Текст книги "Вкус боли. Любовь есть боль, заставляющая жить"

След

«Рукописи не исчезают —

они возвращаются к своему творцу»

(из современной литературы)

 
В предвосхищении солнечной дали
я рукопись держу перед собой.
Она заговорит моими же устами,
когда я стану исковерканной землёй.
И, восхищаясь, обнаружит племя
немеркнущую правду языка,
и лазерным лучом прорежет время
в наследственной культуре на века.
 

След

Тополиный пух

 
Тополиный пух – царство белых мух,
пухлые снежинки, порхающие тополинки…
Чтобы выжить – на всё готовы.
Глаза и уши – под ваши всходы;
живое тело – под ваши грядки,
а мы всего лишь играем в прятки.
 

Навязчивое

 
Рот полуоткрыт иль туго стянут;
иногда в молчанье за рулём.
ПрОйденностью тело замирает
и мерцает остывающим углём.
А хочется ещё зардеться книгой!
 

Грань

 
Закрытые глаза закрыл руками,
чтоб лучше разум мне служил,
чтоб ярче ощущения казались,
с которыми я в прошлой жизни был.
Рай отвратительно слащавен
цветущей зеленью весь год.
Ад больше правде подражаем —
в нём катастрофы, грязь и кровь.
Рай в глине ада, как радость с болью,
как озарение при слепоте,
как будто живое вино с ещё тёплой кровью,
проглоченное по весне.
Как многолик этот мир безумный;
по бездорожью в нём ходим мы.
И чем длиннее шипы у розы —
тем дороже сами цветы.
 

Женщина

 
Женщина назначена природой
приносить желания собой.
Без неё – опущенный, как в воду;
без неё – холодный снег с грозой.
Лишь она способна усомниться
в правильности предстоящих встреч.
Лишь она готова надломиться
под мужским дыханьем среди свеч.
И умеет жизнью насладиться,
жар в себя вбирая, словно печь.
 

Женщина

Перед сном

 
В зимний вечер под лампой я смущённо сижу.
Надо двигаться дальше, зачесав седину.
Много дел на пороге за стеною зеркал.
Угадать невозможно их закрытый накал.
Где найдёшь и потянешь за задвижку не ту;
где, сломав, потеряешь в уже смятом снегу.
Затуманились в линзах суетные дела;
надо двигаться дальше, не теряя себя.
Но кружит инстинктивно надо мною луна.
Снова в ночь на полвека; снова в ночь на полдня.
 

Перед сном

Высокие отношения

 
Всё относительно в этом мире.
Смысл жизни грустит в середине.
Шкаф от стола находится слева;
перо от бумаги покоится справа.
Люди живут справа и слева
от меня,
то есть их соседа.
На любовью дышащие тела
звёзды ночью свисают с неба.
Шар живой на оси кривой
парад планет возглавляет собой.
Всё соотносится в мире зла.
Астероид летит и сгорит Земля.
 

Иллюзион

 
Реальная жизнь полна иллюзий,
как будто стеклянный бокал вином.
Любуйтесь-радуйтесь звезде в тумане —
она ведь есть всегда за окном.
Иллюзии красят собою триаду —
рождение, поиск и смерть потом.
А правды нам, в общем, совсем не надо —
она похожа на суп с котом.
 

Избрание

 
Чёрный ворон кружит
над моими полями —
он желает топтать
ещё свежие всходы.
Между зеленью всходов —
гримасы на рожах
мертвецов,
на которых взошли эти всходы.
Завтра будничный день.
Он привычный, как вечность:
сероглазый, плешивый,
отёчный лицом.
Надо делать свой выбор —
быть счастливым,
но бедным
или всё же богатым на вид
подлецом.
Белое или чёрное,
чёрное или белое?
Чёрно-белое есть
никакое.
 

Избрание

К исполнению

 
Жизнь в линейку и в клетку;
полоска на взлёте судьбы.
Чуть скатишься в ямку и нету,
и поворот не найти.
И перспектива закрыта
асфальтовым серым бугром.
А небо?
А небо забито
глазами страдальцев на нём.
 

На троих

 
Мы пили на троих обычную водяру,
томатным соком запивая боль.
Прелестнее компаний не бывает:
мертвец, его любовница и их friend-boy.
Мертвец на камне гравирован;
улыбку держит, как живой.
Его любовница-подруга
другую жизнь крестит собой.
А третий держит лист раскрытый
и стих читает ледяной.
Он – проводник защиты смертью,
высокий и седой friend-boy.
 

На троих

Наблюдательность

 
Шершавость кирпича,
прикрытая травою;
пушистость облаков
(бывает и зимою)
и гладкость белого тетрадного листа,
прочерченная тайнами стиха,
лежит уж много лет
под странностью моей
передо мною.
 

Находка

 
Сквозь узоры террасы,
древесины волокна
я увидел кустами
затуманенный стан.
В них скользила красотка
каблучками по травам
и на шлейфе ветвистом
расцветал алый бант.
Он в руках у меня
неизвестным тревожит.
Он, как страсть,
пролетевшая мимо огня.
Он своим откровеньем
сомнения множит.
Он, наверное, есть
моё тайное «я».
 

Шаги

 
Шаги на глине —
вдавленная кость,
живущая каких-нибудь полвека;
забрызганная солнцем ось;
опора жизни, меченая слепком;
застывшее тепло;
растраченная быль;
случайная печать…
Шаги на глине.
 

Глаза

 
Васильковые глаза, словно призрачное небо,
загадают на мечту и потребуют, как хлеба.
А зелёные глаза, словно милые лужайки,
успокоятся в меня и поверить в них не жалко.
Кареглазие на взгляде придаёт оттенок тонкий
состоявшейся при встрече искромётности от шёлка.
Серодымчатость под веком означает путь в нирвану,
а знакомиться с глазами лучше лёжа на диване.
 

Жизнь

 
Что тучи нам под солнечным вулканом?
Мы знаем: временны они.
И завтра расцветут ромашкой в поле
опять же временные наши дни.
Мы упираемся мотыгой
в каменья глиняной земли,
но верим в краткосрочной жизни
в свободные морские корабли.
Бытиё проходит незаметно
и заполняет чашу неудач.
И вот палач напудренный,
как фраер,
приходит своё действие свершать.
Он долго вертит папиросой;
слюнявит каждую мою строку.
Затем надменно спросит:
«Ходишь босым?»
и вырвет смертью подо мной траву.
Потухнет лампа над моей тетрадью;
задуют черти свечи на мечту;
закончатся отрадные желанья;
закончится мученье наяву.
 

Желания и возможности

 
Волшебная жизнь на планете
томится под каждым кустом.
Я знаю себя человеком,
но есть неизвестность при всём.
Бом-бом.
В нас встроены чувства и нервы:
хотим быть двуглавым орлом!..
На самом же деле – водичка;
не можем напиться при том.
Дром-дром.
Телами забиты дороги,
ведущие в никуда.
Давайте кататься по кругу —
обманывать сами себя!
Ха-ха.
Что делать умышленным тварям,
ослабленным за века?
Пить пиво; потрахивать женщин —
продлять суматошное «я»…
Ля-ля.
 

Пояснение

 
Внутренний голос шепчет мне, шепчет:
в жизни реальной – смертельный накал.
Сны опьяняют и правдой щебечут;
в снах отдыхаем и верим в обман.
Явь и сон – привиденья на деле;
две дороги в один конец.
Кто-то сказал, что мы любим вернее.
Я поясняю – как в сердце свинец.
 

Третьяковский склеп

 
Белые стены, смолой купола;
жёлтые прутья крестами в меня
целят.
Лестницы в залы прохладой
веют.
В залах – картины в старинных рамах
хвалятся смертью своих кумиров.
Густые, как дёготь, застывшие краски
льют лунным сетом в живых вампиров.
Старухи дремлют в дежурных креслах
и ждут чего-то, не зная сами.
Храня покои холстов с мазками,
готовят гибель себе без рамы.
Картины – трупы прошедших лет
с иссохшей кровью,
белы телами.
И кто-то снова возьмёт мольберт
и бросит нас пятном на ткани.
И будут новые глаза
смотреть по-прежнему на стены.
А Усыпальница – одна.
Одна на всех.
Ей нет замены.
 

Вопросом на вопрос

 
Бутылкой рваною душа порезана,
в глазах – застывшее стекло.
Пробита жизнь пургой заснеженной.
А где же счастье? Где оно?
В пустом стакане, где вино
вот только что налитО было?
А может быть в огне камина,
горящем именно сейчас?
А может быть ещё не вызрел
тот главный миг, тот верный час?..
Мозгами двигаем преграды
танцующих в стене теней.
И помним списком радость ощущения
лишь нескольких надёжных дней.
 

Дайджест

 
Вера в безверие бывает колка;
стынут пальцы в карманах пальто.
Судит судья безвременно, долго,
сам не зная, кого и за что.
Ноги опять замотаю в колёса;
руки в дУгах руля заломлю.
Телом-начинкой взрываю заносы;
правдой слабых в гробы уложу.
Жизнь ничтожна, смешна и убога:
идолы, гордость и бедность-порок.
Всё расцветает за миг ненадолго
и умирает, как нежный цветок.
Ну а Земля маскарадом наполнена;
живностью всякой подносит урок.
Ей безразлично всё.
Всё изуродовано.
Лишь бы сделать ещё
хоть виток.
 

Лунный ход

 
В чёрном пальто с меховым отворотом
тихо плыву, как луны желтизна.
Жизнь обозначилась этой походкой
с дома в гараж и домой с гаража.
Медленно ставлю шаги снеговые,
словно печати прошедшего дня.
Спутает город их скоро с чужими —
судьба всех людей на Земле такова.
Буду идти я к назначенной цели;
буду пить пиво, глядя в жар огня.
Буду любить быстротечно-красиво;
буду плевать в скоротечное «я».
 

Новый год

 
Приятна боль от мягких иголок,
когда наряжаешь лесную ёлку.
Странная радость от ряженой ёлки,
в которой нет никакого толку.
Гипсовый дед на верхушке смеётся;
яркой гирляндой разрезан шар;
жаркий огонь у подножия вьётся —
так Новый год обрывается в яр.
 

В зеркале

 
Гуттаперчевая кожа
облегает тела ложе
и блистает на закате
медным тазом в голове.
Подойдя к зеркальным пятнам,
утопающим в стене,
видишь ямки и веснушки,
бородавки-побрякушки
на носу или щеке.
Давишь пальцами резину
на холмистом волокне —
плотный гной струится снизу
белой ниткой по руке.
Жизнь и смерть живого тела
обнаружена душой.
Постоим ещё за дело.
Не мешает даже вонь.
 

Созерцатель

 
Жидкий лёд течёт по трубам
городов больших и малых,
неуклюжих и усталых,
сухопутно-водяных.
А меж трубами на людях
бродит песенник в отрубе,
голосисто водит песни
о житие среди чужих.
Кто-то ест, пьёт и гуляет;
кто-то денежку бАшляет;
кто-то шляпу надевает
и ушами шевелИт.
А бродяга наблюдает;
рифмой тело начиняет
и, случается-бывает,
с проституткой говорит.
 

Созерцатель

Геометричность

 
Квадраты и кубы в бетонном полу.
Тяжёлым ботинком по ним я иду.
Шары, треугольники, снова квадраты
бьют гранью в меня и со стен нагловато.
А я всё иду, иду и иду.
На эти формы украдкой гляжу.
Изгибы их линий в пространстве тают,
а яркие краски забыть заставляют.
 

Противоречие

 
Снеговая страна
под раскидистым солнцем
погребла под собой
детство, юность и смысл.
В жизни лучшего смысл:
за храбрость – геройство
и высокая сцена,
и ристалище нимф.
Я ж стою на дороге
элитным уродом;
рассыпаю снежинки
сумасбродных идей.
А людишки хотят
быть богатым народом.
А людишки желают
столы посытней.
 

Предчувствие

 
Где-то готовится заговор,
заговор против меня.
Стволы затворами щёлкают —
хотят убить до утра.
Судьбою всё предначертано —
грызу со скамьи смолу.
Последние дни, последние…
Завтра сгорю не в гробу.
Можно кричать на помощь;
можно забыть себя;
можно всплеснуть руками
в безмозглые небеса.
Только зачем всё это?
Плесень Земли густа:
кто-то идёт по трупам,
а кто-то уж часть Ядра.
 

Кто на новенького?

 
Белый стол, белый стул и заснеженность
обнажением тел подчёркнуты.
Островок мирной жизни грудится,
словно лист, на помойку собранный.
Кто-то тычет себя чемоданом в грудь;
кто-то крестик напялил дешёвенький.
Не люблю я смердящий предательский дух.
Эй, товарищ, не ты ли новенький?
 

Тело

 
Задрапированное тело
метелью, холодом, дождём
идёт по улице степенно
и держит голову в проём.
В проём табачно-задымлённый,
покрытый матерной бронёй;
заплёванный и раздражённый
корыстью, завистью
и жадной нищетой.
* * *
Идёт не сдавшееся тело.
А это половина дела.
И значит есть, что вспоминать.
И значит есть, чем возбуждать.
 

Поздняя идея

 
Как я хочу быть обезьяной!
Летать в ветвях, жевать бананы.
Чесать блошиные ходы
и с внешним миром быть на «ты».
 

Зов

 
Звук, многократно усиленный,
лезет в меня через уши.
В мире зла и насилия
насилуют даже души.
Стоны железа разносятся
в растущей разности градуса.
Тело не хочет двигаться,
как-будто боясь расплавиться.
Кто-то забыл поздороваться;
кто-то не смог принюхаться;
кто-то поставил изгородь —
в дом теперь не зайти.
Но ведь никто не думает,
чем мы Земле понравились
и почему она с радостью
просит в неё войти?
Без железа калёного,
без огня задымленного
и без последней капельки
чистой сырой воды.
 

Проблески

 
Жизнь трудна и затрёпана
безысходностью дел.
Нет уж смелости высказать
своё «нет!» в беспредел.
Но вдруг вспомнится кружево
обольстительных ног
и улыбкой увенчанный
усладительный рот.
Все пороки туманятся,
исчезают во мглах,
когда с женщиной ладится
тёплый ритм в часах.
 

Поступь

 
Извилистые линии змеи
на городах сквозь каменные тропы
вбиваются в мои шаги,
как человечества пороки.
Я – превосходства изомер.
Нет, новый лучший беспредел!
А сзади трещины растут,
а впереди мелькает что-то.
 

Пограничная зона

 
День удачный – неудачный
разделён стихом-экспромтом.
Суета
оранжево-людская
сопрягается с ремонтом.
Кто-то чистит аккуратно
замусоленное время.
Кто-то строит план финансов,
словно дом или владенье.
Я выдумываю строки
головой своей усталой;
повторяю эти строки,
как реальный путь к причалу.
 

Крест-накрест

 
Железный крест висит на шее,
как символ верности богам.
Ведь жизнь ничтожна во Вселенной,
а вместе с нею и я сам.
Что можно смочь в пути коротком?
Умыть лицо, взглянуть в звезду;
задеть на женском теле кротком
рельефность линии внизу.
Вдохнуть каминный жар в морозы;
прожечь собой дыру в снегу…
А крест?
Чернеется в берёзах,
пока в другую жизнь вхожу.
 

Открытие

 
Весенний снег, гранёный солнцем,
ничтожен в городской грязи.
Ознобом бьёт в моё оконце
и лужей лижет мне носки.
Зима-весна и лето-осень
растянутостью в жизнь Земли.
А люди?
Люди – просто плесень;
причудливые скользкие грибы.
 

Всё решено

 
Пейзажи городов,
как чёрные оскалы
голодной пасти сатаны,
зияют на Земле
с зелёными глазами
и с синими прожилками
в лице.
Что, человек,
готовишь ты потомкам
в обмен на свой короткий век?
Взлетаешь вверх
и падаешь в обломках,
на разум свой надеясь без помех.
Твой разум – студня отраженье
из перламутровой кости;
источник бед и разоренья;
последний взрыв издёрганной Земли.
Ну а пока
неонами блистают
несметные гирлянды-фонари
и на охоту в ночь выходят дивы.
И сигаретный дым
струит в роскошные кресты
на шеях у парней.
Гарсон,
налей им снова пиво!
 

Обыкновенная история

 
Отпечатанные дни…
В пачку собраны они.
В пачку денег
небольшую;
в кучу мусора
тугую;
в захламлённость гаражей;
в обездоленность идей.
А ведь было всё светлей;
всё понятней как-то было:
мама с папой печь топили;
пирогами нас кормили
и учили быть Людьми.
Мы – мечтали о любви.
Но уже всё получилось
и стремительно скрутилось.
И снуём теперь одни,
и тревожны наши дни.
 

Мозговая атака

 
Солнце, небо, люди и мозги
очень беспокоят идиотов.
Ты лишь этим днём живи —
самолёт на небе без пилота.
Завтра – это завтра навсегда,
а сегодня – в кучи сор навален.
А сегодня веселю себя
громким заявленьем на экране.
Задавать вопросы без конца?
Отвечать на них – ещё смешнее.
Дело государства – в пол-яйца,
черепашьего на самом деле.
Что писать ещё сквозь серый день,
мерзко-пасмурно-дождливый?
Лишь осталось в кепке набекрень
рожу скорчить набок, что есть силы.
 

Гости из будущего

 
Силуэты людей ведут к наваждению.
Пирамиды веществ, обозначенных тенью,
в снежной слякоти улиц
проползают свой век
под надменным названием
«че-ло-век».
Кто-то гладит морщины;
кто-то смотрит устало;
кто-то матом харкает
налево-направо;
кто-то чует собакой
растерзанный мир;
кто-то бьётся костями
в надгробье могил.
Муравейник в трёхмерном
задымлЁнном пространстве;
умертвитель живого;
железитель химер.
Что-то будет не с нами
и не в ёлочном зале,
а в заржавленном трале
водянистых путей.
Будет взрывом смеяться
облапошенный малый;
будет газом смердиться
гранит на ребре.
 

Достижение

 
Снежная вата лежит на деревьях
поздней весной в затуманенном Утре.
Я слежу за тенями на стенах;
им что-то весело, мне – неуютно.
Тёмные окна задёрнуты шторами,
но и сквозь щели сочИтся время.
Свечи жидким воском расплакались;
жизнь – болезнь; жизнь, как бремя.
Мыши разбегались; в дверях воет сука.
Жду приговора и властвую скукой.
 

Утром

Белёсый стих

 
Ласкаю большие груди твои,
из подмышек льющиеся;
трогаю сочную ягоду,
между ног скрытую,
и врастаю животом
в широкую долину спины твоей
в такт глубокому,
ещё сонному дыханию.
 

Утром

ПисАние

 
Хочется писАть,
когда один
восстаёшь из шума городского.
Как забытый кем-то апельсин —
слаще всех.
Ведь вылежался долго.
Мну себя
средь лампочек в ночи,
заменивших восковые свечи.
Защищённые стеклом огни
льют потоки слов моих беспечных.
Счастьем называются они,
потому что только правда вечна.
 

Я крашу снег

 
Я кровью окропил весенний снег.
Он слишком белен среди грязи.
Родною кровью, данной мне на век,
забытою отцом в погибельном экстазе.
Мне белизна весной важнее на кровИ.
Смешно смотреть на позднее безцветье.
А в дополненье к свету от звезды
солью на снег
и желтизной
его «ничто»
отмечу.
 

Я крашу снег

Зачем всё?

 
Когда спросят меня,
зачем прыгаю я
на паркете за десять целковых.
Отвечаю всем:
«Бля,
а что делать,
когда
лето в осень идёт
и зима уже вновь
на исходе».
Когда спросят меня:
«А зачем те.. весна?»
«Чтоб узоры смотреть на колготках».
«А зима с полстолетья мужского плеча?»
«Чтобы мыслью блажить на кокотках».
«Ну а осень зачем же тоску наметает
в окаянное, слабое время?»
«Чтоб подумали мы,
а любили ли мы,
когда водка текла прямо в темя?»
Ну а лето в коротком нехитром счету
засевает моё же семя
в недалёкое завтра —
Погибель мою.
Я зову тебя так в это время.
 

24.04.2004

Жене

 
Прости меня.
За что – не знаю.
За то, что занял я тебя.
За то, что труд на жизнь поставил
и мир от грязи мыть заставил,
и отдыхаю без тебя.
Я не кляну судьбу-злодейку
за цепь случайных встреч с тобой.
Глубокий взгляд, слова
и понимание момента
меня возносят быть собой.
С тобой иду в тугие дали,
держусь за смысл наших бед.
Пришла весна, а с ней – твой ангел
и с ним – взаимности обет.
 

Отдых сыновей

 
Ежатся ребята —
пухлые носы:
в снежных покрывалах
их гоняют сны.
Устают от жизни,
также как и мы.
Пусть окрепнет голос
молодой души!
 

Тени

 
Очерченный спиралью шар —
неизбежности творенье —
завис в колючей темноте,
как новогодний шар на ели.
На нём людские тени
вливаются в дымы,
плывущие сквозь кельи
в церковные кресты.
На них глухонемые
льют свой печальный звон,
в котором нету смысла.
Весь смысл только в нём.
Открытый настежь небосвод,
наклеенный лучом от солнца,
лишь подтверждает:
твердь прочна, но врЕменна
на теле монстра.
Созвездие космических планет,
как маятник, цепочка и кукушка
Больших часов,
отстукивает век
людских теней
и грЕзит первобытною лягушкой.
 

Поцелуи

 
Поцелуи мои, поцелуи —
вкрапления губ в воздушность,
наброски их на телесность,
а выглядят, как изумрудность,
являя живую вечность.
 

Состояние

 
Лучше всего – лежать,
прикрыв глаза
в ожиданье крепкого сна.
Когда он придёт
и незаметно тебя приберёт.
В нём есть и любовь, и ярость,
и желанная немощью старость;
нет долгов;
зависти нет и мечты;
есть изолированное состояние темноты:
мягкое, добропорядочное,
ненавязчиво-пряничное.
 

Весеннее томление

 
Весна пришла;
пришла Весна!
Хвосты взбодрились
псовой стаи;
грохочет поезд вдалеке.
А ель, как в Новый год,
вся в праздничном наряде
красуется на майском дне.
Мой дом летает в облаках,
как будто в облаках летает.
Я восседаю на террасе налегке.
И пью вино с безмерного бокала,
и удивляюсь прошлому с тоской.
И лишь сейчас понять я в состоянии,
что жизнь
есть надежда в дом родной.
 

Весеннее томление

Я – художник

 
Зелёный лист воткнул в решётку
стального серого прута.
Жизнь, как решётка;
лист, как жизнь —
две схожести
задуманного полотна.
 

МУньга

 
Маленький ребёнок увидел что-то:
детская головка не осознаёт.
Он сказал естественно и просто:
«Муньга».
«Муньга» – втОрит мамин рот.
Муньга – это доброе, смешное;
что-то непонятное в далИ.
Движется, блестит, гудит
и снова
исчезает в солнечной тенИ.
Вырасти без Муньги трудновато:
нет восторгов чувства изнутри.
Нет пытливости лазуревого ока;
меньше сладости сочится из груди.
Новые ребята вырывают снова
новые слова из влажной темноты.
Пусть язык гордится многословьем,
как дорогой в новые мирЫ.
 

Лёгкое и тяжёлое

 
Картонка, картонка,
картонная доска
повисла на гвоздЁнке,
как жизнь два на два.
Везде всё зависает;
бывает провисает.
Бывает повисит
и быстро упадёт.
Стеклянное всё бьётся;
картонному неймётся —
оно вновь зависает
под пальцами души.
Всё лёгкое вернётся;
тяжёлое уймётся.
И снова свежим ветром
немного подыши.
 

Майская маята

 
Что может предложить нам месяц-май?
Раскрытые поля и пыльные дороги;
объятые огнём леса
и церковь, онемевшую без кровли.
Как в мае я хотел родиться;
как долго выбирал я цифру пять!
И как сейчас хочу освободиться
от субъективности момента,
и опять
я,
щурясь в запылённые очки,
не знаю, куда дальше ехать.
Работать снова буду
без конца.
Мне лишь бы к берегу
Большой реки приехать.
 

Бабушка-старушка

 
Бабушка-старушка —
крепкая поганка.
Может быть хохлушка,
может быть цыганка.
Смысла нет в том,
что отец посеял.
Главное – любил он;
главное – лелеял.
В доме всё в порядке;
на земле – убранство.
Бабушка-старушка
ненавидит пьянство.
 

Мысли на обрыве

 
Мельчайшие песчинки образуют камень.
Из камня растут городские дома.
Разумное давит холодным металлом.
Теперь я сам, как дверная скоба.
ЧуднОе двадцать первое время…
Я что-то о грустном —
пора жечь дрова.
 

Судьбоносец

 
Что Вам сказать в разгаре лета,
когда в угаре голова.
Когда в угаре голова,
а тЕни нет.
Лишь жухлая трава.
Есть деньги на пиво;
есть пиво вдосталь.
А тени нет.
Лишь алчные «друзья»…
Люди-монстры
тянутся к моему солнцу.
А тени нет.
Лишь личная судьба.
 

Вечный огонь

 
В заоблачной дАли пылает солнце;
в заоблачной дАли простирается вечность.
Попасть туда можно, поднявшись на стонах;
сжимая пальцы в мучительных болях.
Забывшись на время, войди туда смело,
пылая собою на огненном солнце.
 

Вечный огонь

Согласие Разума

 
Грязь на ботинках.
Что это значит?
Значит,
что грязью замазан весь город.
Грязь не выносят крысы и черви.
С грязью живёт лишь один Человек.
Мозгу терпима разбухшая грязь.
Мозг всё прощает.
На всё он согласен.