Текст книги "Вкус боли. Любовь есть боль, заставляющая жить"

Заветы Бога

 
Мы рождены природой жить;
её корнями соки пить.
Любить конечно и дружить
со всем живым, что видим – знаем.
Но главное – спокойно плыть,
как лодку, тело прогибая.
 

История одного пледа

 
Тёплым пледом твоим укрываюсь
в июньские белые ночи
и сквозь сон вспоминаются сразу
тёмные с искоркой очи.
 
 
Пледом этим друзья забавлялись
и в грозу под искристые ленты,
обвивая телами друг друга,
сладострастно любви предавались.
 
 
Кто кого целовал —
остаётся за тенью.
Только было всё в кайф;
было всё на пределе.
 
 
В новой жизни, как в орнаменте пледа,
красное с синим граничит плотно.
В ней всё пристойно и очень проблемно,
а чувства в отдельности выглядят кротко.
 
 
Старость-усталость, шаркая ножкой,
смотрит на нас; укрывается пледом…
 

Испытание

 
Я пробую «отверткой» сновиденья,
мечты раскручивая вспять,
где ангелы нагие в изумлении,
где дьявола раскрашенная пасть.
Где я иду по жёлтому туману
не в силах приоткрыть глаза.
Ещё глоток тяжёлого дурмана
и птицей ринусь в землю свысока.
 

Альтруизм

 
Уверовав в согласие пророка,
кривые рожи скоблят в стёкла,
мешая делу моему
и поклоняясь Ничему.
Зачем я с ними говорю
и отдых мозгу не даю?
Зачем свой опыт отдаю,
не опалив огнём свечу,
и вновь хватаюсь за бока,
чтоб придавить хворь иногда?
Потом с бессонницей возня
и утро то же, что вчера…
Всё для того,
чтоб со мной без меня
сизое счастье ты вновь обрела.
 

На скорости

 
Между двух
шершавых от леса холмов —
асфальтовая пустота дороги.
Качу по ней
и радуюсь душой
от вымысла сегодняшней свободы.
Один и рядом никого.
Пытаюсь замести
следы коррозии людского напряжения.
Даль впереди, а город позади.
А я как нить,
как маятник часов
бессмысленного автоупоения.
 

Сволочи

 
Судьба свернулась в золотую осень
и подходит к цифре «50».
Надоел людской толчок воочию —
выше всех мне надобно летать.
У меня есть жизни опыт смелый;
у меня есть знания и ум.
Мне б собрата для большого дела.
Нет его: он мелок, скуп и глуп.
И стою один я у дороги,
словно тополь в городской пыли.
Не прошу ни у кого подмоги,
веруя в оставшиеся дни.
 

Каждому своё

 
Сестра кричала на меня, кричала:
хотела правду утаить, которая венчала
её судьбу и жизнь, и любовь.
Навряд ли встретимся мы вновь.
Ведь правда каждому своя.
Я – не Она. Она – не Я.
 

Сатана

 
Бабушка – седые волосА,
бабушка – улыбка на глаза;
вежливая, добрая всегда —
так вот облачилась сатана.
Яблочки в духовочке печёт;
блинчиками потчует народ.
А сама сквозь тонкие уста
кровь сосёт с живого черепка.
Мы общаемся и с нею говорим.
И бледнеем, и худеем – нет уж сил.
Обескровила бабуся сквозь себя
наши ещё свежие тела.
 

Сатана

Жизнь хороша

 
Жизнь хороша, как сладкая малина
с жимолостной горечью на корне языка.
Жизнь хороша, как тёплая вагина
с запахом берёз, когда весна пришла.
Жизнь хороша и осенью в разводах
в небе голубом по краю ветерка.
Будет ли любовь с листвой на женских попах?
Есть ещё надежда.
Как жизнь хороша!
 

Наступление

 
Снег кружится мимолётно
в неминуемую стужу.
Улетела лето-грелка.
Снова ветер брови вьюжит.
Снова кутаюсь в одеяло,
сидя в кресле у камина.
Зимняя пора настала,
а в ладонях – запах тмина.
 

Правда

Чистота не означает правдивость

 
Стекло, размытое дождями.
Все взоры в мир искажены,
как звуки старого рояля
со старой дачи сквозь кусты.
И это лучшее, что знаю
я в этой жизни суетной.
Держу в ладонях два бокала:
один – с вином; другой – пустой.
 

Какофония

 
Едем, плывём, летим;
давим везде на кнопки,
созданные для удобства
движения в средах.
Кто-то солнечным бликом
светит в нерв,
раздражая тело в его недрах.
Барабанная дробь бьёт ещё сильней,
монотонно рифмуя жизнь.
Кто изворотливее – тот и умней.
Отдыхайте в клинических кризах.
 

Душевная история

 
Душа летала в небе,
парила в облаках.
И вдруг сложила крылья —
разбилась на камнях.
Все души быстротечны,
как пена от вина.
Чуть приоткрыл бутылку —
опять пуста до дна.
 

Повторы

 
Я Новый год встречаю каждый вечер.
Не жду красивых дней когда-нибудь потом.
Сложнее жить становится
и ветер
мне дует откровением в лицо.
Собрал все длинные дороги,
познал людей на радость и беду.
Взрастил года и осени тревогу,
но продолжаю жить,
глотая снег на вдохе на ходу.
 

Без выбора

 
Крупкой снег в ноздрю влетает.
Отчихаться нет уж сил.
Так в жизни будничной бывает —
насильно ведь не будешь мил.
И завтра снова снег завьюжит,
и после-завтра, к Рождеству.
А если он кружить не станет —
то съеду в грязи колею.
 

Женский небосвод

 
На небосводе женских тел
мне нравится одно такое.
Растущим членом в беспредел
оно зовёт меня с собою.
Что краше заревой ночи
и что печальней траурного утра?
Ещё раз молча позови
и утопи в усладах Кама-Сутры.
 

Женский небосвод

Андрюша

Племяннику к десятилетию

 
В двадцать первом столетье
на краю городища
славный мальчик Андрюша
познавал испытанье
под названием «жизнь».
* * *
Небольшого росточка,
закалённый терпеньем,
опоясанный боем
встретил свой юбилей.
* * *
Десять лет первородных,
самых светлых на свете
определило в нём
ясность мужчины.
* * *
Десять лет становления
отпечатались в детство;
десять знаковых лет
утвердились в снегах.
 

В дороге

 
Самоцветы красиво, но холодно
освещают неведомый путь.
Всё вокруг напряжённо и голодно;
мне б дожить до утра как-нибудь.
* * *
Мгла ночная дорогой мне стелется;
вспоминаю былое с трудом.
Два зрачка лишь остались от девицы,
а смеются и пышут нутром.
* * *
Создаём себе скользкие трудности,
а любить забываем порой.
Спотыкаясь об серые нудности,
обречённо шагаем домой.
* * *
И сластимся обманной надеждою;
бьём себя в грудь сгоряча.
И встаёт за спиной во всей прелести
богатырская тень палача.
 

На постое

 
Снега серебром лежат на серости асфальта;
снега лучом сверкают в коже городов.
Пишу картины в стиле ренессанса;
подписываюсь в них погибелью миров.
Струит дорога далью сизой, глазами вырастая в горб.
Ещё недолгие капризы, словесный рой,
руками взмах и волчий вой.
И снова-заново рожденье;
чего-то нового постой.
 

ИстЕц

 
Ночью намело сугробы.
Кашляю в них, как в карманный платок.
Хрипами стонет живая утроба.
В горле – горячий слизкий комок.
Дни, как усталость, плодятся по кругу.
Завтра – сегодня. А, может, вчера.
Люди, как ноги; как руки на шубе.
Шапкой заваленная голова.
Воздух пронизан трубой выхлопною.
Гарью очерченные города.
Кто-то тревожит моею рукою
тёплые млеющие места.
Всё нарождается. Всё позабыто.
Всё возвращается. Всё, как беда.
Солнцем заляпано, уютно и сытно.
Но, ведь, веселье – не жизнь для истцА.
 

Философия простуды

 
Сумерки в больной голове
застилают работу мозга.
Чёрный ворон на белой мгле
ждёт живого ещё приговора.
Ритм бьётся в ручных часах;
по инерции жму ладони.
Будет завтра опять впопыхах.
Ничего я не знаю более.
 

Весенний этюд

 
Весенний снег лежит
обнажённой женщиной.
Весенний снег слепИт
страстной женщиной.
Очарованность белоснежная.
Благодушие безмятежное.
Уже наст трещит тонкой корочкой.
Возбуждает грудь тёмной сосочкой.
Разлетаются ножки в стороны.
Представляется жизнь по-новому.
 

Прожиг

 
Ваши танцевальные глаза
не забыть мне больше никогда.
Чашка кофе утром и мечта
услаждают запахом меня
встречи предстояще-невозможной.
Вишня губ и сахар языка,
перламутровая белизна
со свежестью дикой сирени…
Целую острые колени
под пряный запах табака.
И стоны сладкие надломленной гордыни
слились с теплом каминного огня.
 

Жизнестрадание

 
Незащищённость бытия,
самозащита тела мозгом.
Желанье быть нигде не взять.
Оно является притворным.
Оно рождается в глазах
младенцев, харкающих кровью.
Оно случается впотьмах у женщин
в стонах горькой воли.
Желанье жить нигде не взять.
Оно постыдно и фривольно.
Желанье быть, желанье брать
болезненно.
И даже больно.
 

Сердце

 
Как неприятно слышать сердце.
Нет, не чужое, а своё.
Оно ритмично бьётся в плоти,
как-будто воры бьют стекло.
Оно нацелено на резкость,
на остроту игры живьём.
Ему болезненны беспечность
и праздность в россыпях кругом.
 

Траурное оживление

 
Цветы из пластмассы красят жизнь.
Хотя неживые и пахнут печалью.
Владея ярко-цветной харизмой
играют на солнце его лучами.
Железные стебли в краске зелёной
плотно сплетаются под небосводом.
В красочно-праздничном трауре-сборе
назавтра намечено новое горе.
 

В минуты отдыха

 
Я счастлив тем, что говорю с собой
в красивом месте на природном лоне.
На библии пишу распахнутой душой
и все слова в бумаге вне закона.
Я счастлив тем, что всё могу ещё
и всё хочу измерить силой детства.
Вино, любовь, идеями запой —
шестиконечный знак мир превращает в тесто.
Я знать хочу: зачем мне суждено
писать стихи за толстой кружкой рома?
Да потому что член не прыгает в окно,
когда его хозяин дома.
 

Страх

 
Страх утратить себя
крепко бьёт по затылку;
больно щёлкает в нос
и глаза не закрыть.
Невиновность свою
признаю с полбутылки.
Дальше нечего врать;
дальше надо забыть.
А забыть
заказное письмо
мне мешает.
Проверяет меня,
как шпиона в тюрьме.
Завтра будет
вечность игры на рояле.
Завтра будут расчёты
в капрон на ноге,
а потом —
бесконечные снежные дали
и мечты об абстрактном
девИчьем тепле.
 

Страх

Наедине

 
Какая тишина рассыпана природой!
Великоцарствует в небесной высоте.
Обширные снега перемели дороги.
Но превратятся в воду по весне.
Я всё отдам
за эту слабость счастья;
за серебро сосулечных дождей;
за разрушение проблем и в солнце, и в ненастье;
за сладость быть в самом себе.
 

Авторитет

 
Синее небо сливается с дымкой
от сигареты вкуса ментола.
Вкруг белоснежие меня огибает
и предлагает быть осторожным.
Я же лежу на диване под солнцем;
жмурюсь на мир, как собака на сало.
Я же хочу быть поэтом Вселенной
и мне плевать на законы Начала.
 

Расставание

 
Я Вас любил, как яблони цветок,
весной раскрывшийся дождями.
А Вы любили стебелёк
растущей страсти между нами.
Я жаждал с Вами новых встреч,
пытаясь обмануть былое.
Но Вы решились всё пресечь,
втянув любовь в дитя родное.
 

Пятьдесят

 
В пятьдесят все проблемы – ничто.
В пятьдесят всё вокруг – хорошо.
Созидаем, решаем и множим.
В чём-то бог нам немного поможет.
Пусть весна украшает года.
Я любуюсь тобой, Красота!
 

Луна

 
Луна высоковольтным проводом
прикрылась от меня вдали.
И в дымку сизую закуталась,
стесняясь жёлтой наготы.
А я иду, парной отмеченный,
в ночной румяной наготе.
И мне плевать на поперечины
людских злых глаз в кромешной тьме.
 

Остановка

 
Мозгами двигать очень важно.
Но есть места, где я хочу
остановить движенье мыслей,
остановить свою судьбу.
Мой дом родной в лесах прибрежных
за краем города в дымах
даёт мне силы быть собою
при жизни этой, как в мечтах.
 

Химера жизни

 
Бархатистость травы умиляет меня;
заставляет прожить ещё хоть денёк.
Струны лопнули вдруг посредине двора
и никто уже больше не мог.
И никто уже больше не мог посмотреть
на сожжённое кем-то гнездо;
на плывущие в даль дымы-облака;
на кипящее в мухах дерьмо.
 

Витин день

К 55-летию гитариста-любителя

 
Давай, Витя,
поговорим осторожно.
Пятьдесят пять
мужику прожить сложно.
Это как по канату
пройти босиком.
Или с моста нырнуть
вперёд спиной
Кувырком.
Да ещё развивать здоровье.
Да ещё обрести трезвость.
А ещё в современных стрессах
подавить вездесущую нервность,
предложив на десерт
гитаро-бардовскую напевность.
Медитации тел
в такт дрожания струны
медицинские псалмЫ
почти не нужны.
Да ты Звезда дня!
неповторимость шедевра,
гордость тельца,
перспективность момента,
соразмеримость движения
итогам человеческого существа.
С тем и поздравляем тебя!
 

Заклеймённость

 
Железо скрипит об оплавленный камень.
Карельский камень крепок в огне.
Кожу сдираю тупыми ногтями,
стёртыми на земле.
Свечи горят в закопченной парилке.
Парю над ними, словно в аду.
Предплечьем левым глаза прикрыты,
а правым вывожу воздушную строку.
Годы кОпятся, как пыльцы налёты.
Вода смывает их желтизну.
Трещины мук в теле роЯтся.
Их не смыть уже никому.
 

Заклеймённость

Единение

 
В позвоночнике – треск хрящевых фрагментов.
А в лесу грибы без костей растут.
Красные головы тел плодовых,
раздвигая траву словно члены, встают.
Жар огня в живота низовьях
гонит ночь сквозь кусты рябин.
Предрассветный стон, точно рык звериный,
растекается из перин.
 

Любовь-печаль

 
Душа, распластанная на поляне,
поёт среди сосен под шум дождей.
Поёт любовные печали.
Ведь любовь – печаль до последних дней.
Она двоится и троится.
Роится, как мохнатый шмель.
Кусая нежно, обдаёт прохладой.
И умерщвляет, как в джунглях змей.
 

Духовное назначение

 
Приятно быть преисполненным долгом
верное дело желать удержать.
Иные ласкают смерть у порога,
а я хочу после смерти летать.
Летать в безымянных полётах с творцами,
способными к лучшему мир изменять.
Являясь духовным творением Бога,
буду друзей на крестах распинать.
 

Внеземное притяжение

 
Зовут седые облака
в полёт безвременный и дальний.
А я земли в два стоптанные каблука набрал
и притяжением земным тебе обязан.
«Что делать?» – Чернышевский рассуждал.
Жить дерзостью намеченного плана.
Играть в игру, в которой на жизнь застрял.
Да так, чтоб лопнули фанфары врагов,
хоронящих меня.
 

Стрелок

 
Золотые слитки листьев
отяжелели в туманной сырости.
Крепкий утренний сон —
признак всеобщей сытости.
Солнечный круг благоденствия
контуром коснулся виска.
Кроме него никто не видит
притаившегося стрелка.
Стрелок взводит курок осторожно
в невидимую цель.
Бьёт первым же выстрелом безбожно
выбранную им тень.
Кто-то упал в придорожную,
тёплую с лета траву.
Это стрелок искорёженный
выпустил душу свою.
День разукрашен букетами
пряных развесистых трав.
Новыми душами полнится
яркий природный ландшафт.
 

Знакомый

 
Лёгкий нАигрыш на рояле,
словно ветерок влетел в окно.
На полчаса забыть
о наглой жизни заставил
и встать в зеркальное трюмо.
А в нём седая элегантность
на тёмной ткани пиджака
глядела на меня печально,
как будто старость на дела.
Так мы стояли под часами
в чужой звериный сытый век,
как два знакомых человека,
вошедшие в холодный снег.
 

Комфорт

 
Силуэт в полутьме
с банкой пива в руке
при каминном огне и свечах
что-то шепчет в губах,
что-то пишет в стихах,
что-то ищет в распятых мозгах.
Он не знает покоя,
он – бродячий монах.
Мир людей презирая,
копошится во тьмах.
Пьёт движенье углей
в растоплённых печах,
зажимая фонарь в гнилых зубах.
 

Высшее

К свадьбе сына

 
Белая фата летит на смокинг,
пенное вино вальсирует сквозь снег.
Время расстановки знаков и акцентов
выросло в душе, как в поле хлеб.
Холод расцветает свадебным триумфом
и букеты роз пахнут, как в саду.
День, вверху отмеченный,
лёгкий и свободный,
празднует свою раннюю зарю.
Мысли разукрашены радугой желаний
и гостей, как пряников, полон дом.
Муж с Женой ступили на Планету счастья.
Пусть удача будет их сестрой.
 

Вера в чудеса

 
Живём и дышим. Дышим и живём.
И подпираем мозгом небеса.
Обилием желаний устлан дом;
желаниями верить в чудеса.
А чудеса на свете есть.
Бывает, выглядят голубкой;
бывает, спрятаны под юбкой;
бывает, бьют в нательный крест
и над землёю возвышают;
бывает, снегом укрывают.
И улетают навсегда
в другие бренные тела.
 

В стаде

 
Бегут по дорожке коровьи лепёшки
и в ногу войти норовят.
За правдой гоняюсь, дерьмом набиваюсь
и линзы на морде искрят.
Я в мире животных блуждаю полвека,
ищу что-то лучшее в них.
Но вижу лишь быдло, пыхтящее плотью.
Тошнит за себя, за других.
 

Вечное

 
Розовые щёки, розовое небо.
Розоватость – признак отсутствия дождя.
Солнце брызжет светом.
Жизнь, как кончик нерва.
Но зима без снега.
Но земля голА.
Вымерзнут все травы
без пушистой шубы.
Вечная проблема.
Давняя война.
А любовь, как прежде,
царствует в постели.
Ей не важен климат.
Ей нужна игра.
 

Вечное

Ожидание

Под Новый год

 
Свечи в подсвечниках,
огонь в коробках;
салаты сугробами,
жаркое в печах.
А мы всё ещё трезвые
чего-то ждём.
Чудес, наверное,
в дверной проём.
Ждём каждый день,
ждём каждый час.
Уж Новый год
стучится в нас.
Подкова найдена,
в крестах весь дом.
И праведным трудом живём.
А чудеса не навещают,
а чудеса всё ни причём…
Так выпьем же за справедливость
неведомых нам Честных Cил.
Чтоб помогали там, где надо.
Тому, кто трудности вкусил.
 

В ресторане

 
Пухленькие ножки
в розовых чулочках
остро возбуждают
желание поесть.
Были бы уместны
стейки с густой кровью,
да с горячим пивом,
чтоб за столик сесть.
А на сытость тёплую
хочется десерта —
ножки,
размещённые на своих плечах.
Но сначала надо
подружку класть в тарелку,
а потом уж только
трогать-целовать.
 

Проблемы раздвоения

 
Сижу в темноте прохладной
в ожидании грядущего дня.
Горечь и привкус металла
на корне влажного языка.
Тревоги роЯтся, как черви,
в смутной душе.
Как-то всё очень неладно
на этой порочной Земле.
Верстаю словами память —
что-то бы ни забыть.
Но слов, как назло, не хватает,
чтоб чувства свои прикрыть.
Двойственностью понятий
фарширована жизнь.
«За» и «Против»
в обнимку
уж давно зареклись.
 

2006 году

Году огненной собаки

 
Новый год готовит своё наступление.
Ёлки мохнатые в домах рассадил.
Всем желает собачьего настроения
его добродушный оскал и огненный пыл.
Нам не надо привыкать к новому.
Собачьего много в каждом из нас.
Будем зубами грызть до оскомины.
Правду жизни слюной запивать.
 

Реальность иллюзий

 
Ветер гоняет конфетные фантики —
мусор цветастый в дождливом городе.
Я же в них вижу радужных бабочек,
липнущих к старому чёрному зонтику.
 
 
* * *
По ветвистым дорогам носятся
маститые иномарки,
а меж них суетятся-мешаются
простые автО-россиянки.
Я же взором зоолога наблюдаю
за жизнью существ металлических.
Мне это кажется Хаосом.
Аритмией тел биологических.
 
 
* * *
Дома, как детские кубики,
возвышены под потолками небесными.
А люди – тела плодовые;
из тепла и влаги грибы древесные.
 
 
* * *
Снег похож на сахарную вату.
А скорее – вата на снежок.
Человек украл природы образ
и в науку «ношу» приволок.
 
 
* * *
Юмор сцены: пошлость + улыбка в кубе
+ смекалка мозга обманывать своих.
А народу нравится греться в бане в шубе.
И ходить в костюме, сшитом на двоих.
 
 
* * *
Малиновым соком бледно-серая скатерть
испачкана с края.
А может быть,
это зимнее небо в вечернее время
с лучами солнца.
 

Обманчивое сходство

 
Рассказы о сходстве людей и собак —
всего лишь летящие с криками «утки».
У мыслящих людей болят мозги,
а у собак – желудки.
 

Хронология встречи Нового года

 
Как хочу я вынести весь мусор.
Новый год встречать чистым из воды.
Пахнущие ёлки смотрят грустно
на мои стальные топоры.
Срежу я красавицу под корень.
Занесу в просторный светлый дом.
Охвачу гирляндами цветными
и женюсь на ней, запив хвою вином.
Буду веселиться до упаду,
до морозов завтрашнего дня.
А на утро отрезвит исправно
бархатистая горячая уха.
Cнег серебристою крупою
прикроет чёрно-белый след.
Уснёт сном праведным и вольным
во мне мой странный человек.
 

Звон

 
Звон в ушах.
Колокольный звон?
Нет.
Мелкая, частая дробь о металл.
Колокольчик звенит на дороге в лесу.
Значит правильно всё.
Значит, крест я несу.
 

С Богом в сердце

 
Губы жаром обдаёт —
так писАть хочется.
Я – не случайная жизнь.
Я – пророчество.
В людях – добрый, лилейный,
как херувим.
А сейчас – один.
Совесть чистА, как вода.
Небо в звёздах – душа.
Вот она – Божья сила.
Я и Она.
Любовь крат-ко-вре-мен-ная.
Завтра снова скитаться и врать.
Снова в «яблочко-рай» попадать.
А сегодня – себе сам герой.
А сегодня не нужен конвой.
Кто-то истину не найдя утерял.
Кто-то верить в иконы забыл.
А я пру в неизвестную даль.
Всё при мне, как нагая печаль.
 

Видение

 
В серебристой пылИ
в зимний день на лужайке
обнажённые нимфы в танцах легки.
Их фигурки, как звёзды, сошли спозаранку
с бездонных небес на край скользкой земли.
Ножки режут кусками плотного снега.
Алой кровью окрашены льдинки воды.
А на лицах – блаженство деяния смелого;
слезинки холодной русской зимы.
 

Встреча

 
Я Вас не узнаю за годы,
что мы не виделись во сне.
Слетает пудра хлопьями на руки
в морозно-зимнем напряжённом дне.
Морщины, словно борозды на поле,
размежевали органы в лице.
Отдельно зрение и обоняние;
отдельно вкус на языке.
Исчезли берегов красоты.
Остались волны в синеве
той вечности, которою прикрыта
законченная жизнь на земле.
 

Проводы

 
Прощаться с мёртвым легче, чем с живым.
Готов он выслушать все наши причитания.
Поняв теперь, что в мире он один.
Не тратя время на страдания.
Он выше всех живых теперь стоит
на пьедестале вечного скитания.
А мир живой ему почёт трубит.
И выселяет спешно из сознания.
 

Татьяна

К 60-летию артистки

 
Татьяна
с пышной фамилией Малаховская.
Татьяна Чёрная.
Татьяна Певчая.
Одних эпитетов достаточно,
чтоб быть во истину известною.
Чтоб мир взбодрить своим звучанием;
чтоб усладить очами-блёстками.
Чтоб говорить философически;
чтоб констатировать вопросами.
Она украдкой о жизни думает,
как человек – источник творчества.
Она способна обнадёживать
и быть сама себе пророчеством.
 

Ощущение смертью

Не думать о смерти,

а думать смертью

М. Эпштейн

 
Одну лишь истину я выявил
сквозь прожитые годы —
вхожденье в месячную кровь
той женщины,
с которой делишь кровлю,
при этом умирая вновь.
Таких смертей уж было много
и ценишь их, как небеса.
А страсть, увы, уходит в годы
и видится, как обод колеса.
 

Куча

 
Холод и жар в длину сочетаются.
Секс и компьютер в оргазм сливаются.
Всё остальное размазано.
Мается
в долгих часах под холодной звездой.
Хочется к гробу чужому приблизиться;
хочется ставить свечу в упокой.
Видятся души, в рубахи одетые,
где-то за линией жизни.
Там.
Слабость людей, через жадность продетая,
способна сгребать все различия в хлам.
 

Есть

 
Чудо на свете есть —
падение в сон рабоче-водочный.
И падая лететь,
как неминуемый снаряд
противолодочный.
Снаряд, нацеленный в себя
над мягкостью любимого дивана.
Лишь для того,
чтобы на час стереть
генетику активного Начала.