Читать книгу "Девочка с бездомными глазами"

Глава тридцать четвёртая

За следующие два месяца, виртуозно начатая Высочиным эстафета по передаче «Надиного дела» от одного следователя другому, завершилась успешно, а именно, закрытием. И Марининская жажда расплаты, жажда доказать свою невиновность, и жажда успокоения, которая, должна была наступить сразу, после наказания Гарика, Юрика или Чирика, постепенно затихала.

Он передумал «всё на свете», и вдруг открыл для себя, что все смертны, и каждый по своей жизненной дороге идёт навстречу последнему дню. Опять-таки, старая тёмно-прядковая примета казалось, обрела практическое подтверждение.

Но Надя ему снилась. Редко. Он видел только силуэт, но и то, словно через мутное стекло, но понимал, что это она. Она всегда что-то говорила, но он если и слышал, то не мог разобрать, словно речь тоже «шла» через мутное слуховое стекло.

У Риты заметно вырос живот, и окружающие косились на Маринина, безапелляционно записав его в отцы. И хотя Рита всех уверяла в обратном, даже ей никто не верил, разве что Анька, которую Рита теперь всерьёз, но напрасно, побаивалась. Анька сильно изменилась. Причины тому было две.

Первая. Она узнала, что в доме Маринина убили Надю, и сразу же вынесла свой вердикт – виновен. Не в смерти, разумеется, в измене. Одно дело, Куропатка – давняя история, и совсем другое – эта мелкая шлюшка, коей она считала Надю. Он предал её и её чувства. Она перестала с ним видеться, в глубине души надеясь, что он заметит её отсутствие, начнёт переживать, позвонит в училище или даже приедет, чтобы удостовериться, что с ней всё в порядке и обязательно спросит, почему она не приходит. Она ничего не ответит, а просто посмотрит в его карие глаза, и он сам всё поймёт. И осознавая, что этот бред, хотя и желанный, несбыточен, добровольно в него погружалась.

Но когда Ане сообщили, что в колонии, в результате несчастного случая погиб её брат (вторая причина), она сама пошла к Маринину.

Было раннее утро, начало октября. Она торопилась, хотя знала, что слишком рано, и он, может быть, ещё из дома не вышел, но она не могла его пропустить, и сбавить шаг, тоже не получалось – ей было необходимо что-то делать, быстро, не раздумывая. Она пришла действительно рано – двадцать минут восьмого. Маринин появился без пятнадцати.

Анька была поражена, увидев его. Нельзя сказать, что за месяц с небольшим он сильно изменился, но казалось, что его лицо как будто обвисло, но не буквально. Словно кто-то запретил ему улыбаться, привязав в уголках губ и глаз, где обычно образуются морщинки, которых все стесняются, маленькие гирьки, которые не позволяли радоваться, а под «больными» глазами проступила чернота. Он выглядел усталым и даже немного жалким. И это только усилило её злость.

– Значит, переживает из-за на неё….

И когда он подошёл к скамейке, у которой она стояла и курила, слегка улыбнулся, поздоровался, и, догадываясь, о причине её приходила, собирался, как-то приободрить, но молодость опередила.

– Легче стало?

Маринин растеряно отшатнулся.

– Убили его, Вам легче? Преступность всю искоренили?

– Аня…, – нехотя выговорил он, считая, что это имя ей совершенно не идёт, и лёгкий, почти прозрачный комок пара, растворился в воздухе. Можно было попробовать объяснить, но он понимал бесполезность данного мероприятия.

Она знала, что Маринин, действительно, не виноват, и что Денис всё равно бы вляпался, и мстила-то она ему не за брата, а за Надю. За то, что променял её, её чувства, на красивую задницу. И ей казалось, что со смертью Дениса исчезло всё, что связывало их с Марининым, и в какой-то степени она испытывала стыд и вину за свою любовь, и ненавидела себя за всё и сразу.

И, тем не менее, уже через два дня она снова шла к отделу, но стыдясь своей выходки, которую, она рассчитывала, он простил. Остановилась в метрах пятнадцати от старой ели – так её почти не было видно, тем более, если не приглядываться. И с тех пор, она «виделась» с ним так. И ей опять-таки казалось, что когда она всё-таки выйдёт из своего укрытия, он обрадуется, и чем дольше, он не будет её видеть, тем сильнее обрадуется.

Глава тридцать пятая

Пребывающая в неведении о возможном отцовстве Маринина, Катя бросила все силы на поиски покупателя дома. Нашла строительную компанию средней руки, которую очень заинтересовал ни сколько дом, сколько земельный участок и его выгодное расположение. Предполагалось разделить его на несколько равных и на каждом построить небольшой коттедж. Марининский дом, естественно, подлежал сносу.

В свою очередь, Маринин, разрываемый желанием сохранить дом, и сделать так, чтобы он как можно меньше напоминал о Наде, и, пребывая в неведении относительно планов жены, и тоже не ставя её в известность, нанял строительную бригаду для ремонта, и почти каждый вечер мотался в деревню.

Помимо ремонта крыши и стен, был произведён не то, что косметический, а «пластический», ремонт. Были заменены окна, двери, выключатели, перестелен пол и обшиты стены. Всё это потянуло на очень неприличную сумму, которую он сложил из личной заначки, семейной заначки и компенсации за неиспользованный отпуск.

Катя, наивно полагавшая обрадовать мужа предстоящей выгодной продажей (почему-то она решила, что теперь он точно к этому готов), естественно, его не обрадовала. Маринин заявил, что это равносильно, если бы его самого сравняли с землёй, а потом располосовали на равные части, и, переругавшись с Катей, заявил, что уезжает жить в деревню.

Маринин, действительно, уехал, и жил там, как в сказке, три дня и три ночи, после чего, «на баню» приехал Высочин и сманил его к себе. В тот день он, наконец-то, убедился, что Вадим тоже не имеет отношения к Ритиной беременности.

– Я и Еркина?! Саныч, я и Еркина?! Ну, ты дал! – и он сел на старую, но крепкую лавку, уперев вывернутые руки в колени, торчащие из-под полотенца. – Ты не Саныч, ты Петросаныч! Ты ноги её видел? Я вообще удивляюсь, как она ходит? И чтобы я и такие ноги? Саныч, извини, но я не ты.

– У Риты нормальные ноги! – утверждал чуть захмелевший Маринин.

– Вот, именно, нормальные, а не одурительные! Понимаешь, между ними просто пропасть…, просто пропасть, – он не договорил, – что ты ржёшь?

Маринин искренне, но тихо, смеясь, отмахнулся от него двумя руками, и сильно потёр лицо, отчего оно раскраснелось ещё больше.

– У Кэт тоже, мягко говоря, ноги не огонь.

– У Кати некрасивые ноги?! Ты охренел, что ли? – Маринин резко оторвал сухую рыбную полоску и энергично жуя, запил пивом.

– Саныч, ты просто привык. И ног не видел.

– Пошёл ты…!

– Хочешь, я тебе парочку подброшу? Для сравнения.

Маринин встал, поправил полотенце, и, указав глазами на печку, зашёл в парилку.

– Туда парочку подбрось.

– Понимаешь, она может быть потомственным гоблином, но ноги должны быть идеальными! – громко доказывал Высочин, глядя на закрытую дверь, и взяв по небольшой полешке в каждую руку.

– Водички плесни, – первое, что услышал Высочин, войдя в парилку.

Горячий воздух наполнил маленькую комнатку. Наполеон и будёновец, сидящие рядом на полоке, первые минуты терпеливо жмурились от обжигающего воздуха, и когда температура чуть-чуть понизилась, продолжили разговор.

– Так что, батенька, быть Вам батенькой. Ох, Кэт узнает!

– Но Рита говорит, что не я…!

– У меня тоже никто сразу не сознаётся. Может и сама не знает, кто её оплодотворил. Версия? Ждёт когда родится, на кого будет похож, тот и папа!

– А если на тебя?

– Саныч, не юмори, тебе не идёт. Не въеду только, тебе на кой этот геморрой? Не твой, радуйся!

Маринин двинул бровями и немного помолчал.

– Путь идиота, он такой, Сан Саныч.

Маринин усмехнулся.

– Всё время боялся, вот, сколько мы с Риткой были, боялся, что она залетит, потому, что это было бы крайне неудачно, а сейчас…. Старею….

– Стареешь…. Слушай, есть неплохой шанс узнать, who is who? – вдруг обрадовался Высочин. – Машка, где работает?

– В регистратуре….

– Ну! Карточку проштудирует и всё! Насколько я знаю, с врачами такой информацией обычно делятся.

– Голова!

Высочин довольно прислонился к горячей стене спиной.

– Слушай, а почему ты Машку не называешь Мари или какой-нибудь Мариеттой? – спросил вдруг Маринин.

– Так, сестра же. Маруся. Маруся-пуся. Ей тридцатник будет, прикол? Лошадь. А она всё с этим пиндосом носится. Я бы его отмудохал давно, так нельзя!

– Не лезь ты к ним.

– Не лезу. Пока! Но он меня реально бесит! Клоун.

– Ладно, мне хватит, – и Высочин спрыгнул на пол, и, видя, что расслабленный Маринин сидит, сняв будёновку и закрыв глаза, плеснул воды на камни, и под шипение выскочил в предбанник.

– Сука, тварь! – послышалась ругань из парилки, на что Высочин довольно засмеялся.

Маринин был рад приглашению Высочина.

Он переоценил себя, свою способность отстраниться от присутствия Нади, действительного, пусть невидимого, или всего лишь проецируемого его воображением, а ощущение её было, и было удивительно сильным и стойким. Он разговаривал с ней (как правило, после принятия на грудь) не только в мыслях, но и вслух, и договаривался до того, что просил у неё прощения и смеялся, рассказывая о своих, же переживаниях, чем пугал самого себя. И считать себя сумасшедшим он не привык, поэтому снял запрет на вход кота в дом, чем последнего очень порадовал, и уже с ним разговаривал о Наде. Бывало так, что кот сидел или лежал, глядя в одну точку, словно на кого-то, и был такой умиротворённый в эти моменты, что Маринин мысленно пририсовывал к нему Надю, будто она стояла рядом и гладила его.

Однажды, Маринин проснулся от шума на кухне. Тихо, задерживая дыхание, стараясь не скрипеть кроватью и половицами, босиком, он подкрался к двери. И даже на мгновение размечтался, что вдруг увидит Надю полупрозрачной, какими предстают привидения в фильмах. И хотя, шум был слишком громкий для призрака, волнение перешло в страх, но опять-таки волнительный, а не ужасающий.

Серая жирная крыса упала в бидон с водой. Воды было, что называется, на дне, и мокрая крыса металась по дну бидона, периодически затихая, видимо, переводя дыхание. Самое ужасное, и крыса не могла не знать, наверху её поджидал нетерпеливый кот.

Оставив кота на кухне, Маринин закрыл бидон крышкой и вынес на улицу. Зайдя за дом, открыл и всего маху выплеснул воду на землю. Потом вернулся в дом, проигнорировал недоумевающий взгляд Ластика, лёг и больше не уснул. И как бы не хотелось признаваться самому себе, но желание увидеть Надю, было наивное и глупое. Вроде как, если бы взрослые сказали ребёнку, что так не бывает, а он, начитавшись сказок, упрямо верил, что именно с ним произойдёт это самое неслыханное чудо.

На новоселье, а Высочин считал, предполагаемые редкие ночёвки Маринина новосельем, на правах хозяина пригласил подругу с подругой. В последующий месяц они несколько раз закрепили новоселье, не испытывая самой мизерной доли угрызений и не опасаясь быть разоблачёнными Катей. Дело в том, что до неё, наконец-то, дошла новость о беременности Риты, «родившая» заявление о разводе. И Маринин, уверенный, что никакого развода не будет, всё-таки не отказал себе в удовольствии насладиться псевдохолостяцкой жизнью.

Но Катя, приравнившая развод к смертной казни, и с удовольствием поддержавшая, если бы понадобилось, запрет на расторжение брака, организовав сбор подписей, не унималась и звонила мужу каждый день. Причины были разные. То, дочери нужны деньги, то приезжай, забери письмо из Пенсионного фонда, то собрание жильцов с руководством Управляющей компании. Высочину тоже доставалось, но реже, через день.

Глава тридцать шестая

– Выцепили Чирика, – отрапортовал начинающий коченеть Карасик, поджидавший Маринина у подъезда. Он также зыркал любопытными глазами, но уже из-под отворота вязаной шапочки с изображением зелёного листочка растения, запрещённого к выращиванию. Он докурил, мастерски брызнул слюной на тротуар и зубами почесал обветренные губы.

– Зачем ты здесь? Господи, зачем? – мысленно жалил Маринин. – Так всё было хорошо, зачем пришёл? Зачем мне этот Чирик?!

И вышедший следом из подъезда майор, немного сонный, но довольный, и всё по вине новой любви в белых кудрях и невероятных ботфортах, остался здесь вместе с Карасиком, а Маринин снова «отправился» к Наде. Она словно ожила и больно упрекала. И было за что. За то, что ни разу за прошедшие почти три месяца с момента похорон, он не сходил на кладбище, хотя собирался. За то, что не отправил ни одного запроса – ни в психиатрическую лечебницу, ни в техникум, ни в отдел, занимающийся переселением граждан из ветхого жилья, хотя тоже собирался. И за то, что так быстро решил от неё «избавиться».

Опять его мысли напоминали мозаику в неумелых детских руках. И он, ища нужную, хватался за одну деталь, то за другую, и хотя они были частями одного целого, упрямо не стыковались – то угловая, то – середина.

Всё же, он с вежливой благодарностью пожал щуплую ручку юного информатора и уехал. И по дороге в отдел, покурив и чуть успокоившись, он подумал, что растерявшись и одновременно разозлившись на Карасика за его удивительную исполнительность, не сообразил спросить, как собственно он его самого выцепил, ведь о том, что Маринин гостит у Высочина, почти никто не знал. И объяснил себе это, одним словом.

– Пацаны.

Ещё покурив и выпив кофе, решил, дождаться вечера, и идти на разведку – убедиться, действительно ли, это Чирик, и что Чирик – это Гарик, и только потом звать Вадика.

И хотя Маринин до конца не понимал, что делать с Гариком (не убивать же, тем более, самому), почему-то был уверен, что Вадик что-нибудь придумает. Например, повесит на него пару нераскрытых преступлений, да тот же вскрытый гараж.

– Надо спросить, нашёл кого? – подумал Маринин, вдруг вспомнив разговор с Высочиным, казалось, такой давний.

И тут же он убеждал себя, что не надо впутывать друга, и подставлять его и ребят, которые ради него самого и развалили дело, но и позволить этому уроду спокойно жить, да просто жить, он не мог.

Менее чем через час, чёрный седан выехал с парковки у «ментовки».

Глава тридцать седьмая

Этот район Маринин помнил как шумный и по-хорошему беспокойный. Памятен он был для него и тем, что ещё до знакомства с Катей, встречался с девушкой, которая жила на соседней улице. Теперь же остался один не расселённый барак, остальные были разобраны, особо хозяйственной частью населения. Освободившаяся земля быстро заросла травой, кое-где образовались заболоченные канавки с камышом, и о том, что здесь когда-то кипела простая рабочая жизнь, можно было только догадываться.

По объездной дороге, проходившей через район, по-прежнему ездили большегрузы, поэтому её периодически ремонтировали. Несколько лет назад, почему-то, начали укладывать асфальт с двух концов, и в итоге, остался примерно километровый участок классически-разбитой дороги. Почти посередине этого участка, на повороте, стоял расселённый, но ещё не разобранный деревянный четырёх квартирный барак. Именно в нём, если верить Карасику, обитал Чирик.

Седан съехал с драного асфальта, аккуратно перекатившись с намытого дождями земляного бордюра, и медленно проехав вдоль барака, не притормаживая, развернулся, сделав маленькую петлю, и выехал на дорогу.

Маринин не то что бы труханул, но как-то неприятно разволновался. По дороге сюда, он был полон нетерпеливой решимости, и торопился, и злился на чересчур медлительных автолюбителей, а потом….

Форма. Она стала оправданием его нерешительности. По сути, Маринин был прав, ведь даже если бы он, встретившись с Гариком, сказал, что разыскивает кого-то из малолетних хулиганов, всё равно мог его спугнуть.

Вероятность этой встречи, и пусть только теоретическая, сильно его потрясла. И все разбуженные воспоминания, тяжёлые и нежеланные, самостоятельно ворошились в его голове, и он уже даже не пытался сопротивляться и переключаться на другие. Но он вдруг так заторопился, ужасно боясь не успеть выполнить что-то обещанное.

По сравнению с утром, день обещал быть тёплым, насколько это возможно в середине ноября. Маринин расстегнул куртку и, сняв шарф, бросил его на сидение. Пикнула сигнализация и он, выйдя на единственную и потому центральную асфальтированную дорогу кладбища, пошёл быстро и уверенно.

Голые стволы деревьев лениво покачивали ветками, будто непропорционально длинными руками с растопыренными пальцами, а некоторые нечищеные от опавшей листвы могилы были похожи на специально собранные, но не убранные, кучки, которых полно вдоль дорог в дни общегородских субботников. Откуда-то пахнуло жжёной листвой, и он с облегчением подумал, что это не одеяло и не Надя, но тут, же дёрнул головой, чуть морщась, словно увидел что-то неприятное. Странно, но теперь Надя ассоциировалась у него с запахом горелого. И если её голос со временем забывался, то назойливый запах наоборот, усиливался.

Маринин стал вспоминать, что последнее Надя сказала, и, откручивая назад события и разговоры, перескакивал с одного на другое, выхватывая самые запомнившиеся, и не раз уже «просмотренные».

Перед глазами, как после поднятия занавеса, оказалась сцена их разговора.

– Я давно не ребёнок!

– Да. Давно не ребёнок, а кто ты, Господи? – мысленно спрашивал он Надю.

Из-за поворота показался юркий грузовик мемориальщиков, громыхнувший на выбоине брошенными в кузов отработавшими лопатами, и комочки земли, подпрыгнули вверх. Через стекло мелькнули смеющиеся лица двух пассажиров и мордатого водителя, который, казалось, не держит руль, а тихо и незаметно, улыбаясь только для отвода глаз, сжимает его толстыми руками.

– Женечка, – подумал Маринин, увидев свой многолетний ориентир – маленький памятник, памятничек, девочке, умершей в двухмесячном возрасте. Пройдя Женечку и ещё три оградки, остановился, и вдруг понял, что пришёл к маме. Дикий стыд, паршивый-препаршивый, пронизал его всего. Ведь он даже не подумал, что надо зайти к матери, не говоря уже о цветах, а ноги, что называется, сами его привели. Просто забыл. Как когда-то, учась в седьмом классе, он забыл поздравить маму с днём рождения. Ложился спать – помнил, проснулся и забыл. И вспомнив только в школе, с трудом дождался окончания уроков, и, придя домой, не знал с чего начать, с извинений или поздравлений.

Он постоял ещё немного, открыл калитку, которая не то что открывалась, а распахивалась, вошёл в оградку, глянул на могилу отца, старшего брата, и снова на мамину. Чуть улыбнулся. И подумав, что пора идти к Наде, внезапно осознал, что не помнит, где она похоронена.

– Как так? Нет, подожди…, – он закрыл на мгновенье глаза, и сильно потерев рукой лоб, стал вертеть головой во все стороны, пытаясь высмотреть «Надю».

– Это было далеко.

И быстро вернувшись на дорогу, пошёл вперёд, мысленно пытаясь «выжать» изо дня похорон хоть что-нибудь, что подскажет ему верное направление. Вспомнил, что Надю похоронили рядом с бабушкой и дедушкой, и, несмотря на то, что фамильных захоронений много на любом кладбище, старался не отчаиваться.

– Почему же ты здесь за ней не присмотрела? – снова мысленно упрекнул он мать Нади, которая на похоронах сказала, что они, имея в виду своих родителей, за ней там присмотрят.

В глазах плыло и рябило от бесконечных верхушек памятников и разношёрстных оградок, как вдруг из бокового проулка навстречу вышел мужик. Он был примерно одного с ним роста, но плотнее. Одет, как добрая половина мужского населения – поношенная дублёнка, спортивное трико, ботинки. Он шел, ссутулившись, руки в карманы.

Поравнявшись с Марининым мельком глянул, как обычно смотрят на незнакомого человека, быстро перевёл взгляд вперёд, выдохнул тёплый воздух, и спрятал прыщавый подбородок в вязаный ворот, торчащий из-под дублёнки. Маринин напротив, смотрел на него до тех пор, пока они не разошлись, и когда вывернутая шея достигла «предела», остановился и обернулся. Видимо, мужик боковым зрением увидел это или просто обернулся, как делают это многие, и, увидев остолбеневшего Маринина, не то, что бы ускорил шаг, но как-то по-другому стал двигаться. Маринин резко, рывком, сорвался с места, и будто хотел окликнуть, и почти побежал, а когда мужик снова обернулся и дал дёру, Маринин бросился за ним.

Бежали не долго. Мужик свернул, и несколько раз юркнув между оградок, скрылся в металлическо-мраморном лабиринте.

– Гарик!

Маринин был уверен, что это он. И всё, как ему казалось, совпало – и рост, и возраст, и угреватое лицо. Как говорил Высочин, вылитая «фоторожа». Но о том, что опять-таки не он сам, а его форма, форма сотрудника полиции, могла спугнуть, пока только подозреваемого, Маринин совершенно не думал.

С одной стороны, он считал, что так не может быть. Не было его, не было, и вдруг, появился, а с другой стороны, это всё и объясняло. Его, действительно, не было в городе, может, ещё кого-нибудь убил, и вернулся. И что значит, не может быть? Он что из другой галактики прибыл? Он родился в этом городе, по Ленинской прохаживался, и видимо, его мать, как и мать Маринина, похоронена на этом же кладбище.

Или всё случайно, или ничего не случайно.

Не случайно, что Маринин не стал терять время в бараке, а приехал сюда, в противном случае, они бы просто разминулись. Но тогда получалось, что и с Надей они встретились не случайно. Неужели только для того, чтобы она умерла?

Маринина удивляла и быстрота смены событий. Если учесть, что жизнь состоит из повседневных, привычных, непримечательных, и ярких, запоминающихся, решающих и влияющих на дальнейшее развитие событий, то у него было ощущение, что все они сжались в один день.

Окрестив себя беспомощным ничтожеством, позорно упустившим убийцу, Маринин побрёл к выходу, решив, что могилу Нади всё равно не найдёт, и, идти к ней, словно с пустыми руками, не хотел.