Текст книги "Время крови"
![](/books_files/covers/thumbs_240/vremya-krovi-67068.jpg)
Автор книги: Андрей Ветер
Жанр: Приключения: прочее, Приключения
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Раскольная
Крепость Раскольная представляла собой квадрат со стороной примерно в триста шагов. За высоким частоколом стояли командирские покои, канцелярия с пристроенным к ней большим амбаром, гауптвахта, кузница, десяток тесно лепившихся друг к другу жилых изб, некоторые были в два этажа, и небольшая церквушка. Почти все избы были украшены резьбой; кое-где белели прибитые над входом оленьи черепа с ветвистыми рогами. На двух противоположных стенах крепости возвышались бревенчатые башни. С наружной стороны укрепления расположились ещё пять домов. В зимнее время у них по соседству обычно стояли также юкагирские и корякские чумы, принадлежавшие семьям тех туземцев, которые рассчитывали найти защиту от враждебных Чукчей у казаков, не надеясь на собственные силы. Сейчас этих конусовидных кожаных палаток насчитывалось четыре, возле них лежали сваленные в кучу нарты.
Приезд Павла Касьяновича, хорошо известного всем в гарнизоне, и поручика Сафонова с очаровательной сестрой произвёл в крепости приятный переполох. Когда Алексей и Маша въехали в сопровождении Ивана в ворота, внутри стоял гомон, от которого путники успели отвыкнуть за два месяца. Остановившийся посреди двора обоз был облеплен людьми.
– Касьяныч, дорогой мой, да неужто ты не привёз водки? Не поверю! Не расстраивай меня!
– Мешки с мукой нам сейчас очень кстати. Маловато, конечно, но всё равно хорошо.
– А табачок, табачок привёз?
– Маслица бы коровьего, Касьяныч, у нас всё вышло.
Всюду сновали бородачи в расстёгнутых тулупах, а то и просто в длиннополых рубашках. Громкие голоса неслись со всех сторон, слышался звон молотка в кузнице, лаяли лохматые собаки.
– Вот мы и добрались, – с наслаждением проговорила Маша, поднимаясь с нарты.
– Теперь вы сможете отдохнуть, сударыня, – сказал Иван.
Как из-под земли возле Маши вырос высокий молодой человек с худым лицом.
– Позвольте представиться, сударыня, – выпалил он, выразительно шевеля чёрными усиками и почтительно склоняя голову, – подпоручик Тяжлов. Вадим Семёнович Тяжлов. Прошу простить, что я не при параде. – Он молодецки выпятил грудь, и тулуп его распахнулся, показывая застёгнутую до верхней пуговицы белую полотняную рубаху.
– Очень приятно, господин подпоручик. – Она ответила кивком и улыбкой, распуская платок, покрывавший её голову.
За спиной Тяжлова она увидела сутулую фигуру в капитанском мундире и поняла, что это и был комендант фортеции. В свои пятьдесят лет капитан Никитин выглядел совсем стариком, непокрытая седая голова была растрёпана, но сзади волосы лежали тугой косицей. Капитан слегка приволакивал левую ногу, рядом с ним шагал Григорий, быстро рассказывая что-то ему.
– Рад приветствовать вас, сударыня, – проговорил Никитин, останавливаясь перед прибывшими, – и вам также, господин поручик, желаю здравия… да-с, желаю всем здравия… Редко мы видим в нашем захолустье новые лица, крайне редко. И посему весьма рады, весьма… Милости просим…
– Разрешите доложить, господин капитан, – вытянулся Алексей Сафонов.
– После, голубчик, после. – Глаза старого вояки были по-стариковски влажными. – Пока что размещайтесь. Думаю, что лучше всего вам у Полежаева в доме остановиться. А вам, сударыня… Какие ж чудесные глазки у вас, детка моя, просто ангельские… Простите старика за вольности… Думаю, что вас в доме Прохорова устроить лучше всего, там Устинья присмотрит за вами, сделает всё наиприятнейшим образом… Вот Григорий покажет вам, куда шагать… Как только обоснуетесь, голуби мои, так прошу ко мне на чай, там и обсудим, с чем пожаловали…
– Дозвольте мне, господин капитан, проводить нашу гостью, – вызвался подпоручик Тяжлов, бодро скалясь. Капитан кивнул, и туго стянутая сзади косица вильнула, как крысиный хвост.
– Как тут всё? – по-свойски обратился к капитану Иван Копыто.
– Всё, слава Богу, тихо. Никто из Чукоч с того дня так и не появлялся, разве что Хвост Росомаший с семейством. Но он сам по себе, с военным отрядом диких не якшался. Скончался колдун дня два тому, упокой Господь душу его. А ведь сколько мы с ним сил потратили в былые годы на войну, на беспокойство всякое, а? И вот на тебе! К самой смертушке своей вдруг заделался смирным человеком.
– Мы сейчас проезжали там, – сказала Маша, готовая последовать за подпоручиком Тяжловым, но задержавшаяся, заслышав имя шамана, – мы видели его погребение… Жуть какая!
– Господи владыко! Чего тут только увидеть приходится, – капитан опять тряхнул косичкой. – Попервой всё было любопытно и странно, а теперь уж никакого интереса, голубушка моя, ни к колдовству их, ни к голым их дикаркам… Простите старику его откровенность.
– Пойдёмте, сударыня, я провожу вас к Устинье, – напомнил о себе Тяжлов и взглянул на Алексея Сафонова. – Вы не будете возражать, господин поручик, что я оказываю столь явные знаки внимания вашей сестрице? Если бы вы прожили здесь несколько времени, вы бы поняли, что такое для нас тут появление очаровательной женщины!
В доме Маша увидела худощавую Устинью, женщину лет двадцати пяти, с добрым, кротким лицом; она замешивала тесто на столе. Заметив Машу, она улыбнулась и вышла навстречу.
– Устинья, принимай гостей! – громко объявил Тяжлов, грохоча сапогами по дощатому полу. – Комендант распорядился, чтоб Марья Андреевна у тебя пожила.
– Доброго здоровья, барышня! Ах, какая вы хорошенькая, просто прелесть! Да что ж это я вас в сенях-то держу, проходите в горницу, устраивайтесь. Сейчас пошлю Степана за вещичками вашими.
Комната была просторная и светлая, на деревянном полу лежали цветные холщовые половичками, на стенах были растянуты медвежьи шкуры. В красном углу под образами стояли на маленькой полочке какие-то чукотские деревянные куколки.
Ближе к вечеру Устинья отвела Машу в баню, стоявшую на самом берегу озера, шагах в пятидесяти от крепостной стены. С наслаждением скинув с себя одежду, Маша впервые за два месяца почувствовала себя легко, расслабленно, непринуждённо. Отпала надобность прятаться от посторонних глаз, чтобы обмыть интимные части тела или справить нужду, просить всякий раз попутчиков отвернуться и краснеть при этом.
– Отдыхайте, барышня, небось с дороги-то ноги совсем служить отказываются. Я скоро вернусь, веничком пройду по вашей спинке, волосы вам расчешу после купания.
Разглядывая свою обнажённую кожу, быстро раскрасневшуюся под горячим паром, она оглядывалась на весь проделанный путь от Усть-Нарынска до Раскольной и не могла поверить, что смогла выдержать эту трудную дорогу. Напрашиваясь брату в спутницы, она не представляла даже десятой доли тех неудобств, которые ей предстояло испытать. Те немногие разы, когда на почтовых станциях была возможность обмыться целиком, стоя в корыте, казались после утомительной езды поистине райским наслаждением. Люди попадались разные, всё больше хмурые и необщительные. Лишь на Горюевской фактории, то есть почти уже возле самой Раскольной, повстречался, наконец, человек с тёплым сердцем и живыми чёрными глазами – Павел Касьянович Чудаков. В его обществе прошло четыре дня. Маша без колебания назвала бы эти четыре дня самыми приятными из всего путешествия, если бы они не омрачились столкновением с Чукчами и омерзительной сценой погребения старого шамана.
И вот настоящая баня, с паром, с запахом растомившегося дерева, с мутным воздухом. Машино сердце разомлело от удовольствия. Она легла на спину, поглаживая бёдра руками, вытянулась на горячих досках и закрыла глаза.
Замужество
Главный недостаток Маши заключался в том, что она жила исключительно сердцем и воображением. Об этом недостатке прекрасно знала её мать, Василиса Артемьевна, и переживала, что лирические мечтания дочери могли омрачить её жизнь. Василиса Артемьевна была настоящая русская дворяночка – очень набожная и чувствительная, верила во всевозможные приметы, гаданья, заговоры, в юродивых, в домовых, в скорый конец света. Она не пропускала ни одного нищего без подачки, никогда никого не осуждала, не сплетничала. Замуж вышла против своей воли, но считала, что так и полагалось устраивать семью. Муж её умер давно, и Василиса Артемьевна отдала сына, следуя воле усопшего супруга, на военную службу, а дочь воспитывала так, как считала нужным сама, и более всего старалась привить ей мысль о правильном замужестве.
Едва Маше исполнилось восемнадцать лет, мать выдала её за майора Бирюковского, тучного пучеглазого мужчину, потерявшего когда-то в походе кисть левой руки. Замужество вырвало Машу из сладкого сна, сквозь розовую дымку которого она взирала на будущую жизнь. Образы нарисованных в обольстительных мечтах юных избранников её сердца были грубо вышвырнуты в бездну небытия холодной рукой вялого супружеского существования. Майор оказался человеком скучным, насквозь изъеденным молью, ленивым. Молодая жена интересовала его только первое время, пока в нём клокотала кратковременная страсть. Затем огонь затух, и Маша почувствовала себя как бы заброшенной в шкаф вместе с ненужными старыми платьями. Она не понимала, что майор продолжал любить её какой-то ему одному свойственной любовью, но влечение его к её молодому телу действительно ушло. Он стыдился этого и прятал свой стыд за маску равнодушия, проводя время за карточным столом в кругу таких же отставников и пропахших нафталином дам, которые то строго изламывали брови, то отмахивались платочком, то убеждали всех в каком-то грядущем несчастье.
Через год скончалась Василиса Артемьевна. Из близких людей у девушки остался только брат Алексей, с которым она виделась, к её огромному сожалению, крайне редко из-за его военной службы. Иногда он наезжал в дом Бирюковского и привозил с собой своих товарищей. Одним из них, курчавым и звонкоголосым Михаилом Литвинским, Маша серьёзно увлеклась. Причиной тому были вовсе не душевные качества Михаила, а мечтательность девушки, которую старалась заглушить Василиса Артемьевна. Как все девушки, которым не удалось полюбить, Маша хотела чего-то, сама не зная чего именно, поэтому она с лёгкостью наделила Михаила всеми возможными чудесными особенностями, которых сама не знала, но с помощью которых в её пылком воображении создался портрет юноши, не имевший ничего общего не только с Михаилом Литвинским, но и с действительностью вообще. В этот созданный ею облик она влюбилась горячо и искренне.
Алексей недолюбливал мужа своей сестры и предпочитал появляться в доме Бирюковского, когда отставной майор отсутствовал. Иногда же, сталкиваясь с ним, Алексей обменивался с Бирюковским незначительными фразами, кои полагалось говорить при встрече, и далее молча ждал отъезда майора.
Однажды, когда Маша находилась в доме одна и ожидала приезда брата, к ней вошёл Михаил. Он был бледен и решителен.
– Я у ваших ног, Марья Андреевна. Не губите! Молю вас о снисхождении! – Молодой офицер склонился до самого пола и поднёс к своим губам край её тёмно-синего платья.
– Что вы? Поднимитесь, прошу вас…
Воображение не раз уносило Машу за пределы того, что считалось дозволенным по законам обыкновенной морали, но то было лишь воображение. Теперь же у её ног находился юноша, и его глаза горели огнём.
![](i_007.png)
– Поднимитесь, прошу вас, – повторила Маша и почувствовала, как по телу её разлилась непреодолимая слабость. – Поднимитесь.
– Никогда! Только если вы пообещаете составить мне счастье!
– Но что вы? О чём вы?
Её сердце сжалось от восторга и ужаса, кровь вскипела в молодом теле. Михаил придвинулся к ней и взял её руку. От прикосновения его пальцев у Маши закружилась голова. Она даже не подозревала, сколь велика была в ней жажда физической любви и сколь легко её мечтательность открывала Михаилу доступ к её обаятельно-стройному телу.
Никогда раньше она не ощущала такого пламени у себя между ног. Огонь испепелял её, лишал силы, делал беспомощной. «Ужель это и есть настоящее чувство?» – спросила она себя, уплывая в неведомые глубины пьянящих ощущений.
Она очнулась от забытья, когда дверь внезапно распахнулась и на пороге появился Бирюковский. Маша, вся тёплая и разнеженная, с трудом открыла глаза и не сразу осознала, что именно произошло. Затем она вздрогнула, поняв, что её груди обнажены и что Михаил ласкал их настойчивыми руками и губами. Она похолодела. Ей показалось, что внутри у неё что-то оборвалось, будто комок горячего сердца вдруг зашипел и упал к низу живота.
Увидев полураздетую жену и прижавшегося к ней человека в офицерской форме, Бирюковский застыл в изумлении. Его обычно выпученные глаза сощурились, затем вновь раскрылись, но уже полные слёз. Он поднёс к лицу руку без кисти и красным отворотом рукава потёр лоб. Он пошевелил губами, желая что-то сказать, но не произнёс ни звука, после чего с внезапной силой ударил головой о могучий дверной косяк раз, другой, третий.
Маша закричала, неловко прикрывая себя, Михаил вспрыгнул на месте, метнулся влево, вправо, подбежал к двери, где опустился на пол отставной майор.
– Миша! – позвала она, но голос сорвался.
Молодой человек лишь махнул рукой, перепрыгнул через обмякшее тело Бирюковского и скрылся. Майор пришёл в себя и медленно поднялся.
– Нет, нет, – сказал он невнятно и пошёл, не глядя на Машу, в свой кабинет. Маша задрожала и в следующую секунду упала без чувств. Бирюковский не появлялся до самого вечера, но на ужин пришёл, хотя не притронулся ни к чему. И вновь он повторил несколько раз, поглядывая на жену:
– Нет, нет, нет…
– Простите, – шептала она едва слышно, – я понимаю, что мне нет оправданья, но…
– Нет, нет, нет…
Он произносил это «нет» то и дело, словно вслушиваясь в это слово, наслаждаясь им, играя с ним, изучая его. Маша не смогла усидеть за столом и поспешила уйти. Уже в дверях она услышала, как он очень громко, горько, с отчаяньем воскликнул:
– Нет!
Ночью дом всполошился из-за прогремевшего в кабинете майора выстрела. Слуги нашли его на полу в луже крови с простреленной грудью. Правая рука сжимала пистолет. Тело его мелко содрогалось. Приехавший врач объявил, что майор выстрелил в себя неудачно, пуля не затронула сердце, но пробила лёгкое. Помочь несчастному было нечем.
Проплакав возле лежавшего в беспамятстве мужа, Маша то и дело повторяла:
– Простите меня, простите…
После похорон она вдруг почувствовала непреодолимую потребность скрыться. Она не могла видеть людей, которые до того появлялись в доме Бирюковского. В глазах каждого из них она читала осуждение, их холодные взоры протыкали её, как сталь шпаги, хотя никто не знал о причине самоубийства.
– Алёша, – пыталась она объяснить брату свои ощущения, – мне невозможно оставаться тут. Мне стыдно, понимаешь? Мне стыдно… Но мне стыдно не того, что случилось со мной, милый мой братец. Нет, мне стыдно другого. Я совершенно спокойна за то, что влюбилась в Михаила Литвинского. Я сейчас уже понимаю, что это глупо… Но я молода, красива, мне опротивел мой муж, едва не задушивший мою натуру. Я полагаю, что имела право увлечься красивым человеком. Но майор покончил с собой из-за меня, вот что огорчает меня. Его смерть лежит на мне. Видишь ли, Алёша, я рада, что осталась одна. Его общество тяготило меня, теперь же я освободилась. Я не радуюсь его смерти, но радуюсь моей свободе. Да, его смерть лежит на мне, но я всё равно радуюсь моей свободе. Этого никто не поймёт. А стыдно мне того, что они – все эти лицемеры – этого не понимают. Мне стыдно, что я должна жить рядом с ними и делать скорбное лицо… Я не желаю. Мне невозможно тут.
– Что я могу сделать, душа моя? – пожимал плечами Алексей. – Хорошо бы отправить тебя отсюда, но куда? Не в столицу же. У нас таких средств нет.
– Я тоже не знаю. Но здесь я не останусь.
– Пережди некоторое время, Машенька. Я скоро должен отправиться на Чукотку с пакетом в фортецию Раскольную. К осени вернусь, мы с тобой потолкуем.
– Как чудесно, что ты уезжаешь! – оживилась Маша. – Я поеду с тобой!
– Нет, как можно! На край света!
– Это будет очень полезно для меня, Алёша. И даже не вздумай отговаривать меня…
– На край света…
– Может, Алёшенька, край света для меня лучше всего сегодня…
Вечер
Выйдя из бани, Маша заметила неподалёку сидевшего на корточках Григория. На коленях у него лежало ружьё. Увидев её, казак поднялся и провёл рукой по бороде, как бы приводя её в порядок.
– Вы кого караулите? – весело спросила она.
– Вас, Марья Андреевна.
– Разве есть нужда? – удивилась она. – Или я тут не в безопасности? Вот же крепость, рукой подать.
– Бережёного Бог бережёт.
– Значит, вы намерены сделаться моим ангелом-хранителем? – Она кокетливо наклонила голову и остановилась перед Григорием. От него сильно пахло табаком.
– До ангела-хранителя мне далеко, – Григорий замялся, – но если позволите, сударыня, то я буду приглядывать за вами.
Он вдруг показался Маше необыкновенно грустным. Сильный, мужественный, с выразительным лицом, с чёрным взглядом, он выглядел в то же время каким-то беззащитным, стоя перед ней, распаренной, посвежевшей, молодой. Он напряжённо ожидал её ответа. Маше даже подумалось, что её ответ как-то повлияет на его жизнь, возможно, даже разрушит её. И она с готовностью сказала: – Разве я вправе запретить вам? Извольте, приглядывайте. – Тут она кокетливо улыбнулась и добавила: – Но в меру!
– Зря вы смеётесь надо мной. Гляньте-ка вон хотя бы туда, Марья Андреевна. Видите? На той горе видите точки? Уже темнеет, но всё же можно разглядеть… – Григорий вытянул руку.
– Где? Ах, вижу, вижу. Что же это? Как же я узнаю? Разве я отгадчица? Неужели дикари подкрадываются? – Она с тревогой всматривалась в чёрные шарики, скатившиеся с белых гор.
– Нет, – он засмеялся, – это медведи. Сейчас начинается время медвежьих свадеб. В эту пору самцы весьма раздражительны, между собой дерутся да и вообще свирепы. Они, случается, и сюда забредают. Когда медведь в этаком настроении, к нему не всякий охотник отважится подступить.
Они быстро дошли до крепости. Войдя в ворота, Маша увидела высокую фигуру Тяжлова. Григорий тоже приметил подпоручика и сказал:
– Я, пожалуй, оставлю вас, сударыня. Не желаю встречаться с ним.
– С кем? – Маша сделала вид, что не поняла казака.
– С барином.
– С которым? Кто же тут барин?
– А вы небось не догадываетесь? Тяжлов у нас тут один барин. Я сюда от таких, как он, долгую дорогу проделал. И вот на тебе! – Григорий яростно сплюнул. – Уже и сюда, на край земли, они приезжают оттуда…
– С лёгким паром, сударыня! – подошёл Тяжлов, шевеля усами. Он успел переодеться в мундир и надел по случаю парик с буклями. – Вас уже ждут у коменданта. Братец ваш, господин то есть поручик, уже отрапортовался, так что мы целиком в курсе того, что государыня императрица утвердила указ сената о ликвидации Раскольной и что наше прозябание тут подходит к радостному концу. Позвольте сопровождать вас в командирские покои.
Офицер галантно предложил Маше руку, и она с немалым удивлением заметила, что Григорий успел бесшумно скрыться, будто растворившись в сером воздухе. Следуя за Тяжловым, она оглянулась и увидела, что казак отошёл уже далеко. Держа длинное ружьё на плече, он направлялся к Ивану, стоявшему в обществе бородатых мужиков и темнолицых туземцев под крепостной стеной возле амбара. Внезапно девушку охватило сильное желание оттолкнуть локоть подпоручика и пойти за Григорием, постоять со следопытами, послушать их разговоры. О чём они имели привычку беседовать, находясь подле Юкагиров и Коряков? Что тревожило их? Неужели у них были общие темы с дикарями?
– Вы меня вовсе не слушаете, Марья Андреевна, – громко сказал Тяжлов, – вы задумались о чём-то?
– Нет, просто я утомилась.
– Надеюсь, наше общество вернёт вам хорошее расположение духа…
Комендантский дом были невелик, но очень опрятен. Машу удивило, что хозяйством у капитана Никитина занималась пожилая чукотская женщина. Она была одета в русское платье, но, как уверил Тяжлов, пошловато улыбнувшись, носила под платьем чукотский комбинезон, как было заведено у туземок.[1]1
Нижней одеждой чукотской женщины всегда был комбинезон. Комбинезон имел большой вырез до груди и до середины спины, на груди имелись завязки; он шился обычно из меха горного барана и в длину достигал колен. Молодые женщины при работе в яранге или летом вне яранги сбрасывали с себя верхнюю часть комбинезона и трудились с голым торсом. В холодное время поверх нижнего комбинезона надевался верхний, пошитый мехом наружу; он назывался кэркэр, среди русских поселенцев больше известен как хоньба.
[Закрыть]
– Вы не удивляйтесь, ангел мой, что у меня тут Чукчанка, – подошёл к Маше капитан, потирая глаза. – Как моя Авдотья отдала Богу душу два года тому, так я и привёл эту… Мне без хозяйки трудно. А эта… она славная хозяйка, чистюля знатная, не то что остальные дикие… Только вот к бане никак не удаётся её приучить… Отец Никодим крестил её, дал имя – Пелагея. Только она, поди, так и не поняла, что такое крещение. Тут у Чукоч кто угодно соглашается креститься, ежели за это подарки дают. Иногда по несколько раз приходят креститься ради подарков…
В доме капитана Никитина собралось пять служивших в крепости офицеров, включая самого коменданта, а также Павел Касьянович, Алексей Сафонов, Маша и две женщины, представленные новоприбывшим как жёны двух сидевших за столом господ. Помимо этого, присутствовал местный священник Никодим, человек сумрачный, неразговорчивый, но гораздый выпить.
Когда все уселись за стол, Тяжлов бодрым голосом предложил:
– Господа, а не устроить ли нам праздник?
– Праздник? – вскинул седую голову капитан Никитин.
– А у нас что? Али не торжество? – спросил кто-то. – Нет, я про иное толкую. Праздник по случаю наших гостей, – ответил Тяжлов таким тоном, будто его крайне удивляло непонимание коменданта. – Впрочем, господин поручик не совсем гость, он сюда по службе явился. Но вот зато Марья Андреевна есть настоящая гостья, никак иначе я не согласен её видеть. Вы, господа, подумайте только, какой она путь проделала, сопровождая по доброй воле своего брата! Предлагаю поднять за это наши бокалы!
– А что, судари мои, – широко улыбнулся Павел Касьянович, – почему бы и не погулять? Почему бы и впрямь не устроить праздника? Завтра же!
– Стоит ли из-за меня поднимать такой шум? – смутилась Маша, но в душе была польщена вниманием мужчин.
– Шум? – Капитан затрясся в мелком радостном смехе, заколыхав сединами. – Голубушка, Марья Андреевна дорогая, мотылёк вы мой нежный, о чём вы говорите! Поверьте старому солдату, весь гарнизон сочтёт за счастье поучаствовать в празднике. Здесь так редко можно найти повод для веселья. А ваше появление – знак свыше. Вы привезли нам известие об окончании нашей службы здесь… Знаю, знаю, что не вы, а ваш братец, но это всё одно… Мы устроим праздник с состязаниями в стрельбе.
Обе офицерские жены переглянулись. Они были несколько старше Маши, успели потерять за время проживания в Раскольной не только несколько лет жизни, но также свежесть и блеск в глазах. Они прекрасно понимали, что очаровательная сестра поручика Сафонова обошла их, едва ступила на территорию крепости, и что их мужья непременно распустят хвосты перед Машей. Всё это было закономерно, но ни одну из них не устраивало. Однако проявить открытую враждебность к гостье старого коменданта они не смели и потому с готовностью закивали.
Просидели за столом до темноты и зажгли сальные свечи.
Праздник был назначен на следующий день, о чём капитан Никитин с удовольствием объявил казакам на вечерней поверке. Те дружно загудели.
– Добро! А что на приз выставлено?
– Бутылка водки победителю и лисья шкура в придачу! – отозвался купец, стоя возле коменданта.
– Добро!
Перед сном Маша поднялась на крепостную стену полюбоваться окрестностями, после чего с удовольствием отправилась спать. Сон поглотил её сразу и унёс в неведомые дали.
Ночь прошла спокойно, если не считать, что чуть за полночь в крепость приехал какой-то казак и сразу направился к старому капитану, беспардонно разбудив старика.
– Ну, чем похвастаешь, Пётр? – почёсывая голые колени, спросил всклокоченный капитан.
– Толкутся они, ваше благородие, у истоков Красной, ну, где река выбегает из озера. Нас засекли, сучьи дети, и Василька загубили. Две стрелы. Одна в спину, другая в горло.
– Царствие ему небесное, – капитан неторопливо перекрестился, – хороший был солдат. Удалось тебе забрать его или там оставил?
– Со мной он, я без Василька не вернулся бы, мы с ним, чай, не один пуд соли съели…
– Ладно. А что дикие? Сюда пойдут, как думаешь?
– Пойдут. Шумят у себя в стане, шаманят. Человек сто, может, наберётся, не более.
– Добро, Пётр, добро, голубчик. Потрудился ты на славу. Теперь вот что, ты снеси Василя к отцу Никодиму. Но никому не говори ничего. Завтра у нас торжество намечено, так что шуметь не будем про Василя. У Никодима во дворике снега полно. Пусть Василь денёк полежит там, упокой Господь его грешную душу, затем проводим по-христиански. И пойди скажи сторожевым, которые впускали тебя, чтобы про Василя не болтали языком… На-ка вот тебе, выпей стопку. С возвращеньем тебя, соколик. И помянем брата нашего Василя.
– Благодарствую, ваше благородие…
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?