Читать книгу "Девочка с бездомными глазами"

Глава двадцать вторая

Со следующей недели у Маринина должен был начаться отпуск, но в понедельник Рита отпросилась на пару часов, чтобы сходить на приём к врачу, а в среду, увильнув от объяснений, сообщила, что её кладут в больницу.

Две последующие недели Маринин практически жил на работе. Очень жалел, что штатным расписанием не предусмотрен ещё один заместитель, запасной. Поначалу, из-за того, что отпуск откладывается, сильно расстроился, но когда зарядил дождь, а он, как известно, недели на две, пусть и с перерывами, успокоился – как раз к выходу Риты, а значит, и к его отпуску, будет солнце.

Вечерами, когда он оставался один, и никто не заглядывал в кабинет и телефон не трезвонил, он думал о Наде. Не то, чтобы он думал о ней только в определённые часы, просто в рабочее время с удовольствием отвлекался.

– Девочка проявила инициативу, что такого? Можно подумать не догадывался, что это может произойти? – то и дело, он мысленно возвращался к тому, что случилось в спальне. По сути, ничего и не случилось, но ему и этого, в каком-то смысле, хватило. Приятное волнение, которое он испытывал, вспоминая Надю, было чрезмерно назойливо, и он не сразу, но всё же, тормозил свои фантазии.

– Нельзя, нельзя, нельзя! – твердил он сам себе, и не переставал удивляться тому, как, собственно, он устоял, постепенно придя к мысли, что ничего страшного бы и не произошло, если бы он этого не сделал.

Глава двадцать третья

Проснулся от телефонной вибрации. Не зная точного времени, нутром почуял, что для будильника рановато, и, не желая открывать глаза, на ощупь лапнул телефон с прикроватной тумбочки.

– Маринин, – прошептал он пересохшим голосом и слегка сглотнул, надеясь «выжать» хоть немного влаги.

– Это я, – неожиданно раздался в трубке голос Высочина.

Маринин приветливо промычал в ответ.

– Саныч, дом по адресу деревня Белое Поречье, улица Кирова, дом 33, твой?

– Мой, – Маринин приподнялся, опершись на локоть.

– Если кратко, сгорел твой дом. И…, ещё тут сюрприз нарисовался. Короче, приезжай.

Пока Высочин закончил предложение, Маринин уже влез в джинсы, ухом прижимая телефон к плечу.

– Матвей, что случилось? – внезапно раздался голос Кати, видимо, тоже разбуженной телефоном. В ответ он, молча, помотал головой.

– Что? – требовала ответа резко севшая Катя.

– Вадик звонил…, – и седеющая голова нырнула в футболку, и через секунду вынырнула.

Он выбежал из комнаты, и тут же вернулся, столкнувшись в дверях с Катей, и не увидев телефона ни на тумбочке ни на кровати, вспомнил, что он у него в руке, и снова выбежал.

– Матвей! – Катя догнала его в прихожей. – Что случилось?!

– Дом сгорел…, – нервная усмешка мелькнула на растерянном лице, словно он сам не верил в то, что говорил. – Ложись спать.

Через какие-то секунды он уже был на улице и только возле машины понял, что забыл ключи.

– Сука!

Он рванул домой, и столкнулся в подъезде с Катей.

– Совсем сгорел? – она протянула ему ключи.

Маринин так же ненормально улыбнулся, пожал плечами и почти выхватив ключи, успел поймать подъездную дверь, пока она ещё не хлопнула.

Катя, поправив ворот халата, слышала, как взвизгнула машина, и, забежав в квартиру, принялась звонить Высочину.

Глава двадцать четвёртая

– Не может быть. Просто не может. Это чушь, это дурость, это…, я не знаю что такое! Нет, такого не может быть, в принципе!

Маринин старательно убеждал себя, словно уговаривал, не верить. У него совершенно не вязалось – дом, пожар, а Надя?

– Это её имел в виду Высочин, говоря о сюрпризе? Что же она там натворила? Ну, приеду, получит, коза! И не мог же дом сгореть полностью, Надя бы…, – от ужаса он даже ахнул вслух. – Как она могла почувствовать дым, если спала? Нет, Высочин бы сказал, а так нет. Что тогда? Может, она специально дом подожгла? Назло. Почему нет? Нет, Надя не могла. А самому ему что гореть? Из-за чего…?

В этот момент с ним поравнялась встречная пожарная машина, следом ещё одна, по очереди, ослепив его фарами. Не заметно для себя Маринин ослабил педаль газа, скорость стала падать, и было ощущение, что падает она синхронно внутричерепному давлению, от чего сознание немного поплыло.

Увидев эти огромные машины, он вдруг осознал – пожар – не выдумка Высочина.

– Что же они там так усердно тушили?

Маринин вдохнул, но по ощущениям это больше походило на заглатывание камней, больно провалившихся в желудок, и сил хватило лишь на такой же болезненный выдох.

Возле дома, предположительно, собрались делегаты от каждого двора – Маринину пришлось оставить машину метров за пятьдесят до забора. Отдалённо это напоминало сцену из американского фильма, в которой друзья главного героя, устраивают ему вечеринку-сюрприз. И он, ничего не подозревающий, входит, включается свет, и со всех сторон слышатся радостные возгласы и поздравления, с той лишь разницей, что Маринину никто не обрадовался, как впрочем, и он. Обменявшись с сердобольными зеваками кивками, под активное перешёптывание и выдвигаемые и пересказываемые друг другу версии, он направился к распахнутым воротам. Протиснувшись между заведёнными машинами с включенными фарами, первое, что он увидел, то, что дом, как будто испарялся – от него шёл пар, и крыша уже «испарилась» и часть кухонной стены тоже. Сам дом казался замученным, будто он спал, но кто-то старательно его будил, своими шагами, разговорами, хватанием за дверную ручку.

– Свет отключили из-за пожара, – решил Маринин, увидев в кухонном окне дёргающееся пятно фонарика.

Поздоровался с ребятами из отдела, которые посочувствовали взглядами и подбадривающими похлопываниями по плечу. И как только он отошёл, продолжили прерванный им разговор.

– О, привет…! Быстро ты, – Высочин курил, зажав подмышкой какие-то бумаги. Пойдём, – и он поманил его за собой в дом, будто Маринин не знал, куда идти.

– Осторожно, пол мокрый. До утра тут зависнем. Пожарники, – он недовольно рыкнул, – нога, сука…, – переругался с ним в пух и прах! Я говорю, тушите, где горит, нет, весь дом залили!

Запах жжёных волос резанул Маринина. Этот запах, почему-то, напомнил те далёкие и неприятные сюжеты деревенской жизни, которые навсегда вросли в его память. Ему было лет шесть, когда он, заскочив в летнюю кухню, увидел в тазу отрезанную голову кабана, которого почему-то очень любил. Борька улыбался, непонятной маленькому Матвею, улыбкой, и даже, казалось, что он смеётся, только беззвучно, потому что его рот был приоткрыт, а уши смешно стояли торчком. Потрясённый мальчик убежал в лес, и, найдя какой-то укромный уголок, спрятался, и вдоволь наплакавшись, уснул. Тогда тоже переполошилась вся деревня – шутка ли, ребёнок пропал.

– Наверное, в лесу затаилась, как всегда, – решил Маринин пытливо всматриваясь в темноту, и не находя Нади. – Скоро все разъедутся, пойду искать.

– Думаешь, поджог?

– Ясень пень, Саныч. Пойдём.

Высочин, светя фонариком, повёл его в спальню, в которой Маринин не был с той самой ночи. Внезапно майор остановился и обернулся.

– Ты, кстати, не понял, почему я здесь?

– Из-за пожара, – честно ответил Маринин. – Ты же говоришь, поджог?

– Поджог, то поджог, но тут ещё кое-что, – Высочин вздохнул и пошёл дальше.

Маринин не сразу понял, что это, когда увидел на кровати свёрнутое одеяло, то самое, с большим цветком, но теперь оно было ещё и с оплавленными по краям дырами. Высочин дал фонарь Маринину, а сам аккуратно развернул одеяло, но оно оказалось спаяно с почерневшей простынею. Высочин отошёл в сторону, и, взяв фонарик, посветил им на кровать.

– Узнаёшь? – кивнул Маринину.

Маринин подошёл к кровати и присмотрелся. Он увидел что-то чёрное, не полностью, местами, и по очертаниям похожее на тело человека. Потом он не раз думал о том, что, Слава Богу, толком её не разглядел.

– Это не Надя, – сам себя уверил Маринин.

– Ну, знаешь её?

– Нет, – ответил твёрдо и шмыгнул носом.

– Точно?

Маринин крутанул головой в его сторону, и хотя почти ничего не было видно, Высочин догадался о его реакции.

– Ладно, не дёргайся. Если кратко и на вскидку…, – и он снова поманил за собой ослабшего Маринина. – Убил он её здесь, – Высочин посвятил фонариком на расплывшееся пятно на полу в детской комнате, – кровь, видишь?

Маринин кивнул в чуть рассеивающуюся темноту.

– Глубокое мерси товарищам с брандспойтами – ни хрена не осталось…! Потом…, придурок, перетащил её сюда. Зачем, не понятно. Замотал и поджог. Пиротехник. И потом, чтоб наверняка, поджог чердак. Сверху у него получилось лучше, а тут не задалось. Толи одеяло было сырое, дождяра-то какой был, то ли, что, но собственно она тлела, а не горела.

Высочин замолчал на мгновение.

– Саныч?

– А…, – вяло откликнулся Маринин.

– Ты как? – Высочин подошёл ближе. Маринин стоял у стены, прислонившись спиной и слегка присев.

– Нормально.

– Соседка услышала, как что-то бахает. Стала грешить на приезжих, мол, рожи бандитские, типа, они стреляют. Вышла на улицу…, заметь, на улице стреляют, а она пошла, проверить, – он усмехнулся, – а тут дымок. Ну, и всё – 01, 02, 03. Так, что можешь бдительной даме презент в знак благодарности преподнести.

Маринин кивнул, не понимая, как можно сразу начать говорить о соседке, когда там, в спальне, лежит… Надя.

– Мне, кстати, Кэтрин звонила, на нерве, боялась, что ты не доедешь, влетишь куда-нибудь. Про это, – имея в виду труп, – я не говорил.

Маринин снова покивал, словно обещая, позвонить жене и успокоить, потом кивнул на спальню.

– А кто это…, там?

– Ну, если ты не знаешь, то я подавно. Документов при ней не найдено, лицо, волосы, вообще, голова, пострадали больше всего. Пальчики возьмём, может, пригодятся.

– Не пригодятся, – подумал Маринин.

– Раньше в дом не залезали?

Маринин помотал головой.

– Ты, кстати, своих проверь, молоденькая, вроде.

И ему показался таким гадким этот неуместный игривый тон, хотя в нём не было и намёка на игривость.

– Пойдём, – послышался отдалённый голос Высочина, и Маринин пошёл послушно и как-то безжизненно.

Оказавшись на улице, он зашёл за дом, вроде как по нужде, а сам быстро пробрался к дальней калитке и, открыв её тихо и аккуратно, скрылся в лесу и постепенно наплывающем тумане.

Глава двадцать пятая

Он быстро шёл по тропинке, определяя по памяти, где растёт дерево, а где нет. В голове было шумно, больно и по-дурацки непривычно. Одновременно он думал о Наде, о том, что она убита, о том, что этого не может быть, и о том, что это всё-таки произошло, о том, что в доме был пожар, что кто-то убил и поджёг Надю. Кто? Зачем? Неужели, она привела кого-то в дом? Он не верил в это. Как её опознать? Кто будет хоронить? Мать? Маловероятно. Решил, что он это и сделает, вроде как, она пострадала в его доме, и это ни у кого не вызовет подозрений. Оставалось только опознать, чтобы похоронить, как полагается, а не так, без роду, без племени.

– Бессмысленно. Всё бессмысленно. Ведь ребёнок, девочка совсем, чтобы она там не думала. Ну, убил, но поджигать-то зачем? Зачем? Чтобы не опознали? Чтобы только труха от неё осталась. Сука, как же так? Найду, убью!

– Надя, Надя, как же ты так? Что же случилось?

– Нельзя было её в доме оставлять! Не хотела, ну, и по хрену! Надо было за шкварку и в машину! Отвёз бы в центр или домой, живая бы была.

– Да, ещё так. Господи, Надя, кто же это тебя так?

Оказавшись на берегу, он быстро разделся догола, и, вспомнив, как Надя, спрятавшись в тумане, намекала о своей красивой наготе, по колено забежал в воду и сразу, не нырнул, а упал, и быстро погрёб.

Он лёг на сырой берег, и ему померещилась Надя. Нет, не померещилась, просто теперь не было смысла себя сдерживать, и он мог себе позволить подумать о ней. И она, как в ту ночь, сидела на нём сверху, и, прогнув спину, целовала его губы, а он не сопротивлялся. И ему было просто хорошо.

Всё испортил хорошо знакомый, но такой неуместный и противоестественный в этой утренней белой и полумёртвой обстановке, звук. Маринин дотянулся до брюк, подтащил к себе, и, взяв телефон, лежавший сверху, всё-таки сел, хотя и не хотел.

– Почему не звонишь? Я чокнусь скоро! Что там? – раздался, как всегда, встревоженный голос.

– Там…, там труп, – еле выговорил он, не зная, как сказать, чтобы себя не выдать.

– Труп…?!

– Да….

– Ты говорил, дом сгорел!

– Да, её убили и потом подожгли….

– Кого?!

– Неизвестно…. Надо опознать, но документов при ней не нашли, и….

– Матвей, это та девушка, с рынка. Помнишь, ведро с малиной?

Удивительно, но Маринин обрадовался. Во-первых, потому, что Катя назвала её девушкой, а не девкой или девицей, как в прошлый раз, а во-вторых, появился шанс быстро установить её личность.

– Катюша, ты гений! – подумал Маринин, и вяло вздохнул, – да, наверное, ты права….

Когда он вернулся, уже почти рассвело. На одежде проступали мокрые пятна, и он откровенно подмёрзший, заглянул в дом взять ветровку, но к своему удивлению её не нашёл.

Высочин со товарищи продолжали обследовать дом, который для них был просто очередным местом преступления. Лавочка под берёзами тоже была занята, и неприкаянный хозяин отошёл в сторону и сел на пустующую собачью будку.

– Графские развалины, – пошутил он про себя, вспомнив собаку, которую пришлось отдать дядь Андрею, когда умерла мама. – А где кот? Убежал, наверное. Надо поискать.

Второй раз в жизни, Маринин чувствовал себя здесь лишним. Впервые он испытал, это когда умерла мать, и двор наполнился родственниками и соседями. Вроде бы все они собрались по одной безрадостной причине, но при этом не считали зазорным разговаривать и даже болтать на самые разные темы. Но завидев его, мгновенно корчили скорбные физиономии, как бы оправдываясь, что это всего лишь случайность.

Обезглавленный дом почему-то опять напомнил Борьку. Мама, Катя, Рита, Высочин…. Ему меньше всего хотелось думать о Наде, и он в голову, как в печку, подбрасывал новые и новые темы и воспоминания, но Надя, будто их поглощала, и он опять недоумевал, как такое могло произойти здесь, в его доме, и кто это сделал?

– Убил. А может, убили? Может, их было несколько.

Он обернулся на свист. Это был дядь Андрей. Его не пропускал во двор полицейский, и когда Маринин посмотрел на него, махнул рукой и что-то сказал.

Глава двадцать шестая

Интерьер дома дядь Андрея был не менее забавным, чем фасад, но это уже дело рук и вкуса супруги. Стены украшали розовые обои с широкими вертикальными полосами и огромными тёмно-розовыми цветами, похожими на пионы. Окна и дверные косяки были выкрашены в жёлтый цвет, и на них также висели жёлтые шторы с узором из скрученных цветов. На полу лежали коврики и дорожки, некоторые, связанные хозяйкой. Старая, но простая и добротная мебель, печка в углу….

Сидели на кухне. Тёть Пана суетно накрывала на стол, то и дело, посматривала на Маринина, вздыхала, и видимо, хотела что-то узнать, расспросить, посочувствовать, но знала, что деду (так она называла этого старого козла последние лет двадцать) это не понравится.

– Иди. Развздыхалась…. Вся напасть от баб. Я бы всех в пропасть! – завёлся ни с того ни с сего дядь Андрей, впрочем, Маринин этого не заметил.

– Не надорвись! – воинственно ответила супруга и скрылась в соседней комнате, зацепив штору.

– Раскудахталась! Много воли вам дали! – почти прокричал он ей вдогонку, но скорее для себя, чем для неё.

– Хвать страдать, поклюй.

– Не буду. Спасибо.

– Ну, за покойную, всё равно надо, – дядь Андрей разлил в гранёные рюмки самогон.

Маринин поёжившись, взял рюмку, выпил.

– Вот, а теперь закуси. Жить будешь.

Маринин посмотрел на деда с благодарностью, за то, что он с ним возится.

– Да, девку жалко, маленькая совсем.

– Почему маленькая?

– Да, там, ваши говорили.

Маринин сник. Дядь Андрей пополнил рюмки. Выпили.

– И ведь не видно не слышно, что кто-то в доме-то! Вот, поди, теперь, узнай, что да как?

– Меня не было две недели. Чуть больше. Работы много, – как-то сразу оправдался Маринин.

– Я тебе, что хотел сказать, – дед подался вперёд, секретно прикрывая рукой рот, и недоверчиво глянув на занавеску между комнатой и кухней, – Артёмка отошёл малость, и я так понял, что он вчера Гарика видел.

– Какого Гарика? – непонимающе и даже сердито буркнул Маринин.

– Да, пастух мой, который Вербу загубил и убёг. Я думаю, может это он, это самое…. Потому как, у нас смраду нет, – уверенно и гордо заключил дядь Андрей.

– Оказывается, так просто. Наверняка, он знал, что дом пустовал, залез, а там Надя! – осенило Маринина.

– Так, Вы думаете, что это он дом поджог?

– Понимаешь, он пришёл вчера и весь вечер гыгычет, гыгычет, я его понимаю через раз, но слышу, он про Гарика говорит, это я уже знаю. Придолбал, прямо! Я на него прямо гаркнул, чтоб не кликал говнюка этого. Только знаешь что….

Ошарашенный Маринин смотрел пытливо, собираясь спросить, но дед его остановил.

– Погоди, Матвейка, – дядь Андрей положил руку на руку Маринина. – Артёмку допрашивать не дам, он и так слабенький. Вот, я тебе сказал, как было, а ты уж думай, что с этим делать.

Маринин хоть и старался не показать, обиженно сложил руки на груди. Потом подался вперёд, и, уперев локоть в стол, надавил пальцами на болезненные глаза. Видимо, немного полегчало и он, не спрашивая дядь Андрея, будет—не будет, налил себе полную рюмку и тут же выпил.

Глава двадцать седьмая

Маринин пытался работать.

Собственно, можно было и не пытаться, потому что все только и говорили о том, что у главного по малолеткам дачу сожгли и кого-то ещё. За эти два дня он так устал от вопросительных, сочувствующих, негодующих и подозревающих взглядов, и что бы ни с кем не встречаться, пришёл на работу на два часа раньше. Это уберегло его от общения с ещё одной сочувствующе негодующей дамой – Катей, которая, как всегда, оказалась права. И всё это случилось, потому, что он её не послушал и не продал дом.

– Да, зря не продал. Надя была бы жива. А если бы и нет, – он вспомнил про её тёмную прядь, признак короткой жизни – то, по крайней мере, не в доме, а где-нибудь…, – но он не мог подобрать подходящего места, где бы могла спокойно и тихо умереть Надя.

Мысль о том, что эта некогда красивая девочка теперь находилась в морге, на какой-нибудь полке или каталке, накрытая простынёй, которой уже накрывали кого-то, и то, что Высочин с патологоанатомом будут считать количество ссадин и ушибов, характер и размер ожогов на её замученном теле, терзала его. И понимая, что надо стараться об этом не думать, упорно, раз за разом, домысливал «как дело было». Когда она его заметила? Что он ей сказал, а она? Долго ли он её мучил? И зачем???

– Плакала, конечно, просила, чтобы не трогал её. Такого ужаса натерпелась, Господи! Зачем я её оставил в доме? Зачем вообще привёз туда? Надо было проехать мимо! Ну, или сказал бы, что дом не мой. Нет, всё выложил!

Он осунулся и пребывал в состоянии, граничащим с безразличием и злобой, болью, обидой, непониманием и желанием просто что-нибудь уничтожить – разбить, сломать, растоптать.

Ему впервые в жизни казалось, что он по-настоящему страдает. Он сотни раз видел, как страдают люди вокруг. И он, то сочувствовал, то ненавидел их, считая, что они сами загнали себя в эти страдания. И особенно невыносимо было то, что нельзя было ни с кем поделиться своей болью, словно, он задерживал дыхание, которое ему было так необходимо. И невыносимая головная боль, но не та, которую он не раз испытывал за свою жизнь, а та, которая возникла именно из страдания и невозможности выдохнуть и вдохнуть снова. И жуткий страх овладел им, когда он понял, что эта боль, эта тяжелая голова, теперь навсегда, а голова была настолько тяжела, что если бы он по привычке кивнул, то она бы перевесила, и он со всего маху, уткнулся лбом в стол.

В общем, будь он женщиной, уже бы глаза выплакал, но мужчины не плачут.

Рите кто-то сообщил о случившемся, и она позвонила, чтобы пожалеть. Пожалела и уверила, что скоро выйдет. Почему угодила в больницу, однако, так и не сказала, по-прежнему отказываясь от его проведываний.

– Матвей Александрович, ну, я не знаю, что ещё сделать?! Не знаю! Помогите, Христом Богом прошу! – заплаканная женщина лет сорока тёрла бумажным платком красный нос и измученные воспалённые глаза. – Он ведь там умрёт, понимаете? Его там убьют! – и она заголосила, прикрывая рот платком.

Чуть успокоившись, она достала из пачки бумажный платок, а мокрый комочек убрала в карман скромного клетчатого жакета. – Я всё понимаю, он гад, скотина, и если бы, не дай Бог, с моей дочерью такое произошло, то я бы сама лично его прибила! Но у него жизнь такая, судьба тяжёлая, Вы, же знаете. Ему так досталось, вот он творит, сам не зная что!

Маринин слушал её и не слышал. Он понимающе кивал, примерно так, как теперь ему самому кивали многочисленные сочувствующие, но помогать племяннику этой женщины он не мог и не хотел.

– Егор виноват, – и он повторил почти слово в слово, что три недели назад сказал в кабинете директора Социально-реабилитационного центра. – Я ни чем не могу Вам помочь.

– Но ведь неизвестно, что произошло на самом деле! Сейчас девки, знаете какие? Сами прыгают. У меня вот соседка….

– Людмила Сергеевна,….

– Да, извините, – тётка вытерла платком нос, немного помолчала. – Просто я хотела сказать, что не всё так однозначно. Егор утверждает одно, а она совершенно другое. Всё ведь со слов этой девочки….

– Эта девочка с семи лет заикается, а с недавних пор не говорит вовсе. Хотите попробовать её разговорить?

Тётка ошарашено повращала глазами, и повержено опустила голову.

– Обратитесь к Уполномоченному по правам ребёнка, – Маринин протянул визитку.

Женщина смиренно взяла «клочок надежды» и привстала, собираясь уйти, как вдруг в кабинет ворвался Высочин. Его массивный ровный нос, казалось, зло заострился, обезобразив красивое, почти делоновское лицо. Посетительница удивлённо посмотрела на Маринина и снова на Высочина. Майор, заметив это, подостыл, и тихо поздоровавшись с ней, отошёл к окну. Женщина в ответ кивнула, потом Маринину, отчего казалось, что она раскланивается, и вышла.

Маринин знал причину Высочинского негодования, но ждал, когда он сам об этом скажет, тем более ему это, видимо, было необходимо.

– Зачем из меня дурака делаешь?

– Извини, – искренне повинился Маринин.

– Ты же знаешь, что дед его не видел, не видел! А видел, и видел ли вообще, какой-то полусумасшедший подросток-переросток! Ему, ты считаешь, можно верить? – Высочин старательно делал вид, что наблюдает за чем-то важным, и для удобства слегка наклонил голову.

– Я верю.

– А я нет! Мне что теперь за этим фантомом гоняться?

– У тебя ведь всё равно ничего нет.

– Нет, но и это как-то жиденько. А ты не думал, что это он её и убил? – Высочин посмотрел на Маринина, выражение лица, которого, было столь же нелепым, как и только что, выдвинутая версия. – Или пацан? Или вместе? – и выпустивший пар майор сел напротив.

– Вадик, ты что?! Да, я его…, – хотел сказать, что знает как себя, но сообразил, что, в данной ситуации, это не аргумент, да и версия Высочина тоже имела право на существование.

– Вот ты хоть раз в жизни свинью убивал?

– Свиней не убивают, их закалывают и режут, – ответил Маринин, и в голове опять мелькнул Борька.

– Какая разница? Суть понятна. Ты нет, и я нет, а он с пятнадцати лет курей рубил, в шестнадцать уже с батей свиней резал…, – Высочин повторял рассказ дядь Андрея, достоверно передавая его мимику и жестикуляцию.

– Шустрик, однако! Уже выспросил всё, – усмехнулся про себя Маринин.

– Но свиней колоть и… девочку…. Извини, это не одно, и тоже.

– Для него, может быть, и одно, и тоже? Сначала куры, потом свиньи, коровы, так и до человеческих детёнышей добрался.

– Ну, ты и циник, – процедил Маринин.

Высочин осознавал, что, действительно, переборщил, и, теоретически мог признать, но на практике ему это давалось с трудом. Вместо этого, он вытащил из кармана брюк телефон, «полистал», повертел в руках и убрал.

– Ладно, фоторобот мы составим, раз уже начали, может, и, пригодится.

Маринин глухо кашлянул, и, не поднимая головы, изучая какие-то документы. Высочин встал и оперся рукой на спинку стула.

– Дела подготовили?

– Я занесу.

– Ладно, – и довольный тем, что кое-что всё-таки прояснилось, сунул правую руку в карман, и, нащупав в нём телефон, направился к двери, вдруг остановился.

– Маргарет наша скоро выйдет?

– Скоро, – скупо ответил Маринин.

– Привет передавай и скажи, что с неё простава, за больничный.

– Скажу, – он снял трубку беспокойного телефонного аппарата, и переключился на разговор, – да, Маринин.

Высочин вышел из кабинета, прекрасно зная, что Саныч отходчивый, поэтому заморачиваться по этому поводу не было смысла.