Читать книгу "Девочка с бездомными глазами"

Глава тридцать восьмая

Чтобы не спугнуть Гарика, он снова сделал небольшой крюк, развернулся и заглушил мотор недалеко от барака, в аллейке.

Были поздние (почти восемь вечера) и немного промозглые сумерки. Маринин просидел в машине минут пятнадцать. Он сидел спокойно, не стучал пальцами и не притопывал ногой, просто курил. Он снова был в форме – решил, что так даже лучше, мол, пусть знает, с кем связался.

– Никого нет, – понял он, глядя на «молчащие» четыре кирпичные трубы, значит, печи не топились. И это, по мнению Маринина, было только на руку – никто не помешает спокойно изучить обстановку. Посидел ещё контрольные пол сигареты и, не заметив никаких телодвижений около барака, решил, что пора.

Поставив телефон на вибрацию, положил его в карман куртки, пощёлкал фонариком «вкл-выкл», и, пощупав через кобуру пистолет, по привычке включил сигнализацию, и тут же себя ругнул за то, что излишне шумит.

Квартиры располагались по две с каждой стороны, этакий таун-хаус советских времён. Начать решил с квартиры на входной двери которой не наблюдалось навесного замка. Впрочем, это не означало, что он вовсе отсутствовал.

Преодолев невысокий поредевший заборчик и неплотно закрытую калитку, подошёл к двери, которая в этом полумраке казалась почти белой, дёрнул – закрыта. Посветил в разбитое окно с болтающейся, некогда прозрачной, клеёнкой.

– Не видно.

Подошёл к другой двери. Она тоже оказалась закрыта. Вместо третьей двери был только проём. Маринин обернулся, посветив фонарём по кущям. Блеснули кошачьи глаза.

– Кот, тварь…! Напугал.

Почти с любопытством он оглядел брошенную квартиру. В углу кухни красовалась наполовину разобранная печь, посреди на полу валялся старый умывальник без раковины.

– На металл пошёл, – предположил Маринин и, зайдя в комнату, чуть не полетел вниз, успев схватиться за дверной косяк. Фонарь осветил вакантное место пола – немного мусора и пара поломанных досок. Он спрыгнул на землю и прошёл в комнату. Никого.

Соседняя квартира также оказалась закрытой, а у него не было с собой ничего, чем можно было бы сорвать замок. Разве что, автоинструменты. Он не стал пороть горячку, и решил, что приедет сюда ещё раз, вооружившись фомкой и Высочиным, которого всё-таки надеялся приболтать.

Ночью позвонил Вадик.

– Ты где?

– В деревне, – Маринин, в трико и свитере, лежал на кровати в углу и курил, как всегда поставив пепельницу на грудь. Кот дремал рядом.

Если находиться в доме Маринин мог, то в детской и спальне, где убили и нашли Надю, нет. Пришлось обживать дальнюю комнату, через окно которой Надя залезала в дом. Сейчас эта комната, да и весь дом, мало чем напоминали прежний. Большую часть мебели, активно залитую водой при тушении, пришлось выбросить, а что сгорело, то сгорело. На окнах не было гардин, следовательно, ни тюля, ни штор. Ровные белые стены и окна. На глянцевом полу, покрытом линолеумом, отражались застывшие ветки вишни, подсвеченные растущей луной.

– А что так вдруг?

– Что вдруг? Неделю не был.

Помолчали немного. «Тема Нади» была закрыта, и всё, что перекликалось с ней, по неписаному правилу тоже закрывалось.

– А я вот думаю, пожрать пельменей или нет?

– Пожри.

– Варить надо.

– Свари, – Маринин пустил клуб дыма.

– Понимаешь, Саныч, я вот без тебя, ни спать, ни жрать не могу. Может, это любовь?

– Она самая. А тебя что не покормили?

– Да, так всё…. Рыба, брокколи, и сама как брокколи.

– Но ноги-то ничего?

– Ноги ничего. Короче, Саныч, давай, двигай.

– С хрена ли? Сам двигай.

– Вот, злой, ты человек, Саныч. Неотзывчивый. Гори в аду! – и повесил трубку.

Высочин умел поднять настроение. И ситуацию с Гариком мог разрулить, если бы захотел. Но Маринин был уверен, что не захочет, и его самого поставит на контроль. Поэтому, действовать всё-таки придётся самому.

Утром он специально поехал на работу по объездной дороге. И увидев почти прозрачный дымок в одной из труб, принадлежащей закрытой вечером квартире, решил, что Гарик живёт именно в ней. И вполне возможно, поздно приходит, значит, необходимо приехать ночью.

Глава тридцать девятая

Было подозрительно тёпло, стало быть, надвигался снег.

Он также припарковался в аллейке, и также поставив телефон на вибрацию, положил его в карман куртки, и, взяв фонарик и пистолет, опять (хотя мысленно твердил себе обратное) включил сигнализацию.

– Придурок…! – тихо процедил он сквозь сжатые зубы.

Сказывалось волнение. Надвигающийся решающий момент.

Прежде чем двинуться к бараку, он постоял с полминуты, наслаждаясь тёплой темной, и вдохнув приятный осенний, всё-таки свежий, воздух, огляделся по сторонам.

Трудно объяснить, боялся он или нет. Боялся, но табельный пистолет приободрял его. Но тут, же этот аргумент проигрывал в опыте, так сказать – Гарик уже убивал, и неизвестно сколько, а Маринин точно нисколько.

Он устал планировать и оставил попытки предугадать, как всё пройдёт. В какой-то момент, он даже допустил мысль о том, что Гарик может его убить. И почему-то эта мысль его не заставила отступить, а, наоборот, в каком-то смысле подтолкнула. Было в этом что-то благородное, героическое.

– Всё равно никому не нужен. Дочь взрослая. Катя на развод собирается подавать или может уже подала. У Риты другие заботы.

Посветил фонарём на крышу – из крайней правой трубы, как и утром, шёл слабый дымок. Барак спал вечным обесточенным сном. Деревянная дверь, чем-то похожая на старую зелёную дверь в Марининском доме, была заперта.

– Стучать? Откроет и что? Сразу стрелять? А если это не он? А если не откроет? – растерянные мысли неуверенно вспыхивали и тут же гасли.

Он постоял немного, постучал и затих, прижавшись к стене. Через минуту он постучал снова.

– Нет его.

Устало и разочарованно, словно, его подвели, пообещали, а сами не пришли, Маринин медленно побрёл к машине, на ходу достал пачку сигарет и зажигалку, обернулся, посветив фонариком по диаметру, достал сигарету.

– Ждать или не ждать?

Он почти докурил, когда завибрировал телефон в кармане. На дисплее высветилась перекошенная гримасой рожица Высочина.

– Так ты отвечаешь на моё гостеприимство? Сбежать решил, а посуду не помыл?

– Сейчас буду, – слегка рассмеялся Маринин, и неудача показалась не такой уж и неудачной, и он окончательно решил, что всё-таки надо подключать Вадика.

– Ты где вообще?

– Да, я тут…, – он закашлялся, и, отведя в сторону руку с телефоном, уткнулся в плечо.

– Чахлик, живой там?

– Живой пока, – чуть сиплым голосом отозвался Маринин.

– У Ритки что ли?

– Да, какая Ритка?

– А что тогда без меня?

– Ты был занят.

– Она свалила – правило у неё такое, на ночь не оставаться. И ты, давай, двигай.

– Ватрушек мне напеки.

– А х… в тесте?

Повеселевший Маринин отключил телефон, и, положив руки на крышу машины, сделал длинную затяжку.

– Рита, Рита, Маргарита, – мысленно пропел до сих пор сомневающийся Маринин, несмотря на сведения, добытые сестрой Высочина. Но опять-таки, ею добытые, но переданные через Вадика, который запросто мог их изменить на своё усмотрение.

Неприятный шорох, осторожный или случайный, заставил резко обернуться. Он осмотрелся, но ничего не разглядел, и постыдное ощущение страха, какой-то пугливости и беспомощности, вдруг сменилось злостью, и даже обидой за самого себя.

– А ну вас всех на хрен…! – он швырнул сигарету в темноту, и, нащупав ручку дверцы, охотно потянул её на себя.

Вдруг странная мысль всё прервала.

– Неужели так быстро?

Нашли его тоже быстро. Отличился участковый, живший на той самой соседней улице, и ходивший на работу через аллейку.

– Горло перерезали, – виновато и будто извиняясь, сообщил эксперт-криминалист, отвернувшись от когда-то смуглого лица.

– Вижу, – рыкнул Высочин и отошёл в сторону, дав указания объявить в розыск седан и проверить телефон Маринина, и, наорав на всех сразу, когда сообщили, что телефона нет. Подбирать синонимы в такие моменты он не умел, поэтому получилось грубо, но не обидно. Закурил.

– Сука, Саныч, сука! Дурак! Какой дурак! Какого х…, твою мать, ты сюда попёрся? Умник, сука! – мысленно ругал он уже закоченелое тело человека, которого считал своим другом.

Прибыло высокое начальство и замначальство. Посмотрели, поджав губки, раздали ЦУ. Участковый сообщил, что в бараке жил какой-то мужик, но тихий, проблем с ним не было – уходил куда-то, возвращался, но в остальном, всё спокойно. Жильца этого, естественно, не обнаружили, но участковый заверил, что данными на него располагает. Однако в дальнейшем это не подтвердилось.

Глава сороковая

Анька медленнее обычного, несмело и осторожно, словно боясь, что её прогонят, подошла к зданию полиции. Было построение личного состава, и на неё посмотрели. Она без малейшей эмоции отвернулась и зашла в здание.

В дежурной части находились трое. Они тихо разговаривали, а, увидев Аньку, почему-то замолчали. Она не смотрела на них вовсе, потому что из-за турникета увидела на столе у лестницы фотографию Маринина в деревянной раме и две розы в стеклянной вазе. Она постояла меньше минуты и вышла на улицу. Минуя относительно стройную шеренгу, она прошла вдоль стены и, перепрыгивая через небольшие ямки, спустилась на тротуар.

Она выглядела спокойной и даже равнодушной. Столкнувшись с женщиной, с которой не сразу получилось разойтись, слегка засмеялась. Прытко, словно спеша на важную встречу, перебежала дорогу, обгоняя на зебре пешеходов.

Возле Культпросветучилища стайками кучковались студенты. Анька кому-то махнула рукой, подбежала к компании из двух девушек и парня с гитарой, стрельнула сигаретку и, крутанувшись, почти покружившись, побежала к соседнему зданию, стоящему перпендикулярно учебному корпусу.

Она также резво заскочила на крыльцо, перескакивая через ступеньку, и вбежала в общежитие.

– Сигарету! – скомандовал голос горластой вахтёрши.

Анька высунулась на улицу и запулила сигарету в урну.

Предъявив вахтёрше пустые руки, опять, зачем-то, покружилась, и, взяв со стойки ключ с номерком комнаты, побежала вверх по лестнице, так же перескакивая ступеньку.

Быстро пробежав четыре этажа, расстегивая на ходу длинную молнию на пуховике, она открыла дверь в трёхместную комнату. Бросила ключ, мешающий пуховик и шапку на кровать, аккуратно застеленную голубым покрывалом, и через три шага она уже открыла створку пластикового окна, и, поставив колено на подоконник с тёщиным языком в майонезном ведёрке, и взявшись рукой за раму, подтянула себя вверх, и сделала то, чего никогда не могла понять.

– Твою же ж… мать! – Высочин помотал несвежей щетиной и посмотрел, на беспокойно столпившихся студентов и преподавателей, усталым и последние несколько дней вопросительным, воспалённым взглядом.

Анька застыла в ломаной позе между двух «спящих» клумб, по которым круглый год срезали путь студенты, натоптав народные тропы в направлении продуктового магазина и учебного корпуса.

– Труба-дурочка…, – с каким-то особенно-виноватым сожалением цокнул Высочин.

– А ты что, её знаешь? – лейтенантик потер подмёрзшее красное ухо.

– А ты, сука, не знаешь?! – рявкнул Высочин и, глядя себе под ноги, пошёл к общежитию.

– Ну, так-то, видел.

Конец