Читать книгу "Девочка с бездомными глазами"

Глава девятнадцатая

Надя ждала. Она сидела на лавочке, лицом к калитке, и, прислонившись спиной к берёзе, щёлкала семечки, старательно вынимая их из недавно открученной «головы» подсолнуха. Босые, сложенные одна на другую, ноги с чуть затоптанными подошвами, уже дважды подрывались встречать Матвея Александровича – вороны как нарочно садились на забор, громко карябая железо когтями, от чего казалось, что открылась калитка.

Прошедшую неделю Надя провела в делах и заботах.

Во-первых, она прибралась в доме. Как умела.

Во-вторых, прополола заросшие клумбы, на которых стали видны обычные многолетники – бархатцы, георгины и ещё какие-то мелкие цветочки, названия которых Надя не знала. Закончив прополку, она сильно расстроилась, потому что, заглушенные сорняками цветы смотрелись куце и жалко, и не в силах самостоятельно держать свои длинные, тонкие, измождённые стебли, они заваливались друг на друга или попросту ломались.

Потом она принялась полоть картошку, из-за чего её руки стали жёлто-коричневого цвета и появились сильные заусенцы. И хотя никто не просил и не заставлял, она почему-то решила, что обещала Матвею Александровичу, значит, надо делать. Кроме того, она выполнила ещё одно обещание – не соваться на рынок. Вместо этого она торговала на обочине. К ягоде ещё добавилась молодая картошка, которую она копала так, как учил Матвей Александрович. Это оказалось очень кстати – было не заметно, сколько уже выкопано.

Вырученные деньги Надя прибавила к тысяче, оставленной Матвеем Александровичем за малину, и, съездив в город, купила простенький сарафан и шлёпанцы.

В детстве, она часто мечтала, что убежит в деревню, как мультяшный Дядя Фёдор, найдёт себе кота, потом к ним присоединится собака, и будут они жить сами себе – без пьяной мамы и чужих мужиков, пытавшихся её не только воспитывать и наказывать, и которых Надя боялась и ненавидела всей своей маленькой душой.

Здесь, в доме, ей было хорошо, по-настоящему спокойно и свободно. Рядом на деревянной «дорожке» умиротворённо спал Ластик. И казалось, в такой безветренный солнечный день, должно происходить только хорошее, радостное. Но Надя безумно волновалась, потому что ещё ни разу не ждала Матвея Александровича в таком качестве, а в каком и сама не знала. Она очень хотела, чтобы он похвалил её и разрешил здесь остаться. И она была уверена, что так и будет, ведь она выполнила все обещания, и придраться было не к чему, но всё равно ужасно волновалась.

Как Матвей Александрович вошёл в калитку, Надя не видела – она, как назло придумывала очередной убедительный довод, а он, увидев её, радостно помахал рукой. Она вздрогнула и, не сразу сообразив, и, не поверив, что это именно он, замешкалась – бежать или не бежать?

Маринин, как обычно, загнал машину во двор, закрыл ворота и, обернувшись, увидел Надю, стоящую рядом.

– Привет!

– Здрасти….

– Привет-привет, – зачем-то снова повторил он.

Матвей Александрович был не такой как всегда – он был по форме, но не в форме. Он смешно покачивался на ногах, и смотрел как нашкодивший кот, довольно и немного виновато.

«Управлял автомобилем в состоянии слабого алкогольного опьянения…». Так, вероятно, начинался бы протокол об административном правонарушении, если бы Маринина остановили на редкость принципиальные коллеги из ГИБДД.

– Пьяный…, – разочаровалась Надя. – Кто угодно, но только не Матвей Александрович, он не может, не должен никогда быть пьяным, – искренне заблуждалась она.

– Гляди-ка, в платье! – отметил про себя Маринин.

– Хорошо, тут у тебя. Птички поют, солнце светит! А в городе…, в городе тоска, – он махнул рукой и, взяв в одну руку два пакета сразу, в которых звякнули бутылки, захлопнул багажник.

Надя недоверчиво посмотрела на него, и сделала шаг назад.

– Ну, как ты тут? – как всякий выпивший человек Маринин жаждал общения, и перекинул один пакет в свободную руку.

– Хорошо, а Вы? – тихо спросила Надя, не зная как вести себя с таким Матвеем Александровичем.

– Да, так, потихонечку. Что-то устал я, Надя, устал как собака. У меня, между прочим, со следующей недели отпуск!

– Круто! А Вы здесь будете? – обрадовалась Надя.

Маринин остановился, вдумчиво посмотрел и соврал.

– Не знаю, не думал пока. Есть хочешь?

– Ага.

– Ну, давай, поедим.

Пока Надя потрошила пакеты на кухне, Маринин переоделся, и сразу почувствовал себя человеком, одной ногой шагнувшим в отпуск.

Войдя на кухню и, учуяв запах варёной картошки, жадно втянул его носом.

– Чую! Чую еду! – довольно сказал Маринин, и, сняв крышку с кастрюли, разогнал пар рукой и посмотрел на кипящую картошку.

– Ой, ну, что, есть, будем? – спросил Маринин и сел на стул, вопросительно посмотрев на Надю.

– Ну, да, сейчас картошка сварится, – не глядя на него, ответила Надя.

– А, ну, да, – покивал Маринин.

Ему нравилось это искусственное веселье, отвлекающее от мыслей о той несчастной девочке, и об этой, которая стояла перед ним. Он посмотрел на неё и улыбнулся. Надя смяла пустые пакеты, и, бросив их в коробку к полиэтиленовым «собратьям», подошла к плитке, и ткнула вилкой картофелину.

– Ай! Ай, как больно!

Надя резко обернулась.

– Это не я, это картошка, – и весёлая пьяненькая улыбка озарила лицо Маринина.

Надя из вежливости растянула губы, и, отвернувшись, закрыла кастрюлю. Когда она стала резать хлеб, Маринин опять собирался озвучить «продуктовое страдание», но так как Надя стояла к нему спиной, он стал следить за её рукой, стараясь подловить момент, и увлёкся.

Она с усилием давила на нож, и её лопатки напрягались, и плечи, синхронно ножу, то поднимались, то опускались вниз, а длинная коса визуально делила спину на две равные части, и ползла по спине вверх, когда Надя наклоняла голову вперёд.

– Думает, я слепой. Ох, Надя, Надя…! Красивая ты, Надя. Красивая, но ещё нельзя, – вёл внутренний монолог Маринин, и даже приоткрыл рот, но вдруг Надя обернулась и, встретившись с ним глазами, безошибочно уловила его мысли.

Маринин кашлянул и, свернув шальные мысли, взял со стола чек, выпавший или выложенный Надей, и принялся его складывать, старательно проглаживая сгибы, а Надя, пользуясь его смущением, смотрела и молча, ликовала.

– Телефон. Матвей Александрович, телефон, – тихо, но максимально ровно, чтобы не выдать волнение, сказала Надя.

Он подорвался с места, по-прежнему, не глядя на неё, и быстро вышел.

Телефон лежал на краю кровати, и чтобы до него дотянуться, Маринин плюхнулся и ощутил всем телом расслабляющую мягкость.

– Матвей, ты где? – раздался сердито-тревожный голос Кати, как только он вышел на связь. – В деревне?

– Ну, да, а где ещё? – попытался отшутиться Маринин, вдруг вспомнив, что не предупредил жену.

– Ну, да! А предупредить меня было очень трудно, правда?

– Катюш, прости, я что-то замотался….

– Маринин, а в честь какого это праздника ты пьяный?

– Да, какой праздник, Кать? Я же говорю, устал, замотался, просто решил расслабиться.

– Ты один?

– Ну, а с кем ещё?

– А то ты не знаешь?

– Нет.

– Да-да, – она помолчала, видимо совладав с собой, и спросила, – в доме всё нормально?

– Да, всё отлично!

– Хорошо. Пока.

– Пока, Катюша.

– Матвей!

– Что?

– В постели не кури.

– А-а, ладно. Без проблем.

– Надеюсь. Всё, пока.

– Пока.

Телефон выпал из ослабшей руки на кровать, и он, не сопротивляясь желанию поспать, уткнулся головой в одеяло.

– Матвей Александрович….

Донеслось как из тумана, и, подняв голову, он увидел окно. Перевернулся на спину и сел.

– Иду.

И он действительно пошёл, но не с первой попытки, и неуверенно и витиевато.

После ужина, за которым Маринин снова выпил, а Надя по большей части молчала и по необходимости односложно отвечала на его вопросы и рассуждения, она вышла на улицу, а он отправился спать.

Глава двадцатая

Оклемался Маринин только к вечеру субботы.

Найдя на кухне, чем подкрепиться и опохмелится, и не найдя Нади, снова пошёл спать, но не уснул, а принялся ждать – хотелось поговорить и просто на неё посмотреть. Всё-таки задремал, и вдруг проснувшись, громко позвал.

– Надя! Надь! Иди сюда!

Она заглянула в комнату.

– Проходи. Не бойся, я не буйный.

Надя села в кресло по диагонали от Маринина, который почти лежал на кровати, облокотившись на подушки и вытянув ноги.

– Что делала?

– Ничего. На лавочке сидела.

– Почему меня не позвала? – «обиделся» Маринин.

– Вы же спали.

– Спал, да…. Я вообще сова, поздно ложусь.

– И я, – улыбнулась Надя.

– Ну и что мы будем делать? Угукать или мышей ловить?

Надя легко рассмеялась. Она была по-прежнему в сарафане и босая, и сидела немного скручено, уперев локти в правый подлокотник.

– Ты, кстати, мышей боишься?

– Не знаю, нет, наверное.

– Молодец! А кого боишься?

– Пьяных мужиков! – хотелось ответить.

– Собак, пауков, змей…? – допытывался он.

– Всех боюсь.

– А змей?

– А что здесь есть змеи?

– Конечно.

– И Вы их видели?

– И я их, и они меня.

Надя полупала глазами.

– Я их подкармливаю, иногда. Очень любят сладкое, особенно печенье, земляничное.

– Ой, Вы меня специально пугаете…, – улыбнувшись, Надя отмахнулась, деловито закинула ногу на ногу. – Думаете, я не знаю, что змеи едят мышей, лягушек, воробьёв…

– Откуда ты знаешь?

– В школе учусь.

– А! А кто первый в космос полетел? – он силился «съесть» улыбку, но она пролезала наружу.

– Маринин Матвей Александрович, – спокойно ответила Надя, глядя на него.

– Ответ не верный. Во времена Сталина, тебя бы за такое…. Кстати, ты знаешь, кто такой Сталин?

– Дядька с усами и трубкой. Но он умер раньше, чем человек в космос полетел.

– Не получилось тебя запутать! – он вроде как недовольно прицыкнул, и помолчал немного. – А я вот как раз в детстве сов-то и боялся.

– Кого?

– Ну, сов. Совы, вот, как мы с тобой. Совы.

Надя понимающе улыбнулась.

– Короче, был случай, такой, своеобразный, – начал Маринин, и «своеобразно» крутанул пальцами руки. – Короче, – он слегка поправил свою позу, сев ровнее, – мне лет десять было. Иду я утром в туалет, сонный такой, открываю дверь, а там сидит нечто, сидит и на меня таращится. Я дверь захлопнул и как дал дёру! – Маринин искренне рассмеялся, и голос, прерываемый сентиментальными всплесками, был заразительно неровен.

История показалась Наде такой жизненной и откровенной, что она даже простила Матвею Александровичу его хмельное состояние.

– Это была сова?

– Сова! – и он выпучил глаза, охотно изображая птицу, словно сдавал вступительные экзамены в театральный институт. – Батя её вытащил, за лапы взял, и вытащил. Они же днём плохо видят, щурятся, – и он прищурился, – но испугался я тогда до одури. Надо мной потом все ржали, придурки, – с давно прощённой, но не забытой обидой, сказал Матвей Александрович, глядя на жёлтую серединку одеяльного цветка.

– Ой, вообще, столько забавного было! Вот, например, у меня отец был, очень строгий…, – начал Матвей Александрович, но вдруг замолчал и, уставившись всё в туже серединку цветка, задумался. Он вдруг подумал, что Наде будет, не совсем интересно, вернее, совсем, не интересно, слушать про его отца.

– Без объяснений мог в лоб зарядить. Но когда он уезжал в командировку или уходил на охоту, недели на две, у нас был настоящий праздник! Мама разрешала делать всё! Буквально всё! Сама садилась в кресло, – и он посмотрел на Надю, – другое было, не это, щёлкала семечки и плевала шкарлупки прямо на пол, и говорила: «Маринин уехал! Маринин уехал!».

– Как же мы его боялись и ненавидели. Я точно, и иногда хотел, чтобы он просто сдох. Ушёл на свою охоту и замёрз, или чтобы его медведь задрал. И откуда во мне столько кровожадности? – и он улыбнулся краешком рта. – Как же он нас лупил! Не трогал только сестёр. А как я удирал, когда он узнал, что я курю! Как раз я только в школу пошёл, и, знал же, что попадёт…, надо было в лес бежать, а я не чердак, идиот! Но я удрал! Бедная мама! – и удивительно отчётливо перед ним возникло побелевшее лицо матери, и он, ещё мальчик, сиганувший с чердака прямо на помидорную грядку, и злое лицо отца, высунувшегося в открытую маленькую дверку.

Всё это время Надя изучала чередование орнамента на паласе и потрескавшуюся местами стену, и терпеливо поглядывала на Матвея Александровича, не решаясь что-то сказать. И он, опомнившись, посмотрел на неё, и вспомнил, как она выпрыгнула из машины.

– Отчаяние. Отсюда и отсутствие страха, – неожиданно для себя и он нашёл между ними сходство.

– Знаешь, нас в детстве заставляли на огороде работать, – оживился Маринин. – Отец нас не спрашивал, хочу, не хочу, пинка и в огород. Меня поначалу не трогали, я младший, а потом, как подрос, понятное дело, тоже запрягли. Мама меня больше всех жалела, и сказала по секрету, что её бабушка, однажды, работая в огороде, потеряла золотое кольцо. А я так любил все такие истории! Поиски сокровищ – это же так… круто! И вот я с тех пор, как бешеный всё копал, полол – с огорода не вылезал. Это я уже потом понял, что никакого кольца не было. Откуда у крестьянки золотое кольцо?! Но легенда что надо! – искренне смеялся Маринин.

– Вас развели! – смеялась и Надя.

– Развели – это точно!

– А братья или сёстры у Вас есть? – невинно интересовалась Надя, прекрасно изучившая состав семьи Матвея Александровича по фотографиям и открыткам, которые хранились в секретере в общей комнате.

– Было два брата, уже умерли, один – умер, а другой пропал без вести, и две сестры, они уехали, и живут далеко.

– А они не приедут? Вдруг так…?

– Нет, им здесь не интересно.

– Почему?

– Потому что им нравится жить в мегаполисе.

– А Вам нет?

– Упаси Боже! Я бы с удовольствием жил здесь. Вот выйду на пенсию, и сразу перееду сюда.

– Это же ещё не скоро…!

– Скоро, Надя, скоро. Я уже старый пень и сыплюсь по-тихонечку.

– Ну, вот Вам сколько? Не шестьдесят же?

– Мне уже сто шестьдесят! Вот ты ещё ни дня не работала, а я уже почти пенсионер – забавно!

– Кто Вам сказал, что я не работала? – пробубнила Надя.

– А ты работала? А! На рынке малину продавала! Точно!

– Я и арбузами торговала, и вообще фруктами, и на кладбище работала.

– Где?

– Ну, знаете, перед родительским днём не все хотят убирать, так нам платили, и мы чистили, красили, – пояснила Надя удивлённому Матвею Александровичу.

– Нам – это кому?

– Вы их не знаете.

– Да?!

– Ну, если и знаете, какая разница? Мы же не воровали.

– Да, кто против?! Работайте на здоровье. Вот, умру, будешь ко мне приходить, убирать, красить….

Надя сердито глянула исподлобья.

– Не страшно на кладбище?

– Так, иногда. Зато там есть такие красивые памятники! Вот, умерла девушка, она была стюардесса и разбилась в катастрофе. Представляете?

Маринин кивнул.

– Так у неё был памятник такой большой, она была нарисована в такой шапочке маленькой и с шарфиком, – и Надя завязала на своей длинной шее невидимый платок, – форма у них такая. И в небе облака и птицы летают. Такая красивая! Я тоже себе такой хочу, – мечтательно закончила Надя.

– Надя, что за глупости? Какой памятник? Тебе ещё жить да жить, и не говори мне про свою прядь цветную, – и он заранее отмахнулся, а Надя уже спешила к нему, раздвинув волосы на голове.

– Вот, смотрите, это правда – я умру молодой!

Маринин закрылся от неё руками.

– Ты мне лучше скажи, кто тебе такую чушь втюхал? Вот, кого уж развели, так это тебя!

– Это такая старая примета, – Надя обижено пригладила волосы.

– Ты ещё просто ребёнок, понимаешь, у тебя переходный возраст, ты ещё растёшь, меняешься, и цвет волос тоже, видимо, поменялся. И всё! Старая примета. Вот я старый…, хоть и не старый, – и он, толи нарочно, толи нет, сильно закашлялся, и почти скрючившись, сначала закрыл рот ладонями, а потом, уткнулся лицом в собственное плечо.

Надя набычено молчала, глядя в пол. В отличие от Маринина её совершенно не смущала разница в возрасте, но дико раздражало его отношение к ней, как к ребёнку. Она считала себя ровней ему, не по биологическому возрасту, а, так сказать, по возрасту души, и находила между ними много общего. Например, ей нравилась его машина, его работа, и она хотела бы работать вместе с ним, ей нравился этот дом, и жить в нём, она любила купаться и, в конце концов, она тоже сова!

Наступила пауза. Маринин без особого интереса с минуту пялился в экран.

– Смотреть будешь? – он указал пультом на телевизор, и тут же бросил его на одеяло. – Я на улицу пойду, подышу, – и, сел, свесив ноги. – Ой, что-то помутнело всё, – Маринин потёр глаза запястьями, – старость – не радость! – радостно заключил он, и резво встав с кровати, вышел из комнаты. Он был уверен, что Надя поплетётся следом, и не ошибся.

Они сели на лавочку.

– Дождь будет, – авторитетно заявил на удивление трезвеющий Матвей Александрович, посмотрев в темнеющее небо, и на конце сигареты появился огонёк.

– По радио передавали.

Маринин покивал головой, потом повернулся к Наде, и, улыбнувшись, подмигнул ей.

– Хорошо здесь, да?

Надя умиротворённо агакнула. Он заметил прополотую клумбу. Удивился и поблагодарил.

– А ты что, не куришь? – снова затянулся Маринин.

Надя отрицательно помотала головой.

– Не куришь? Молодец. Или денег нет?

Надя снова помотала головой, а Матвей Александрович одобрительно улыбнулся.

– Правильно, не кури, не надо. Это я уже без пяти минут старик, а ты ещё ребёнок, а детям….

– Я давно не ребёнок! – она вскочила, и если было бы чем ударить, точно бы ударила, а так, просто обиделась и побежала в дом.

Проследив за ней глазами до самых дверей, Маринин снова затянулся.

– Жеребёнок.

Глава двадцать первая

Маринин, или предчувствовал, что ночка будет весёленькой, или просто поленился раздеваться, и лёг спать в одежде. Утолив никотиновый голод, затушил окурок в пепельнице, которая от ввинчивающих движений, мягко вдавливалась в рёбра. Закрыв глаза, подумал, что надо поставить её на тумбочку, и лечь на бок, но опять поленился.

Вдруг трухануло, и сквозь дремоту он почувствовал, как груди стало легко, а в области паха наоборот, тяжёло и, одновременно, приятно.

– Господи, Надя!

– Господи, голая!

Успел сообразить Маринин, и в следующую секунду, она уже нависла над ним, рвущими «укусами» хватаясь за губы, а распущенные волосы безобидно кололи ему лицо.

Маринин перевернулся, и Надя, оказавшись под ним, обхватила его руками и ногами, и повисла как добыча первобытного человека. Маринин пытался устоять на упёртых в кровать руках, но Надя с гладиаторской силой тянула его к себе, и целовала отчаянно и агрессивно. Сам не понимая, поддаётся или подыгрывает, он обхватил её руками за выгнутую голую спину и прижал к себе. Надя тут же дала слабину, и он развёл её цепкие руки, и, оттолкнувшись, сел. Надя как бойцовая собака снова кинулась на него. Но Маринин с силой оттолкнул её, так что, она упала на кровать, и ноги, согнутые в коленях, слегка приподнялись, а волосы, словно верёвка, дёрнули её голову назад.

Маринин вышел из комнаты, подняв с пола пачку сигарет. Надя следила за ним глазами, и казалось, даже не дышала. Зато Маринин дышал за двоих.

Высунув из бочки мокрую голову и протерев рукой лицо, вдохнул, и повторил процедуру. Сев на лавочку, закурил, но вода с волос капнула на сигарету. Тихо ругнулся, швырнул потухшую сигарету, и снова закурил. Думать не думалось, но сердце стучало как усердный дятел, пытающийся пробиться из груди наружу. Он посмотрел на тёмные окна дома.

– Чёрт дёрнул меня с тобой связаться! – снова подумал Маринин.

Когда он снова вошёл в комнату, вроде как за телефоном, Надя лежала к нему спиной, завернувшись в одеяло, как кокон. Он знал, что она не спит, но вышел тихо, и лёг спать в своей детской комнате, но, конечно, тоже не спал.

Сквозь тонкие гибкие прутья и широкие, как блюдца, листья сирени, Надя наблюдала за Матвеем Александровичем.

Он был и в форме и по форме, и это было ужасно.

– Значит, уедет, – поняла Надя.

Маринин ходил по двору и, обойдя дом несколько раз, то пропадал в тумане, то снова появлялся, и периодически останавливался и обращался к прячущейся Наде, уверенный, что она где-то рядом, и если бы он захотел, нашёл, но ему хотелось, чтобы она сдалась сама.

– Надя, я уезжаю, ты остаёшься здесь. Выходи.

После беспокойной ночи, он щурил глаза, и откровенно хотел спать, но никакая усталость не могла заставить его не думать о случившемся несколько часов назад. Это был настоящий эмоциональный винегрет, навязчивый и вкусный, и вроде бы уже наелся, отодвинь таз и успокойся, но жадная рука снова загребала ложкой новую порцию удовольствия.

Наконец Надя вышла из укрытия, и остановилась в шагах пяти, глядя на рукава джинсовки, старательно натягиваемые на запястья. Маринин понимал, что она переживает, и ему было искренне жаль, и сам он ощущал вину, но в воспитательных целях проявил твёрдость.

– Живи здесь, раз так хочешь. Я уезжаю, и приеду, как и договаривались, двадцать пятого августа.

Она словно только и ждала, когда он договорит, чтобы посмотреть на него в упор, с непоколебимой правотой и с ясно читаемой готовностью, в случае чего, подраться за свои «убеждения». Но не пришлось – Маринин смотрел спокойно и мягко, словно, её поступок не был не поступком, не проступком – просто слегка нашалила, с кем не бывает, да в таком возрасте. Вроде как, и не удивила, и не огорчила. И этот всё понимающий и всепрощающий взгляд был обиднее всего.

И он ушёл, как всегда, не оборачиваясь, а Надя стояла и тихо плакала, не решаясь, кинутся за ним, остановить, попросить прощения и упросить, чтобы он не уезжал.

Когда закрылась калитка, она повернулась и медленно пошла за дом, бесцельно, по привычке, сорвала листок сирени и почти сразу его выбросила.