

 
Пустынный вечер при огне каминном
мне впаривает мысль о слабости бытия.
Гигантский труд, служенье людям,
как кипяток для утюга.
И в бронзовом сиянии огня
дивится мною головня
небесного камина.
Быть может позже
кто-нибудь рассудит,
замолвит слово
за меня…
 

Перемены

 
ТелА, телА,
кругом телА
в кусках истёртого тряпьЯ.
Они, как солнце для жнивья,
отрадны юности бытия.
А в пряной зрелости ума —
лишь червоточины крупа.
 

Сценичность

 
Я живу на шестнадцатом в звёздах
и страна подо мною горит.
Я – счастливец на зеркале голом
и морозец по коже бежит.
Я за девочку с бронзовой кожей
в жёлтой жизни решаю судьбу.
Мне плевать на комфорт толстокожий —
я лишь хрупкость и тонкость люблю.
Но на утро в пустом ресторане
соль на яйцах я медленно тру
и в пустынно-вонючем вагоне
вилкой тычу в себя за мечту.
 

Женский портрет

 
Светлый овал в стрУях мягких волос;
правда в глазах из застенчивых слёз;
тонкие линии русских берёз;
тело гитары в звучании грёз…
Хрупкие пальцы в движении струнном
медленно тянут процесс торжества.
Россыпью слов в шевелении губном
пОлнят собою, как кровью, сердцА.
 

Смысла нет

 
Треугольные стены,
треугольные стены;
три угла в одной точке
сошлись на пыли.
Я живу в этих стенах;
я творю в этих стенах;
стол, размазанный плотью,
и листы на коленях.
Я рисую мой солнечный дом,
закреплённый углами на стенах,
раздвигаемый локтем стихов
и стоящий в Земле на коленях.
А Земля размотается в срок
круговертью двух полушарий.
Кто ведь песнями жизни помог,
а кто выкрал у пули желанье
в комнате с теми углами.
 

История Земли

«Поэзия выражает мир в его общем»

А. Шопенгауэр

 
Земля
есть каменная глыба,
остывшая от взрыва навсегда;
покрытая зелёно-голубой весной
любовной слизи живых существ
в их органических одеждах бытия.
Энергия движений вещества
растёт из разума мозгов
и претворяет
стихийный план погибели…
Земля,
так сколько ж лет тебе осталось
под плесенью крутить начало торжества
Вселенной новой?
 

Спонтанность

 
Волнистые извилины снегов,
решёток кристаллических сугробы —
всё служит пищей для стихов
энергией приподнятой природы.
Театр маленькой Земли
на чёрном языке Вселенной:
над сценой – мелкие огни;
на сцене – драма размышлений.
А в зале пусто…
Нет, постой!
Сидят здесь несколько героев.
Касаются своей душой
гранёных рифмой острых скОлов.
Спектакль набирает мощь;
растёт, корнями разрушая,
то плотское, что пролилось
на плоскости земного шара.
Никто не знает авторский конец
и времени его никто не знает…
 

Несведущая

 
Млеющие булочки
топырятся в стороночку
и вздёрнутой изюминкой
кивают в такт ходьбы.
Идёт принцесса-девочка
с разрезом на юбчоночке;
идёт навстречу солнышку
и собственной беде.
 

Саморазрушение

 
Мозги – те же камень и глина
в оправе лежат костяной,
но светят умом и всесильны;
отмечены жизни клеймом.
Подобно рыбе
множится на свете
извилистая серая кора
и над земной корой
сжигает в пепел
всё то,
что создала сама.
 

Из опыта

 
Лучше всего писать стихи на рассвете,
когда в голове – чистота,
а за стёклами – розовый ветер,
да с песком дождевая вода.
Под одеялом свободное тело
страстью женщины взорвано вновь.
Копошатся ещё сновидения
и с бумаги сквозь пальцы пьют кровь.
Я тебя внутри стен сочиняю
и по миру скользить отпущу
на границе меж адом и раем
в предрассветную мглу-тишину.
 

Навстречу

«И в этот миг я рад оставить жизнь»

А. Пушкин

 
Я пью коньяк с конфетами;
ем виски в киви давленом;
киш-миш об зубы щёлкаю
и мандарин крошу.
Я знаю слёзы радости;
я знаю боль страдания
и девочку раскосую
собою вновь держу.
Слетела страсть постельная;
вскипела дутым шариком
и превратила действие
в холодную луну.
Вот так по жизни ахаю
и звонким матом харкаю,
держась за раму белую
в прыжке на высоту.
 

Рисунок с натуры

 
Девица стоит, в свою даль глядит.
Волосы в воде, слепень на бедре.
Рыжая жара ходит по судьбе
и уже гремит в будущей грозе.
 

Гримасы весны

 
Весна на взлёте снегом корчит
гримасы горькие любви.
Как рыжий на ковре, стрекочет
сорочьей стаей впереди.
Под чередою встреч случайных
покрыты блёстками цветы:
кто розой женщин себе клянчит;
кто отстаёт от их пути,
а под ногами жёстко вьётся
гранитная тропа Земли.
Я рву на клочья дней остатки,
желая истину познать,
но убегаю без оглядки
с тобою в тёплую кровать.
И знаю – нет конца тревоги,
и знаю – нет конца любви,
и вырастают снова ноги
в капроне чёрном на пути.
 

Гримасы весны

Чебурашливая Выкусь

 
Чебурашливая Выкусь
в полдень жёлтым флагом вьётся —
кто-то с придури повесил
на шесток возле колодца.
Птахи плещутся без меры
в перваче из-под морозца
и крылом обледенелым
режут воздух в диске солнца.
Но склевать они не могут
Чебурашливую Выкусь,
потому что несъедобна
и горька весна на привкус.
 

Тик-так

 
Иду по золоту утоптанного снега
под пламенем огня над головой
и проживаю жизнь надеждой
в недосягаемости той.
 

Общее и частное

Зачем вся эта чехарда —

окошко, птицы и девИцы?

Ведь нет дороги в никуда.

Есть нежелание жениться

 
Я разгоняю облака
весной в задымленном окошке,
но нет нигде со мной тебя
в том платье – с россыпью горошка.
ГалдЯт встревожено сороки;
пищат о чём-то воробьи,
но знаю – эти птицы солнца
сегодня вовсе не мои.
Кто так насмешливо придумал —
пускать с причала корабли,
чтоб в волнах непременно гибли
при дальних плаваньях они?
Ответ всегда один, бессменный:
смерть обновляет жизнь вселенной,
в которой частность хочет жить.
 

Готовность

 
Золотоносное небо
в послеоргазменном сне
и сладострастные стоны
в седью пробитой копне.
Волосы тело покрыли
и не хотят отпускать.
Сто толчков до могилы
хочется постигать.
Выпить, что в рот попало;
в мир тишины сыграть
Лишь на удачу бы, снова,
символ любви поднять.
 

Готовность

Утреннее

Зачем мучительно-серьёзно

меня желаешь ты понять?

Я всеми соками берёзы

иду в себя весну влюблять

 
Как я люблю, держась за край,
выдумывать тебя.
Ты ходишь тихо, по-кошачьи
вокруг, да около меня.
Я знаю – где-то вьётся волос
на солнечной златой пыли;
я знаю – где-то льётся голос,
желающий моей любви.
Преодолев себя, свой возраст,
найди её,
найди, найди
и, как белеющий подснежник,
ещё без запаха
сорви.
Страданье – только в радость всем
на жизненном пути.
 

Звуковидение

 
Сквозь бежевый фон закрытых глаз
льёт солнце энергию прямо в нас.
Через хрусталик в зрачковом проёме
проходит жизнь, как песня в хоре;
мотивы народные в стиле «джаз»
с частушкой матерной в жанре «квас».
Цвет кожи, язык и размеры глаз
на лопанье струнной души не влияют;
с мечтою на взлёте околевают.
 

Рисунок с высоты

 
Тревожит мир животным глазом
зияющую черноту.
Губа раскатана резиной
в немом космическом ветру
и сердце бьётся конвульсивно
навстречу солнцу-маяку.
НутрО задёрнуто крикливо
синюшным покрывалом вод.
В зелёнке тёмного массива —
гигантский мусоропровод.
И в цепи каменные глыбы
сошлись в затылке у огня,
и Полюс Северный, и Южный,
как два замёрзшие пупка.
Всё главное вскрывает высота.
 

Рисунок с высоты

Минор

 
Есть в жизни картинной
с морщинкой слеза
под огненно-рыжим названьем
«весна».
Сковано небо тАлостью льда;
в землю сырую легли облака.
Головоногие мехом придавлены —
утро морозом сквозит натощак.
Спелой усталостью мир одурманенный
вжиться пытается в новый аншлаг.
Прыгают блохами тысячелетия
в глупой надежде в удачливый шаг.
Надо платить за достаток столетия,
а по-другому не выйдет никак.
 

На рыбалке

 
Рыбак отправился с причала
на лодке, в дождь, один, на ветер.
Волна-подруга повстречала,
но впереди под нею сети.
В полкилометра связка нитей
запуталась за жабры рыбы.
Холоднокровные на свете —
мишень для осознанья жизни.
Рыбак добрался до верёвки,
собрал в кулак все сети снизу,
а в них вертелась и пыхтела
глава его сквозь нити слизи.
Глаза катились к перемычке:
«Ты сотворил себе кумира —
свой разум разом в сети вставил
и головой проткнул харизмы.
Поймал себя в свои же сети,
как щуку с зубьями на брюхе,
как рака с клешнями под глазом,
как унавоженную суку».
Глава топорщилась сквозь сети,
смотрела на меня убого,
но не хотела быть служанкой
у тела – собственного Бога.
Рыбак подАл вина немного
и свистнул сквозь мороз на пальцах —
глава закинула стаканчик
в набухший от давленья рот
и прошептала мне тревожно:
«Кто умный – тот меня поймёт!
Я порвала собою сети,
что смерть пророчили во мне
и вновь смотрю в зеркальном мире
на солнце, радуясь себе.
Теперь не страшно опуститься
в корзинку собственной рукой.
Я порвала на солнце сети
и выгляжу теперь звездой.
И мне плевать на встречный ветер —
он будет радостной слезой,
и жаль лишь тех немых уродов,
что брезгуют своей душой».