Читать книгу "Девочка с бездомными глазами"

Глава пятнадцатая

В то время, когда Маринин желал счастья, здоровья и успехов, на городском рынке Катя с коллегой торговались с несговорчивыми продавцами.

Стояла самая жара. Торговцы прятались под навесами и в тени деревьев, бережливо накрывая вёдра и стеклянные банки газетами и зонтиками, а покупательницы не снимая солнцезащитных очков, привередливо рассматривали предлагаемые им ягоды. Их устраивал и вкус, и объём, не устраивала только цена.

– Ты будешь покупать?

Катя устала от высоких каблуков, от солнца, пекущего голову, от тяжёлых пакетов, режущих руки, и неопределённости коллеги.

– Буду, конечно. Что зря пришли? – и женщина повертела головой. – Давай, ещё раз, и всё!

– Ну, давай….

– А ты не будешь?

– Чтобы Матвей меня придушил?

– А, у вас же дача! Так и не продали?

– С ним продашь! Почти три года прошло, как свекровь умерла, и мы всё туда ездим, проверяем, заборы новые ставим. И ведь не успевает, а я, честно сказать, и не хочу с этим связываться.

– А у вас там всего полно, да?

– О! Это видеть надо! У них семья была большая….

– Да-да, ты говорила, – перебила коллега.

– Сказал, что после пенсии там жить будет, представляешь? – и Катя слегка рассмеялась.

– А когда у него пенсия? Я ему компанию составлю, – игриво прощебетала коллега.

– Да, ради Бога!

Коллега тоже рассмеялась и погладила Катю по спине.

– Я пошутила.

– А там такой участок, – вздохнула Катя, – его на четыре, даже на шесть, можно поделить.

Коллега сделала некрасиво удивлённое лицо, подняв брови и оттянув подбородок вниз.

Вдруг Катя остановилась.

– Ведро…, – пробормотала она, и направилась к прилавку.

– А говорила, не буду, а сама – ведро! – сыронизировала коллега, и поинтересовалась у девушки, стоявшей за прилавком, – малина свежая?

– Утрешняя! – радостно ответила Надя, позеленив глазами из-под козырька бейсболки.

– Сколько? – не унималась коллега и взяла пару ягод.

Катя, изучив двадцатилитровое светло-голубое ведро с неаккуратной белой полосой посредине, на которой красовалась голубая надпись: «для ягодков», и пристально посмотрев на Надю, перебила её, уже готовую назвать цену.

– Это Ваше ведро?

Надя мгновенно сникла.

– Моё, чьё…?

– И малина Ваша?

Надя растерянно водила глазами.

– Кать…? – удивлённо протянула коллега.

– Понимаешь, Ира, – медленно чеканила правду Катя, – это моё ведро, и малина, я уверена, тоже моя.

Потенциальный покупатель и незадачливый продавец одинаково удивлённо смотрели на Катю, но если Ира искренне недоумевала, то Надя, хоть и была в полной растерянности, отчего её нижняя губка подёргивалась, всё поняла.

– Ведь так, девушка? – добила Катя.

Обездвиженная, словно заколдованная и замороженная, Надя смотрела на свою торжествующую обличительницу, будто они играли в переглядки, и вдруг выбежав из-за прилавка, толкаясь о встречных покупателей, скрылась в толпе.

Катя выиграла.

Глава шестнадцатая

Пока тамада в мундире травил очередной анекдот, Маринин незаметно ускользнул. Возле своего кабинета он увидел Риту, сидевшую на одном из посетительских стульев, как раз под плакатом, призывающем не замыкаться, а позвонить по телефону доверия.

Нельзя сказать, что об их отношениях не догадывались. Догадывались, подозревали, сплетничали и осуждали, но давно, когда Рита только устроилась в отдел и они начали встречаться. С тех пор, коллектив на половину обновился, и все стали считать, что так и было всегда. Старожилы были уверены, что они давно расстались, а вновь прибывшие не знали с чем сравнить их сегодняшнее поведение, взгляды, разговоры. Поэтому никто доподлинно не знал «есть у них что-то», но, так или иначе, тема для разговоров себя не изжила.

– Вы ко мне? – поинтересовался начальник, улыбнувшийся улыбкой, имевшей приятное праздничное послевкусие, и, повернувшись к посетительнице боком, дважды крутанул ключом в замочной скважине.

– К вам, Матвей Александрович, – смиренно ответила Рита, ещё пребывающая в состоянии самоедства, отчего решила, что он усмехается.

– У меня вообще-то обеденный перерыв, но если отгадаешь загадку…, – и не закончив шутку, которой он рассчитывал если не развеселить, то хотя бы выцыганить усталую и подыгрывающую улыбку, что называется, за старание, достал из кармана звонящий телефон. Рита, не раз видевшая такое выражение его лица, поняла, что звонит супруга.

– Да, привет.

– Ты на работе? – послышался запыхавшийся голос Кати.

Рита встала, всем своим видом показывая, что, мол, оставайтесь со своей Катей, раз уж так хотите, и, пройдя несколько закрытых кабинетов, распахнула дверь в тот, где по-прежнему господствовали смех и громкие разговоры.

– Ну, да, а что? – проследив за Ритой глазами, и, испытывая чувство виноватой досады, и некоего отвращения к самому себе, Маринин вошёл в кабинет.

Через минут десять он сидел за столом, перед ним стояла Катя, между ними возвышалось то самое ведро. Правда, малины в нём заметно поубавилось.

Катя была возбуждена, говорила громко, активно жестикулировала и выкатывала глаза.

– И вот эта девка смотрит на меня и говорит: «Это наша домашняя. Утром насобирала». Представляешь?!

– Ну, и что, насобирала…?

– Матвей, ты ведро не узнаёшь?

Маринин пригнулся, пристально всматриваясь в ведро.

Конечно, он узнал, словно это его закадычный товарищ, но поняв, как оно оказалось на рынке, решил врать.

– Нет.

– Я не удивлена, – хмыкнула глазами жена. – Это ведро Галина Фёдоровна принесла домой, когда школу закрыли, и столовую, стало быть, тоже. На нём ещё надпись была, то ли для отходов, то ли для столов, не помню. Она закрасила эту надпись, и написала голубой краской, которой вы всегда рамы красите, «для ягодков», потому, что Варя так говорила.

Маринин понимающе закивал.

– Теперь, ты понимаешь?

– Понимаю. Мама кому-то отдала ведро….

– Нет, оно было в доме! Его украли и малину тоже!

Маринин равнодушно хмыкнул.

– Надо искать эту девицу!

– Мне?!

– Зачем, тебе? Вадим пусть ищет.

Маринин рассмеялся, и, потянувшись, взял несколько малинок.

– Иди, осчастливь его! – и съел все ягоды сразу.

– Нет, ну, а что ты смеёшься? У тебя воруют твоё же имущество, а ты смеёшься?! Кстати, ты проверь, это может быть кто-нибудь из твоих. Девка-то молодая была. Я могу опознать, и Ира тоже.

– Какая Ира? – спросил Маринин, а сам подумал, – как хорошо, что Катя не узнала Надю, наверное, потому что, не разглядела в прошлый раз.

– Игнатьева. Мы с ней вместе были.

– Это та, здоровая, – пронеслось в голове вспоминание. Он знал, что эта Ира к нему не ровно дышит, и это его бесило. Он заметил, что когда нравишься тому, кто тебе не нравится, это как-то раздражает.

– Она такая рослая, но лицо детское и глупое. Вылитая акселератка.

– Вылитая Ира, – усмехнулся про себя Маринин.

– Хорошо, ты её опознаешь и что? В тюрьму за ведро малины? Я думаю, не за романтикой она в чужой сад залезла.

– Как ты мне нравишься! Завтра, они к нам в квартиру залезут, а ты и тогда будешь их выгораживать!

– Вот залезут, тогда и видно будет, но поднимать бучу из-за ведра малины – извините! Тем более, она уже не первый год осыпается и гниёт, а тут тебе и ведро принесли, да, ещё и с малиной, а это я тебе скажу, не картошка, поковыряться с ней надо.

– Ой, а, то я не знаю! Ведь ни разу не собирала!

– Тем более.

– Но проблема, то в другом! Может быть, и дом уже по досточкам растащили. Хочешь, не хочешь, но его надо продавать….

– Катя, дом не продаётся, – Маринин сердито махнул на ведро и уткнулся в бумаги.

Катя, скомкав губы, словно хотела их съесть, взяла ведро и затопала к двери, обернулась.

– Съезди, проверь дом.

– Я завтра собирался.

– Матвей?!

– Съезжу. Сейчас не могу.

Как только Катя ушла, Маринин откинулся на спинку кресла и довольно улыбнулся. Потёр глаза и восхищённо покачал головой.

– Ну, коза!

Через минуту вошла вызванная Маргарита Павловна.

– Ритусь, мне надо срочно отъехать, подменишь? – взяв фуражку и сотовый, он направился навстречу.

– Начальник отпрашивается у подчинённого. Забавно.

– Ты отпускаешь?

– Причина уважительная?

– Кто-то в дом залез. Надо съездить, убедиться, что всё в порядке.

– Я уже и забыла, что он есть. Давно не приглашал.

– Не вопрос, – как всегда убедительно соврал он, и почти по касательной поцеловал Риту.

Вмешался рабочий телефон. Маринин обернулся, и, улыбнувшись Рите, радостно, как школьник, сбегающий с уроков, выскользнул из кабинета. Рита тоже улыбнулась, скорее, усмехнулась, и начальственно зашагала на повторяющийся звук.

Маринин был рад. Рад, жизненной хватке этой девочки, рад, что она успела удрать, рад, что свалил с работы, рад, что едет в деревню, и что малина не пропала, рад, что Катя не рада, и что Рита, вроде, рада.

Бросил фуражку на пассажирское сидение, сдал назад, и чуть отъехав от отделения, заметил на тротуаре Аньку. Она, разглядев его в салоне, слегка кивнула, не уверенная, что он видит её. Он тоже кивнул, и быстро уехал. Анька проследила за машиной глазами, и немного постояв, пошла обратно, откуда и пришла, и куда уехал Маринин.

Глава семнадцатая

Во двор Маринин вошёл с чувством, которое давно не испытывал. Наверное, потому что, с тех пор, как умерла мать, знал, что тут никого нет, его никто не ждёт, но теперь он был уверен – Надя здесь. И казалось, что за прошедшие три дня, и дом и двор ожили, ощущая её присутствие.

– Всё-таки Катя права, дом – это живой организм….

Он осмотрелся и направился к летней кухне. К его удивлению, в ней не было и следа пребывания Нади.

Дёрнул входную дверь в дом. Закрыта.

– Что, богадул? – бросил Ластику, появившемуся как всегда из неоткуда и скрылся за домом. Осмотрел все окна и под тем, которое находилось в дальней комнате, была не то, что примятая, почти вытоптанная, трава.

– Ну, хоть не выбила…, – снова улыбнулся Маринин.

По гнутым веткам малины и опять-таки примятой траве между рядами было понятно, и здесь ступала Надина нога.

Увидев из леска толпу отдыхающих, и поняв, что Надю он всё равно на речке, забитой взрослой и детской полунаготой, не найдёт, пошёл обратно.

Мысли о том, что Надя испугалась и сбежала, были отметены сразу. Оставалось ждать – ждать темноты и её возвращения, но не пришлось. Слегка опустив голову, на которой по-прежнему красовалась бейсболка, она, морщась, чесала руки и ноги, прислонившись спиной к калитке.

– Пойдём, колхозница. Поцарапалась?

– Пока малину Вашу собирала, ободралась вся, а тут ещё мошкара! – зло кусанула Надя.

– Надо было что-нибудь длинное надеть, чтобы и руки и ноги прикрыть.

Она промолчала, а он вспомнил, что принципиальные девочки чужой одежды не носят.

Подошли к крыльцу.

– Ты как – через дверь или через окно? – Маринин держал увесистую связку ключей.

– Типа, умный? – отбивала атаку гордо закинутая голова, и ленивый рот, отказавшийся произнести два коротеньких слова.

– А что это мы такие хамки? – отбил и он, и почти рассмеялся, не ожидая такой реакции.

– Ну, и чё Вы мне сделаете? – Надя первой прервала молчание.

– В колонию отправлю.

– В колонию суд отправляет, а не Вы. Это, во-первых, а во-вторых, Вы ничего не докажите.

– Докажу.

Надя серьёзно поправила руки на груди, и «поменяв» ноги, приготовилась к важному разговору.

– Тебя на рынке видели человек сто, из них, двое, моя жена и её подруга, опознают тебя стопроцентно! Плюс, отпечатки пальцев на ведре, окне и калитке, а про отпечатки от обуви…, – Маринин глянул на «полуживые» балетки, и ноги, в частных и тонких, красных полосках, и замолчал.

– Ладно, пойдём, демагог.

– А чё Вы обзываетесь всё время?

– А чё нельзя? – спародировал он Надю.

Надя быстро шмыгнула в «свою» комнату, и почти сразу скрипнула панцирная сетка. Маринин прошёл на кухню, включил чайник, радио. Заглянул в кастрюльку, стоящую на плите, внутренне облизнулся на мелкую молодую картошку, и сильно удивился, обнаружив в холодильнике продукты, которые не покупал.

– Держи.

Надя повернулась – Матвей Александрович стоял рядом. Она села, провалившись, чуть пододвинулась к краю, к железной перекладине, взяла флакончик зелёнки.

– Щипит, щипит, не могу! Больно…! – вытянутые губы, которых будто бы только что, касалась лимонная долька, старательно дули на выводимые прямые и изогнутые изумрудные линии на ногах.

Матвей Александрович сидел на стуле напротив, сложив руки на груди, и слегка запрокинув и прислонив голову к стене.

– Так, гражданка Белоусова, давай решим, что с тобой делать.

– А что тут решать? Я буду жить здесь, присматривать за домом. Хочите, картошку прополю, я уже даже начала….

– Копать тоже начала.

– Да, я пару только….

– Хрен, с картошкой, копай, не жалко…! Просто она ещё мелкая, поэтому лучше подкапывать.

– Это как?

– То бишь, куст не вырываешь, а немного отгребаешь землю, берёшь пару картошин, и обратно загребаешь, – охотно поделился Матвей Александрович.

– А! И она будет дальше расти?

– Соображаешь, агроном.

– Замётано, Матвей Александрович!

– Подожди, ты меня сбила…. Жить тебе здесь нельзя.

– Почему нельзя?! Здесь никто не ходит, тем более, я же не дебилка – музыку не врубаю. А если кто-то и узнает, я скажу, что сама в дом залезла, и Вы тут не причём!

– Так и скажи, Маринин тут не причём.

– Вот, Вы, Матвей Александрович, меня, правда, за дебилку держите?

– Я тебе больше скажу, я тебя вообще не держу.

– Вам чё жалко, что я здесь живу? – дрогнул разочарованный голосок.

Тихо шмыгнув, она закрутила флакончик, резко, видимо, приловчившись, встала с кровати, и, услышав щелчок, оповещающий о том, что чайник закипел, удалилась на кухню, на ходу выворачивая и осматривая малахитово-подобные руки и ноги.

Маринин, закрыв глаза, несколько раз потёрся макушкой о стену, выпрямился, и, смахнув с головы сухую извёстку, пошёл следом.

Надя полностью освоилась. Она знала, где что лежит, по-хозяйски накрывала на стол. Видимо, и проголодалась она зверски, потому что ела на ходу, жадно кусая всё подряд и практически глотая. Сербнула чая, обожглась, втянула холодный воздух и поставила кружку на стол.

Конечно, ему было не жалко, что бы она здесь жила. Наоборот, он боялся того, что может с ней произойти в чужой машине или в собственной квартире, и одновременно опасался возможных последствий её здешнего пребывания. И всё-таки решил поторговаться, а вдруг она его переубедит?

– Не страшно было одной в большом доме? – Матвей Александрович стряхнул пепел в открытую печную конфорку.

– Ой, Матвей Александрович! – Надя снисходительно вздохнула, и отмахнулась с видом бывалого смельчака, – если бы Вы знали…, но лучше Вам не знать.

– От чего же? Расскажи.

– Потом как-нибудь.

– Потом может и не быть.

– Матвей Александрович, ну, вот, чё Вы боитесь? – она хотела добавить, что боится он, видимо, что узнает жена, и что его обвинят в совращении малолетней, но промолчала. – Соседей мало…. Никто не узнает. Понимаете, никто! А если вдруг и узнают, то я скажу, что просто залезла в брошенный дом, и всё. Вы здесь бываете редко, а если и бываете, так я скажу, что в лес убегала, на речку. Всё!

Примерно с половины уже частично знакомой, и с легко прогнозируемым финалом, речи Матвей Александрович часто и отрывисто закивал, то втягивая, то выдыхая едкий дымок.

– Где деньги взяла на продукты? – снова начал он, но уже мягко, без иронии.

– Вишню продала, два ведра. Ни чё?

– Нормально. Вместе с вёдрами?

– Не-а, пересыпали в их, ну, кто купил.

Они помолчали. Матвей Александрович бросил окурок в печку, закрыл маленькой выпуклой крышкой конфорку и сел к столу.

– Ладно, Надя, живи, но…, – он посмотрел ей прямо в глаза, – неделю. Это испытательный срок. Если всё будет хорошо, то останешься здесь до…, – прищурив глаза, прикинул в уме, – до 25 августа. То бишь, потом ты возвращаешься домой или в центр, куда хочешь, и идёшь в школу, дабы получить таки аттестат о среднем образовании.

Для себя Надя давно решила, что останется здесь, поэтому отреагировала на его слова спокойно, даже, равнодушно.

– Ладно.

Матвей Александрович вынул из портмоне две пятисотые купюры и поставил «галочкой» на стол.

– Это за малину.

Ошарашенные глазищи сначала впились в деньги, потом в Матвея Александровича.

– Так она же Ваша….

– Была Ваша – стала наша, – Матвей Александрович встал со стула. – Ладно, будь хорошей девочкой, не играй со спичками. Через неделю решу, оставлять тебе ключ или нет, а пока по сложившейся традиции…, – и, сложив руки вместе, словно собирался нырнуть в воду, «нырнул».

Надя выглянула в окно – Матвей Александрович удалялся от дома. Она взяла кружку долить чая, как вдруг услышала звонкий стук – под окном стоял Матвей Александрович. Торопливо распахнув деревянные рамы, оказалась с ним лицом к лицу.

– Забыл сказать…. На рынок не суйся. Если что-нибудь насобираешь, я заберу. За сборку заплачу, – он подмигнул, а Надя засмеялась. – И кота в дом не таскай, от него шерсти много и по столам он лазает! – максимально строго сказал Маринин, глядя на сидящего перед ним на земле кота. Ластик перебирал передними лапами, будто разучивал какое-то танцевальное движение, и, собственно, никак не отреагировал на замечания хозяина.

И Матвей Александрович снова пошёл к калитке, а Надя ловко заскочив на подоконник, спрыгнула на заросшую клумбу, и тихо пошла следом, чтобы побыть с ним ещё немного, и пусть на расстоянии, но рядом.

Он ни разу не обернулся.

Надя постояла, пока он замыкал калитку на ключ, и когда машина отъехала, так же тихо и медленно поплелась обратно. Не глядя, сорвала какой-то листочек с дерева, потёрла, разглаживая разветвляющееся прожилки, стала складывать, будто это лист бумаги, а она специалист по оригами.

Берёзовые листья колыхались, путаясь, друг в друге, а солнце медленно опускалось к горизонту. Надя сидела на лавочке и гладила Ластика, запрыгнувшего к ней на ноги, так же ловко, как она на подоконник, и он отвечал благодарным мурчанием и закрытыми от удовольствия глазами.

Они просидели минут десять, и кот размечтался о вечном блаженстве, но Надя стала зевать и почувствовала, что очень устала и хочет спать. Происшествие на рынке было для неё неприятным, хотя, она совсем не считала себя виноватой, но всё-таки боялась, что Матвей Александрович рассердится и выгонит из дома. Эти, как оказалось, напрасные переживания изрядно её измотали.

На самом деле, Маринин не хотел уезжать. Надино присутствие его одновременно радовало и огорчало. В другой раз, он бы и думать не стал, а просто остался, но Надя!

И как только он выбрался с грунтовки на трассу, понял, что зря уехал. Поторопился. Катя будет весь вечер стонать про малину и рыночную воровку. Потом всем позвонит и всем расскажет, и если ей кто-нибудь позвонит, и им расскажет. Потом примется сверлить темой о продаже дома. Ехать к Рите тоже не хотелось, а здесь тишина и покой. Ну, и Надя.

Он посмотрел на часы – до конца рабочего дня меньше часа. Притормозил, дожидаясь, пока проедет встречная машина, и уже собирался развернуться, но зазвонил телефон.

– Дом в порядке, всё на месте.

– Слава Богу! Ты уже домой?

– Да, я тут, подумал…, наверное, останусь. Вдруг кто нагрянет, – замялся Маринин и съехал на обочину.

– Нет. Давай, домой.

– Не, ну, ты же сама говорила, что надо ловить, опознавать, и тут же, давай домой…!

– Маринин, ты думаешь, я не знаю, что ты к цапле своей уже собрался?! Значит, так, либо ты сейчас же едешь домой или можешь вообще больше не приезжать!

– Заманчиво, – заключил он в отрывистые поддакивающие гудки, и, выехав на дорогу, продолжил движение в прежнем направлении. – На себя посмотри. Цапля.

Глава восемнадцатая

Каждый год Маринин уходил в отпуск в середине июля. В этот раз, как впрочем, и последние лет …цать, он планировал зависнуть в деревне, поэтому оставлять Надю в доме, больше чем на неделю, не собирался. Если бы не одно «но».

В пятницу утром, подойдя к кабинету, Маринин услышал, как разрывается рабочий телефон. Он замолкал на несколько секунд и трезвонил снова.

– Маринин….

– Александр Матвеич, ой…, Матвей Александрович, у нас ЧП, – прозвучал в трубке измученный бальзаковский голос.

Тянуло на дождь. Серая хмарь заранее, не дожидаясь осадков, капала на мозги.

Тормоза полицейского УАЗика скрипнули у крыльца небольшого двухэтажного здания (бывшего детского сада), недавно обшитого бежевым и коричневым сайдингом. На огороженной территории располагалась «спонсорская» детская площадка и хоккейная коробка, смиренно ожидающая своего часа.

В кабинетике директора Социально-реабилитационного центра был аншлаг – не одного свободного стула.

– Он хочет поговорить с Вами, Матвей Александрович, – тихо сказал бальзаковский голос, принадлежащий опухшему от слёз лицу. – Это Джабиев Егор, помните? – как прилежная ученица Ирина Николаевна встала из-за стола.

Собравшиеся посмотрели на Маринина, утвердительно кивнувшего и стоявшего практически на пороге.

– Где он?

– В карцере.

Ирина Николаевна с опаской глянула на недовольно поёрзавшего на стуле, молодого мужчину в приличном костюме.

– Я бы хотел присутствовать при разговоре, – уведомил Уполномоченный по правам ребёнка, собиравшегося выйти Маринина.

– Я только «за», Дмитрий Сергеевич.

Мужчина протаранил пол ножками стула и, прижав к себе кожаную папку, чтобы не задеть сидевшего рядом, поспешил за Марининым. Ирина Николаевна подняла руки до уровня головы, будто собиралась просить помощи у Высших сил, но в последний момент передумала, и устало и грузно опустилась в кресло.

– Здравствуй, Егор, мы пришли…, – начал Уполномоченный.

– Я буду разговаривать только с Матвей Александрычем! – прогорланил плечистый парень в длинных джинсовых шортах и чёрной майке и вскочил с кровати. Его некрасивое кривоватое лицо, с полу прикрытыми, ленивыми глазами, имело недовольное и наглое выражение.

– Егор, я Уполномоченный по правам ребёнка, я обязан присутствовать. Я защищаю твои интересы, понимаешь?

Маринин стоял у стены и, молча, наблюдал. Ему совершенно не хотелось разговаривать с этим поганцем, ни с глазу на глаз, ни в присутствии Уполномоченного.

Как только Дмитрий Сергеевич вышел, Егор бросился к Маринину.

– Матвей Александрыч, пожалуйста, помогите! Это всё она, понимаете? Она сама хотела, сама! Я бы….

– Сядь, – шипя, процедил Маринин.

Будто врезавшись, пацан попятился и сел на кровать. Маринин прошёлся до окна, на котором красовалась белая решётка. Он стоял, смотрел и молчал, а пацан нервничал и, не выдержав гнетущего ожидания, снова подскочил к нему.

– Ну, Вы, же понимаете, она сама, сама, – отчаянно врал подросток, искренне веря в свои слова. – Она хотела сама….

– Чего хотела? – не выдержал Маринин и посмотрел с нескрываемым желанием размазать его по стенке.

Парень поёжился.

– Ну, как….

– Чего?! Чтобы ты всё ей разодрал?! – он зло напирал на трясущегося Егора, незаметно для себя перейдя на крик и наступив на босую ногу. – Ей ведь для полного счастья только тебя с твоим штырём не хватало!

– Я всё, – уведомил Маринин, ворвавшегося в карцер Дмитрия Сергеевича, и направился к двери.

– Матвей Александрыч! Матвей Александрыч! Пожалуйста! Сделайте что-нибудь! Матвей Александрович! – пацан, подвывая, истерично вопил и, упав на колени бил рукой по полу.

Немного распогодилось. Тучи лениво расползались, но солнце всё ещё было скрыто за огромными «ватными» кусками.

Ирина Николаевна нашла Маринина на крыльце у служебного входа. Он курил и равнодушно наблюдал за серой белкой, суетливо бегающей по лишь ей одной известной ломаной траектории от дерева к забору.

– Как девочка? – спросил Маринин.

– Как…. Крови потеряла много, чуть ли не белой увозили. Жутко. Но, слава Богу, спасли. Ручки зашили.

Маринин сделал пару длинных затяжек.

– Пойдёмте, Вас все ждут.

Маринин бросил окурок в урну, и слегка кашлянув, проследовал за Ириной Николаевной.

– У вас по всему центру камеры, как это случилось? – негодовал высокий и сухощавый следователь Ивантеев Анатолий Львович, и неожиданно для себя и окружающих широко зевнул, прикрыв рот рукой.

– Но в туалете же их нет! – отбивалась Ирина Николаевна.

– Значит, надо установить! – не отступал Ивантеев.

– Это уж не ко мне! – развела руками Ирина Ивановна.

– Установим, Анатолий Львович, если будет надо…, – заступилась Зоя Васильевна Ким, непосредственный начальник «провинившейся» Ирины Николаевны.

– Надо! Надо, Зоя Васильевна!

Зоя Васильевна вопросительно, словно спрашивая разрешения, посмотрела на Уполномоченного по правам ребёнка.

– Вполне достаточно, что камеры есть в коридоре, непосредственно перед туалетом. В данном случае, очевидно, что надо спрашивать с охранника, в обязанности которого входит следить за порядком, и чтобы, извините, в туалет для девочек, не входили мальчики.

– Дмитрий Сергеевич совершенно прав. Где был охранник? Где он сейчас?

– Он тоже был в туалете…, – словно, извиняясь, ответила Ирина Николаевна.

Почему-то эта новость вызвала всеобщее смущение и лёгкий смешок.

– А второй охранник?

– Второй в отпуске. Что им тут обоим делать, если центр пустой – все в лагерях.

– А Джабиев почему здесь?

– Да потому что этот урод там всех достал! Его и привезли обратно! – не выдержала Ирина Николаевна. – Подрался с кем-то, дискотеку сорвал, что-то ещё…, я уже не помню….

Все, кроме Маринина, который был погружён в собственные мысли, понимающе закивали.

– С этим мы разберёмся, – авторитетно заверил следователь и покивал высоким морщинистым лбом.

– Ой, и меня садите в тюрьму! Что хотите, делайте, мне всё равно! Я домой прихожу, и на своих детей ору, потому что на этих права не имею, а мои дети, извините, на х… меня не посылают! – и Ирина Николаевна закрыв лицо руками, зарыдала, сотрясаясь всем телом.

– Ирина Николаевна, миленькая, мы всё понимаем. Работа трудная, и не каждому под силу, но надо как-то справляться, – Зоя Васильевна предприняла попытку не только успокоить подчинённую, но и заранее выгородить себя, и Ирина Николаевна зарыдала ещё громче, резко бросив усталую голову на стол, обхватила её руками, как кольцом.

– Матвей Александрович, Вы что скажите? – обратился Дмитрий Сергеевич.

– У него уже были мелкие правонарушения, но изнасилование и фактически доведение до самоубийства, в данном случае, неудавшегося, слава Богу, но, тем не менее, наказание будет соответствующее, – ответил Маринин.

В этой нехорошей тишине был слышен только горький вздох Ирины Николаевны, которая, видимо отрыдав своё, вытирала лицо платком и смотрела куда-то вверх окна.

Маринин ощущал себя соучастником, будто он с самого начала знал о готовящемся преступлении, но не заявил об этом (сам Джабиева и «отмазал», правда, за хулиганство). И недавняя уверенность, с которой он настойчиво отправлял Надю в центр, считая его безопасным, улетучилась, а на её месте образовалась противная растерянность. Его нисколько потрясло само происшествие с этой девочкой, бывали случаи и пострашнее, сколько то, что на её месте могла оказаться Надя. В любом случае, к нему никаких юридических претензий – отвечать только совестью.

И на него снова накатило. Накатило желание всё бросить. Работу, в первую очередь, потому что он в полумиллионный раз осознал – сколько бы он не помогал, не улаживал, не разговаривал и не внушал, всё шло своим каким-то нелепым чередом.

Не выдумывая никаких отговорок, Маринин честно признался Рите, что дико устал и чувствует себя паршиво, на что она ответила, что сама только и ждёт выходных (Рита, действительно, выглядела нездоровой), но начальник есть начальник, и, оставив её за главного, уехал в деревню.