Читать книгу "ДаркХел-3"

Глава 7

Чечилия

В убежище воцарилась странная зыбкая тишина. Не та, что была раньше, а усталая, выдохшаяся. Как после долгой болезни, когда кризис миновал, но слабость осталась, напоминая о себе каждым движением. Александр, бледный и молчаливый, словно призрак самого себя, отправился в свою комнату, бормоча что-то невнятное про «шесть часов, ни минутой меньше». Фелиза скрылась за своей дверью без единого язвительного комментария – что было тревожнее любой её колкости. Они походили на двух раненых зверей, зализывающих раны в тёмных норах, стараясь не показать друг другу, насколько им больно.

А мы с Севандром остались в главном зале. Наша война была другого рода – не с мечами и кинжалами, а со знаниями, реактивами и непредсказуемой магией древних артефактов. После бурного обсуждения плана «контролируемого контакта» с Истаром, который повис в воздухе неизбежным решением, наступило время подготовки. Время алхимии.

Пока они спали, мы работали. Воздух в зале пропитывался новыми запахами – не едкого дыма и страха, а терпкого аромата сушёных корений, сладковатой горечи цветов пустынника и непонятного привкуса измельчённых кристаллов. Я стала центром этого тихого, методичного хаоса. Мои руки, привыкшие к более приземлённым снадобьям – отварам от лихорадки, мазям для ран, теперь дрожали над склянками с субстанциями, которые прабабка в своих записях называла «соками мира» и «плотью теней».

«Настойка Якоря Сознания» – чтобы дух не уплыл слишком далеко в царство Истара. «Отвар Прозрачных Границ» – чтобы создать тонкую, но прочную мембрану между разумом Александра и вторгающейся сущностью. «Эликсир Вспышки Воспоминания» – самый опасный, его нужно было готовить в последнюю очередь, подвешивая кристалл-катализатор над кипящим фиолетовым бульоном. Он должен был заставить память Александра ярко вспыхнуть, стать маяком в зелёной пустоте, но и мог привлечь к себе всё внимание Истара, как мотылька – пламя свечи.

Я работала машинально, погружённая в ритм: измельчить, отмерить, смешать, нагреть до нужного цвета. Мои мысли были заняты списком ингредиентов, температурными режимами, цветами дыма, поднимающегося из реторт. Это был знакомый, почти успокаивающий ритуал. Здесь, среди колб и ступок, я всё ещё была Чечилией – знахаркой, ученицей, женщиной, которая может хоть что-то контролировать в этом безумном мире. Здесь не было места воспоминаниям о переулках, полных крови.

Севандр же погрузился в другую задачу. На отдельном, тщательно очищенном столе лежал разобранный посох МалГорина. Инженер – алхимик, похожий на взъерошенную, помешанную на порядке сову, склонился над его частями. Он не касался их голыми руками – использовал длинные щипцы из серебра и обсидиана, а также пинцеты, покрытые странными рунами. Его бормотание было непрерывным потоком: сравнения с гримуарами, цитаты на мёртвых языках, проклятия, когда текст оказывался испорченным временем или намеренно искажённым.

– Интересно… очень интересно, – доносилось до меня. – Смотри, Чечилия, насечки на древке. Это не просто украшение. Это карта. Карта энергетических потоков Междумирья. Но зачем она на посохе воина? Если, конечно, это просто воин… А эти вставки похожи на сгустки закристаллизованной душевной боли. Прекрасный изоляционный материал, между прочим. И ужасно неэтичный. Как раз в духе нашей милой графини.

Я лишь кивала, сосредоточившись на котле, где жидкость медленно меняла цвет с кроваво-красного на глубокий индиго. Но любопытство – тот самый зверёк, что когда-то заставил меня копаться в запретных архивах прабабки – начало шевелиться у меня внутри. Основная работа была сделана, зелья настаивались, требуя только времени. А на столе у Севандра лежала разгадка к одной из многих тайн, что опутали нас.

Моё внимание привлек кристалл. Тот самый, что венчал навершие посоха, сияя холодом. Теперь он лежал в стороне, на куске чёрного бархата, будто изолированный от остальных частей. Он был меньше, чем я ожидала, но совершенной, идеальной формы. Внутри него клубилась сама тьма. Не чёрный цвет, а именно отсутствие цвета, поглощающее взгляд. Время от времени в его глубине пробегала слабая, сиреневая искра, словно далёкая молния в ночной буре.

Оторвалась от своего котла, вытерла руки о передник и подошла к столу алхимика:

– Севандр, – тихо спросила я, чтобы не нарушить его сосредоточенность. – А что это за кристалл? Для чего он нужен? В посохе, имею в виду.

Он, не отрываясь от сравнения двух пожелтевших манускриптов, буркнул:

– Фокус. Концентратор. Берёт рассеянную энергию Междумирья, сжимает её до состояния боевого заклинания. Примитивно, но эффективно. Похож на демонические артефакты четвёртой эпохи, но с примесью… чего-то ещё. Не могу пока определить. Не трогай его, дитя. Он…

Однако его предупреждение запоздало. Моя рука, движимая тем же неосознанным любопытством, что заставляло меня собирать незнакомые травы в лесу, уже протянулась и взяла кристалл.

И мир перевернулся…

Первым ощущением был холод. Но не такой, как от прикосновения ко льду. Холод изнанки бытия. Холод пустоты, которая была до рождения звёзд и которая будет после их смерти. Он ворвался в меня не через кожу, а сквозь неё, минуя все физические барьеры, как будто моя плоть была лишь иллюзией, дымкой перед лицом настоящей реальности – реальности абсолютного ничто.

Он пробежал по руке, впиваясь в кости, замораживая сухожилия. Моя кисть сжалась вокруг кристалла в судорожном спазме, но я не чувствовала ни формы камня, ни давления пальцев. Я чувствовала только этот всепоглощающий холод, который пожирал ощущения одно за другим. Звуки из лаборатории – бормотание Севандра, потрескивание огня под котлом – отдалились, превратились в глухой, бессмысленный гул, будто доносящийся из-за толстой стеклянной стены.

«Отпусти, – закричала во мне часть разума, ещё не поражённая холодом. – Отпусти, Чечилия, сейчас же!»

Но я не могла. Моя рука перестала быть моей. Стала куском окаменевшего мяса, сросшегося с кристаллом. Холод поднимался выше, к локтю, к плечу. Он не просто замораживал – он стирал. Ощущение собственного тела, границы между «я» и «не я» расплывались. Мысли, ещё секунду назад ясные и чёткие, начали путаться, налетать друг на друга, как осенние листья в вихре. Обрывки воспоминаний, случайные образы, голоса из прошлого – всё это смешалось в хаотичный, бессмысленный вихрь, который холод методично замораживал, превращая в единую, тяжёлую, безжизненную глыбу.

Видела, как моя свободная рука бессильно потянулась вперёд, как будто пытаясь ухватиться за что-то в воздухе. Я видела, как лицо Севандра, наконец оторвавшего взгляд от книг, исказилось ужасом и пониманием. Его рот что-то кричал, но до меня долетали только обрывки:

– Нет! Чечилия! Кристалл… это… ловушка… для сознания!

Его слова уже не имели значения. Холод добрался до моего нутра. До того места, где живёт страх, надежда, любовь, память. До души. И начал замораживать и её.

Последнее, что я почувствовала перед тем, как сознание погасло, это толчок в грудь, когда мои ноги подкосились, и я, всё ещё сжимая проклятый кристалл, рухнула на каменный пол. Звук падения не долетел до меня. Только нарастающий, оглушительный рёв абсолютной тишины и холода.

Я очнулась.

И тут же возненавидела себя за это.

Потому что снова была там. В том переулке. Тот же запах – гниющих овощей с рынка, дешёвого вина и свежей крови. Те же звуки – хриплые крики мужчин, металлический лязг, сдавленный плач. Я была маленькой, такой маленькой, что мусорные кучи казались горами, а лужи крови – целыми озёрами.

Я видела их. Маму. Папу. Они стояли спиной ко мне, заслоняя меня своими телами от троих грубых, ухмыляющихся мужчин в потрёпанной коже. Я не помнила их лиц. Но сейчас они были передо мной в мельчайших, ужасающих деталях: шрам через бровь у одного, кривые жёлтые зубы у другого, татуировка в виде змеи на шее у третьего.

– Забирайте деньги и уходите, – сказал папа. Его голос дрожал, но он старался звучать твёрдо.

В ответ – грубый смех. И первый удар. Не мечом. Кулаком в живот. Папа согнулся, закашлялся. Мама вскрикнула, бросилась вперёд. Её оттолкнули, она ударилась головой о стену и затихла.

– Мама! – закричала я, но из моей детской груди вырвался лишь тонкий, слабый писк.

Один из мужчин повернул голову. Его маленькие свиные глаза, нашли меня в темноте:

– О, смотрите, крысёнок. Добить, что ли?

И всё повторилось. Я видела, как заносят нож. Видела, как падает папа. Видела, как мама, придя в себя, ползёт к нему, и как её бьют сапогом по голове. Я видела это уже тысячу раз в своих кошмарах. Но сейчас это было гораздо реальнее, словно наяву. Я чувствовала запах их пота, слышала каждый хрип, каждое хлюпанье крови. И не могла пошевелиться. Не могла закрыть глаза. Я была прикована к этому спектаклю, вечным зрителем в первом ряду собственного ада.

Сцена сменилась. Теперь я чуть старше. Голодная, грязная, в рваной одежде. Пряталась за бочками у таверны «Лилит», задолго до того, как стала там работать. В окнах горел свет, лилась музыка, доносился смех и звон кружек. Я видела, как там едят. Настоящую еду. Мясо. Хлеб. Сыр. Я видела, как люди улыбаются, обнимаются. Я смотрела на это, как бездомный пёс смотрит на пиршество за стеклом, понимая, что этот мир тепла, сытости и общения – не для него. Это было воспоминание не о насилии, а о беспросветном, тихом отчаянии. О понимании своего места – в грязи, в тени, в вечном холоде.

И это было лишь немногим менее больно, чем первая сцена.

Картины плыли дальше, сменяя друг друга в калейдоскопической быстроте. Унижение на улицах. Голодные ночи на чердаках. Первый клиент, от которого пахло дешёвым вином и злобой… Всё самое тёмное, самое унизительное, всё, что я пыталась забыть, запихнув в дальний угол памяти и придавив тяжёлым камнем цинизма и практических навыков выживания.

Но что-то тут не так! Воспоминания были… искажёнными. Цвета – слишком яркие или, наоборот, выцветшие. Звуки – приглушённые или оглушительно громкие. Лица людей иногда расплывались, превращаясь в карикатурные маски. Это было похоже на дурной сон, где знакомые места и люди становятся чужими и враждебными. Кто-то или что-то намеренно коверкало моё прошлое, вытягивая на поверхность только боль, страх и унижение, усиливая их до невыносимых пределов.

И сквозь этот водоворот искажённого кошмара я услышала Голос.

Сначала тихий, едва различимый, как эхо из глубокого колодца. Но он называл моё имя. Не «Чечилия». А детское, ласковое, которое использовала только одна женщина в моей жизни.

– Чешуня… Иди сюда, дитятко… Не бойся, я с тобой!

Прабабушка. Голос был не таким, каким я его помнила – хриплым, полным усталой мудрости. Моложе. Теплее. Мягче. Таким, каким, наверное, она говорила со своей собственной дочерью, моей бабушкой, много-много лет назад.

Голос вёл меня. Сквозь вереницу ужасов, сквозь искажённые лица и декорации. Он был маяком в этом бушующем море негатива. Я не шла ногами – у меня не было тела. Плыла одним лишь намерением, следуя за этим звуком, боясь потерять его…

И вдруг, словно перейдя невидимую черту, отделяющую полумрак кошмара от ясного дня, я попала туда. Туда, где не было ни боли, ни страха. Туда, где я совершенно ничего не узнавала.