Читать книгу "Девочка с бездомными глазами"

Глава двадцать восьмая

Официально личность погибшей ещё не была установлена, но Маринин знал, что это дело времени, причём ближайшего. Его беспокоил Высочин. Вадим – умный, цепкий, и тот факт, что в свои тридцать три он уже был майором, говорило о том, что он занимается своим делом. И он вряд ли…, нет, точно, не поверит, что убитая Белоусова Надежда Николаевна оказалась в доме Маринина случайно.

Под вечер, взяв несколько личных дел, которые просил Высочин для расследования другого преступления, Маринин положил стопку перед ним и сел напротив.

– Мои любимые уголовнички! – Высочин открыл верхнюю папку, пробежался глазами по листку, закрыл и отодвинул стопку в сторону. – Будем взаимно вежливы! – и протянул лист бумаги с распечатанным фотороботом. – Что смогли. Но дед утверждает, что похож, сучонок! – и он снова спародировал дядь Андрея.

Маринин никак не отреагировал на неуместные кривляния Высочина, а уставился на фоторобот.

– Не узнаёшь?

– Даже близко, – Маринин категорично помотал головой и положил листок перед собой на стол. – Вадим, – несмело начал он, – есть информация, но немного ненадёжная….

Высочин вопросительно указал в него пальцем, мол, по твоему делу. Маринин кивнул и рассказал историю про малину, рынок и некую девушку.

– Ага, я понял. Слушай, ну, вполне, это может быть и она. Поэтому, давай тащи Катарину, составим ещё один фоторобот – надо же отчего-то оттолкнуться. Или пошукай по своим сначала?

– Давай, сначала ты.

– Давайте, Вадим Сергеич, работайте! – ворчал Высочин. – Ладно, блин. Составим, и вдруг ты её сразу узнаешь? У тебя же память профессиональная.

– Скорее, ты её узнаешь. Она ведь тебе понравилась, – подумал он и вспомнил, как сам с трудом узнал в красивой девушке, ту самую Надю, которая, ещё совсем недавно плакала у него в кабинете.

А на предположение Высочина неуверенно пожал плечами.

Глава двадцать девятая

Смешливая Катя обожала Высочина не только за чувство юмора и мужскую обходительность, но и за возможность пофлиртовать в присутствии мужа.

В этот раз, смеясь и прикалываясь, они составляли фоторобот, и майор смешил её, нарочно увеличивая в размерах глаза, рот, уши, так что получался то Чебурашка, то Карлик-нос, но ни как ни молоденькая девушка.

– Узнаёшь? – снова спросил Высочин в упор, глядя на Маринина, въедливо изучавшего распечатанный фоторобот, который, кстати, получился лучше, чем он ожидал.

– Нет, – он твёрдо решил не опознавать Надю сразу, чтобы не вызвать подозрений. – Не знаю, поищем.

Вечером на парковке Высочин догнал Маринина.

– Есть разговор.

– Говори, – спокойно сказал Маринин, но интуитивно понял, что это касается Нади.

– Давай, в машину.

Пикнула автосигнализация, и они оказались в салоне.

– Саныч, говори, как было.

– Ты о чём?

– Саныч,…. Ты узнал её. Хотя, как не узнать, если ты изначально знал, что это она? А вот я её узнал!

Маринин помолчал, но скрыть оскорбление и волнение не смог.

– Ты думаешь, это я её убил?

– Нет, конечно. Ты бы просто закопал её в огороде – никто бы не хватился.

Маринин ухмыльнулся, легонько покивал.

– Я вообще её не трогал.

Высочин недоверчиво усмехнулся.

– Вадик, ей даже шестнадцати не было, понимаешь?

– Ну, и что?

– Как это что?! Я же тебе говорю…! – вскричал Маринин.

– Представь, она жила бы у меня. Ты ко мне, а я: «Саныч, зуб даю, ничего не было». Поверил бы?

Маринин сосредоточенно покручивал руль, как бы раскачивая его, прекрасно понимая, что Высочин прав.

– Ладно, Саныч, не ёрзай. Вопрос в другом – надо ли устанавливать её личность, потому что вопросов к тебе может много возникнуть, и по следствию, и вообще.

– Какие вопросы? Жила себе девочка, любила погулять, месяцами не жила дома. На учёте у меня она не состояла. Знакомы были, да. Ну, и что? На доме, извини, не написано, что он мой.

– Что ты мне раньше не сказал, что такой наивный?

Недовольно помолчали, глядя в разные стороны.

– Но смотри, что бы лишнего, ни всплыло.

– Лишнего не было!

– Не было, так не было. Но я тебя предупредил.

– Спасибо, – отвернувшись, бросил Маринин.

– Ладно, личность установим, сообщим родителям, пусть хоронят.

– Ага, похоронят, как же. Я буду.

– Саныч, ты меня прямо бесишь! Я тебе только что сказал….

Помолчали.

– Как она у тебя в доме оказалась?

– Так получилось.

– Понятно, – вздохнул Высочин. – Только знаешь, не лезь.

– А я разве лезу?

– Ты меня понял. Упыря этого мы найдём, рано или поздно. Договорились?

– Договорились.

– Ладно…, – он стал открывать дверь и увидел через лобовое стекло Аньку, стоящую в метрах десяти от машины. – А вот и Трубадурочка!

Маринин посмотрел вперёд и содрогнулся – на Аньке была надета Надина бейсболка. Он присмотрелся и понял, что показалось.

– Может, заказать ей что-нибудь лирическое, за душу берущее, чтобы… эх! Ладно, давай, – и он протянул руку Маринину, – я тебя прикрою, напарник! – игриво, как герой боевика, попрощался Высочин и, выскользнув из авто, встал так, чтобы Аньке не было видно машины. Она сделала шаг в сторону, он тоже, она – обратно, и он.

– Чё надо?

– Нравишься ты мне.

Седан Маринина сдал назад и влился в общий поток. Анька тоскливо следила за машиной, пока она не скрылась из виду, и резко повернулась к Высочину.

– Правда, что Матвею Александровичу дачу спалили?

– Правда. Кстати, он сказал, что это ты.

– Гонишь, что ли? – усмехнулась Анька, и пошла за ним следом, до самой машины. – Он не мог так сказать? Это не правда.

– Надоела, вот и решил от тебя избавиться.

– Пошёл ты! – Анька повернула обратно.

– Слышь, давай подвезу, а ты набрынчишь что-нибудь из «Бременских музыкантов»? – видя, что она без гитары, сказал Высочин.

Анька, не оборачиваясь, показала ему fuck, высоко подняв руку.

Глава тридцатая

На этот раз, заранее предупредив Катю, Маринин поехал в деревню, в которой, наверняка, уже ходили слухи, не сильно отличающиеся от Высочинских домыслов.

После разговора с Вадиком он был одинаково взбешён и растерян. Мысли отталкивались друг от дружки, и упорно наталкивались на одну.

– Он мне не верит! Если Вадик не верит, то, что говорить про остальных? Да, я бы и сам не поверил.

И всё же ему стало легче. Это был как раз, тот выдох, который был ему так необходим.

Так как «парадный» вход был опечатан, он вошёл во двор с дальней калитки, которую господа-сыщики не нашли. Не спеша прошёлся по вновь отросшей траве, которую скосил примерно месяц назад, и только сейчас увидел полностью прополотую картофельную грядку. Пожелтевшая и засохшая ботва, замучено склонившая макушки к земле, уступала никогда не проигрывающим сочно-зелёным сорнякам. Боль опять почему-то пронзила живот, отчего возникло желание перехватить его руками и сжать.

Что-то тёплое и мягкое коснулось его ноги.

– О, живой? – добродушно обратился он к коту и, наклонившись, почесал его макушку, и тут же выпрямился, поняв, как неудачно скаламбурил.

Всё было опечатано – баня, гараж, дом – всё. Маринин испытывал не только беспощадное чувство вины, но и чувство позора. Ему было не по себе, оттого что здесь побывало так много людей, которые всё обсмотрели, обсудили, запротоколировали. Натоптали. И сам дом, который всегда был для него самым надёжным и крепким, в раз оказался трусливым и жалким, не сумевшим защитить одну-единственную девочку.

Катя, разбуженная приходом мужа, вошла на кухню.

На столе стояла закупоренная бутылка водки, а Маринин погрузился в открытый холодильник.

– Не спишь? – мягко спросил он и захлопнул дверцу локтём, держа в руках цветастую кастрюлю, которую тут же перехватила у него Катя.

– Давай, я.

Маринин сел за стол, посмотрел на бутылку и вспомнил, что не взял рюмку. Встал, открыл шкаф со стеклянными дверцами, достал одну, дунул в неё на случай пыли, снова сел, уставившись на бутылку, словно ждал, что она заговорит.

– Салат сделать?

– Не надо, – он обхватил руками голову, давя запястьями на виски.

Катя пару раз грюкнула посудой, и, поставив тарелку в микроволновку, обняла мужа, уткнувшись подбородком ему в голову.

– Как ты?

Маринин покивал.

– Не переживай. Ты не виноват, что так получилось.

Маринин снова покивал, но уже слабо, для вида, чтобы Кате было приятно.

– Не виноват, разумеется. Сам её в дом привёз, позволил остаться, потом разрешил, и наконец, просто бросил….

Щёлкнула микроволновка.

Он посмотрел на тарелку борща и подумал, что хочет только выпить.

– Иди, ложись, я скоро.

Катя помотала головой и подпёрла голову рукой.

– Я всё думаю об этой девочке. До сих пор не могу понять, как такое могло произойти….

Она всё говорила и говорила, а он изредка кивал, тоже думая об этой девочке.

Поначалу всё было почти хорошо. Он сильно прижал к себе жену и быстро уснул.

Через минут двадцать проснулся, откинулся на спину и вытянул руку из-под Катиной головы, сел, закурил. Сделав пару затяжек, словно только заметив, присутствие жены, быстро подошёл к окну, и, отодвинув штору сбоку, скрылся за ней.

– Духота, проклятая!

Ещё только войдя в спальню, он подумал, что чересчур душно, но увидев открытое окно, решил, что это действие водки и усталости.

Мысли о доме и Наде уже не были такими мучительными, как в первые дни. Он с ними свыкся. Прокрутив их и опять и снова, будто заучивая их наизусть, почему-то вспомнил, как ребенком спускался в подпол, поторопился и упал с лестницы, ударившись спиной о ступеньку, и как после сильнейшего ливня в подполе плавали банки с компотом и помидорами, и как потом вычерпывали воду, и как долго он просыхал.

Выбросил окурок вниз, кашлянул, и, выскользнув из-за штор, направился в прихожую. Достал из кожаной папки фоторобот, и, посмотрев на него с минуту, убрал.

Вернувшись в спальню, лёг на бок, потом перевернулся на живот и несколько раз потёрся глазами о подушку, мысленно усмехнувшись такому глупому способу, стереть из памяти Надю, завёрнутую в одеяло.

Глава тридцать первая

Через три дня Рита вышла с больничного, и сообщила Маринину, что всё это время наблюдалась в стационаре гинекологии, попросту говоря, сохраняла свою долгожданную беременность.

– Не переживай, ты не имеешь к этому никакого отношения, – этим откровением она буквально размажила, и без того, ошарашенного Маринина.

– А кто имеет? – почти по слогам выдавил он.

– Какая разница, Матвей, какая разница?

– Тебе видней, конечно.

– А чего ты ждал?

– Твоего выхода.

– В отпуск хочется?

– Уже нет.

– А мне хочется! В декретный отпуск.

Маринин двинул бровями.

– Похвально.

Рита закусила нижнюю губу. Этот едкий диалог не имел смысла, но был ей нужен – слишком многое хотелось сказать. Маринин же бегло перебирал общих знакомых, которые могли бы «к этому иметь отношение». Почему-то он остановился на кандидатуре Высочина.

– Я его знаю? – не удержался Маринин.

Рита посмотрела с нежной усмешкой.

– Главное, что я его знаю, а тебе не обязательно.

Догадка щёлкнула в мозгу. Сколько раз бывало, что она, стопроцентно зная, что он дома или в деревне, звонила и спрашивала, не собирается ли он к ней. Тогда ему казалось, что она его приглашала, потому что хотела, чтобы он приехал, но теперь понял – всё наоборот!

– Не думал, что мы с тобой так расстанемся, – сказал он, искренне решив, что в этот раз уж точно, ведь она практически призналась в своей измене. Но, несмотря на это, и что он и сам миллион раз думал о необходимости расставания, вдруг очень захотел всё сохранить, наладить, развить.

– Можем корпоратив устроить. Поделимся радостью с коллективом. Ты, как главный подозреваемый, торжественно объявишь, что не при делах.

– Займёшься этим?

– Ой, нет! У меня сейчас другие заботы, – и она нежно погладила свой ещё плоский живот. Но она сказала и сделала это так, как может только счастливая беременная женщина. Она менялась на глазах, словно линяла, меняя одну шкуру на другую. И она уже была мало похожа на требовательного начальника, надёжного заместителя начальника и хитрую любовницу. Теперь это была совершенно другая Рита. Маринину стало немного жаль, что не он причина этой счастливой перемены, и ещё сильнее возненавидел того, кто «к этому имеет отношение».

– Но ты не увольняешься?

– Нет. Уйду в декрет, потом выйду, поработаю, снова в декрет пойду, а может, сразу из первого во второй. Посмотрим! – размечталась Рита.

Он был с ней мысленно согласен, подтверждая это как всегда частыми и короткими кивками.

Глава тридцать вторая

Прошло две недели, и Маринин, понял, что Высочин намеренно затягивает расследование.

– Как дела?

– Да, как, дел по горло. Дел, сам понимаешь, уголовных. Вот, у деда гараж вскрыли и обнесли. Всё под чистую – мопед, запчасти, инструменты. Наверняка, старьё нерабочее, но подлецов изловить надо – дед в растрёпанных чувствах.

Высочин делал редкие затяжки, перелистывая подшитое дело, и на Маринина, сидящего напротив, практически не смотрел. В последнее время они мало общались, потому что Маринина бесила некая зависимость и неопределённость, не только в отношении расследования Надиного дела, но и Ритиной беременности.

– Опознания ещё не было?

– Нет.

– Когда планируешь?

– Не знаю.

Высочин заметил Марининскую ухмылку и, отложив бумаги, встал, и направился к двери.

– Пойдём, покурим.

Маринин глазами проводил его до порога, словно раздумывая, идти или нет, и наконец, пошёл следом.

Они зашли за угол здания, там, где тоже росли ели. Здесь почти всегда было темно и немного сыро, и летом это место пользовалось повышенным спросом. Высочин пробежал глазами по этажам, и, посчитав, что слишком много открытых окон, пошёл дальше.

Остановились почти у гаражей. Высочин закурил ещё по дороге, а Маринин не хотел, скорее, не мог. Он терпеливо боролся с неприятным волнением и ждал.

– Саныч, понимаешь, я из-за тебя дело торможу, а тебе пора бы успокоиться и не палиться.

– Причём тут успокоиться? Ты же знаешь, как дело бы….

– Только с твоих слов!

Маринин осёкся и замолчал.

– Я тебе не верю. Вот, так, не верю. Нет, я понимаю, что ты её не убивал, но на счёт всего остального, – Высочин развёл руками. – Я не знаю, как Кэт во всю эту ересь поверила, но в прокуратуре не поверят. И если ты забыл, с каким людоедом я там работаю, могу напомнить.

– Не надо.

– Правильно, не надо. Потому что тебе скидки на переходный возраст и тяжёлую судьбу не сделают – тебя отшлёпают по полной и звёздочками украсят.

Маринин чувствовал себя так, будто его уже отшлёпали, и понимал, что Высочин сто раз прав, но отступить не мог.

– И ты предлагаешь её просто закапать?

– Саныч, ну, что ты дёргаешься? Занимайся своими делами, остальное доверьте профессионалам.

Буквально через два дня в полицию поступило заявление от гражданки Белоусовой М. В., утверждавшей, что её дочь, Белоусова Н. Н., ушла из дома три недели назад, и с тех пор о ней ничего не известно. Ей предложили на всякий случай пройти процедуру опознания, и она, действительно, опознала в убитой, обожженной, вскрытой, и уже «зашитой» девушке, свою Наденьку.

Сначала женщина частыми поглаживаниями водила по лысой голове, целовала темечко и холодное обезображенное лицо, и просила, что бы Надя открыла глаза, взамен обещая не пить, и что теперь, у них всё будет хорошо. В какой-то момент она поняла, что словами ничего не изменить, и решила унести Надю с собой. Она уже просунула руки и почти подхватила свою девочку, но Высочин и молодой санитар стали её оттаскивать, одновременно удерживая тело Нади. Но и женщина не сдавалась – она вцепилась в стол и пыталась дотянуться ртом до руки Высочина и укусить. Если бы он увидел подобную сцену в дешёвой чёрной комедии, наверняка бы, похохотал, но в тот момент, он задавил невольно подступивший смешок, но не унижающий, а сочувствующий, хотя и немного злой.

Мать Нади всё-таки оторвали от стола, и она сразу перестала кричать, сама села на такой же холодный, как Наденька, пол, и тихо заплакала.

На похоронах она была спокойнее и оптимистичнее, как и все её многочисленные, уже помянувшие усопшую, соболезнующие. Как ни странно, но понять её можно было, хотя сложно, и тем не менее.

Были и Надины учителя, и одноклассники, собравшие часть денег на организацию похорон. Их лица изображали скорбь, негодование, даже удивление, но искренне переживали единицы. Словно это было обычное групповое мероприятие, экскурсия в музей или что-то подобное.

Среди школьных «товарищей» Маринин увидел девушку, избившую Надю. Она его тоже заметила, и быстро опустив глаза, сделала вид, что не узнала.

Маринин всматривался в лица парней, пытаясь угадать, в кого же была влюблена Надя, и выбрал высокого, очень симпатичного парня, явного лидера класса, стоящего в окружении однокашников. Он был серьёзен, и в тоже время, приветлив.

После того, как все желающие высказались, настало время прощаться. Каждый подходил и целовал покойницу в лоб. Маринин стоял дальше всех, и наблюдал за происходящим, и будь его воля, запретил бы, настолько дико и фальшиво это выглядело. Он и сам не хотел этого, и дело не в брезгливости или чём-то подобном, а в том, что контраст между тем, когда его целовала Надя, и тем, что предстояло сделать ему, был зверски велик.

И он всё стоял и решался, как вдруг заметил, что все смотрят на него.

– Не обидьте мою Наденьку, – Белоусова смотрела на него просящими глазами, и одновременно требовала уважения.

Надю хоронили, как и полагалось девушке, в свадебном платье. Лицо было накрыто фатой, сложенной в несколько раз. Тонкая белая сеточка не то, что прятала контуры лица, она их стёрла, сравняла, и теперь её голова была похожа на заготовку тряпичной куклы, которой ещё не успели нарисовать красивую мордашку.

– Твёрдая, – подумал он, и вернулся на своё место. И пока шёл, ему казалось, что он так долго простоял возле неё, и что вообще сделал всё неправильно.

Маринин, в каком-то смысле, завидовал Надиной матери, не скрывающей свои чувства и слёзы, которая, сначала требовала поднять гроб обратно, а потом попыталась слезть в могилу, крича, чтобы дочь забрала её с собой.

После всего, Маринину сунули в руку две конфетки, какую-то вишнёвую карамельку и ириску, которые он бросил в машине, в подстаканники, в которых всегда болталась рублёвая мелочь, и уехал.

Глава тридцать третья

На запущенном стадионе через дорогу от серых хрущёвок, на чудом уцелевшей зрительской лавке отдыхала некая компания. Пацаны (на «юношей» они могли обидеться, а до «молодых людей» явно не дотягивали, разве что возрастом) пили пиво, курили, громко разговаривали, свистели и ржали. У двоих, видимо самых крутых, на коленях сидели девушки.

Перед лавкой стояли трое, среди них был Ершов Витя, парень лет девятнадцати-двадцати, тоненький, как девчонка в трепетном возрасте, зыркающий из-под панамки шустрыми глазами, и имевший погашенную судимость за кражу со взломом, и казалось бы, «немую» фамилию и погоняло (Карасик), обладал способностью всезнания, за что, некоторые считали его стукачом.

Карасик и пацан слева щёлкали семечки, второй – курил.

Все обернулись, когда один из них удивлённо указал пальцем на распахнутые ржавые ворота, вернее, на въехавший чёрный седан, который медленно пылил по сухому глинистому «ободку» стадиона.

Как женщины любят наблюдать за детьми маленькими, копошащимися в песочнице или плёскающимися в надувном бассейне, так и Маринин любил наблюдать за этими. Они тоже разговаривали на своём не всем понятном языке, спорили со старшими, доказывая свою правоту, и торопились во взрослую жизнь. Но, то ли по глупости, то ли по ошибке, а чаще всего, и того и другого, выбирали не самую приглядную её сторону. И Маринин им по-человечески сочувствовал и как-то симпатизировал.

Седан остановился в метрах десяти от лавочки.

Главный, сидевший в центре лавочки, чуть раскачивая на коленях девушку, кивнул Карасику.

– Панама!

Маринин не помнил, как его зовут, но знал его брата, Марка, уже дважды сидевшего, авторитетом которого младший братик видимо и давил сверстников.

Карасик, легко спружинив на ногах, и оглянувшись на компанию, медленно пошёл за Марининым, который также медленно шёл в сторону ворот, в одной руке держа дымящуюся сигарету, в другой – распечатанный фоторобот.

– Возьмёт так, – Карасик поднёс руку к шее, будто нож, и «резанул» по горлу, – «Чирик!».

Карасик рассказал всё, что считал нужным, а именно, что, Чириком его прозвали из-за прыщавого лица, что мать его в дурке померла, и он от её могилы далеко не уходил, разве, что по деревням окрестным шарахался, где охотно втирал доверчивому населению о своей незавидной судьбе. О том, что видел его недельку назад, или парочку, на Ленинской. Неуверенно, но всё-таки, он назвал его Юркой, однако, фамилии не вспомнил. Но знал, что тот учился в технаре, бросил, потом в фазанке, но, кажись, и оттуда его отчислили. Жил с бабкой, но она тоже давно померла.

Чтобы ответить на вопрос о месте проживания, воспользовался помощью друга, который жил с ним в бараке, пока их не расселили и ему не купили хату.

Друг, свистнутый Саней, хорошо знакомый Маринину, немного лебезя и суетно поздоровался, и как Карасик деловито пружинил на ногах.

– Знаешь? – Маринин показал фоторобот.

– У-у, – пацан помотал головой.

– Да, Чирик это! – чуть ли не вскричал Карасик, словно его обвиняли в даче ложных показаний.

– А, ну, да! Точняк. Похож-похож! – тут же согласился Саня.

– Где живёт?

– А…, не знаю.

– А фамилию?

– Не помню. Такая, ну, на «ко». Типа там, Черненко, там, Ниценко. Блин…! – пацан старательно пытался вспомнить.

– Ладно, – Маринин протянул Карасику листок. – Мать где, говоришь, померла?

– Да, в нашей дурке, под сопкой, которая. И сам такой малька, – Карасик цыркнул, криво оттянув край рта.

Маринин покивал, подтверждая для себя, уже имеющуюся информацию о росте и возрасте Гарика.

– Маякни, если что.

– ОК.

Карасик и пацан возвратились к лавочке.

– Зацени! – Карасик протянул Главному визитку Маринина.

– Чё хотел? – Главный постучал ребром визитки по красивой коленке, обтянутой в блестящий капрон.

– Чирик нужен.

– Нах?

Карасик пожал плечами.

– Чё за кадр? – поинтересовался пацан, стоящий рядом с Карасиком, на что, тот, протянул ему листок с фотороботом.

– Красава! – пацан повернул листок, чтобы всем было видно.

– Дай сюда, – и тот, кто сидел с другого края скамейки, встал, и сделал вид, что подтирает листком, отпяченный зад.

– Фу! – девушка Главного сморщилась.

– Ты придурок, Малой! – вторила ей подружка.

– И чё? – спросил Главный, когда гогот стих.

– Чё? Надо искать.

Пацан, стоящий слева от Карасика, хмыкнул и, шагнув назад, снова встал на место.

– Мент, сука.