Текст книги "Мрачная трапеза. Антропофагия в Средневековье"
![](/books_files/covers/thumbs_240/mrachnaya-trapeza-antropofagiya-v-srednevekove-282292.jpg)
Автор книги: Анджелика Монтанари
Жанр: История, Наука и Образование
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
1. «Бедный Иерусалим»
[…] и не пожалеет око Мое, и Я не помилую тебя.
Иез. 5:11
Март-сентябрь 70 года нашей эры: шесть месяцев длится осада Иерусалима под командованием Веспасиана, которую доведет до конца его сын Тит – решающий момент в ходе первой иудейской войны, завершившийся падением крепости Масада в 73 году.
Безжалостная стратегия Тита заключалась в том, чтобы лишить осажденных резерва еды и воды, не препятствуя большим массам пилигримов входить в город для привычного посещения Храма по случаю праздника Песах, но не позволяя им выйти: план остроумный и невероятно эффективный, так как, несмотря на бойню, большая часть погибших была вызвана не сражениями, а голоданием. И в самом деле, как только город пал, вошедшие в него в поисках наживы римляне «нашли в домах мертвыми целые семьи и комнаты, переполненные жертвами голода»[71]71
Ibidem, VIII, 5, р. 405.
[Закрыть]; неурожай и меч принесли много горя: «никогда рука человеческая или божья не вызывала такое количество жертв»[72]72
Ibidem, IX, 4, p. 409–411.
[Закрыть].
В опустошенном и осажденном Иерусалиме зажиточная жительница Ветезубы в Перее, Мария, в попытке скрыться от римских легионов – в числе многих – оказывается в нищете и лишенной тех малых припасов, что ей оставались, по вине мятежников. В отчаянии при виде ее маленького чахнущего ребенка, которому она не в состоянии помочь, мать принимает ужасающее решение. Не будучи в состоянии накормить его, она решает, что дитя станет ее пищей:
Бедный сыночек, какой судьбе должна я тебя предоставить посреди войны, голода и мятежа? Нам нечего ждать от римлян кроме рабства, даже если бы мы смогли дожить до их прихода, но голод поглотит нас до того, как мы превратимся в рабов; в то время как оба они, римляне и голод, лишь меньшее из зол по сравнению с мятежниками[73]73
Ibidem, III, 4, р. 357.
[Закрыть].
Произнеся эти слова, Мария убивает малыша, жарит его и съедает половину, спрятав остальное в качестве запасов. Но вскоре мародеры, привлеченные «мерзостным запахом» мяса, о происхождении которого они пока не знают, врываются в ее дом, чтобы поживиться. Несчастная мать сохранила «хорошую порцию и для них» и приглашает их к столу, показывая останки расчлененного тела своего сына:
…неожиданно парализующая дрожь прошла по телу этих мужчин, и подобное зрелище ввело их в ступор. «Это – мой ребенок, – сказала им женщина, – это я сделала с ним. Ешьте, как отведала его и я. Вы не боязливее женщины и не сострадательнее матери»[74]74
Ibidem (последующие цитаты Иосифа Флавия взяты из того же издания Иудейской войны и относятся к с. 357–361).
[Закрыть].
Но даже бунтовщики, не знающие меры и привыкшие к всевозможным зверствам и жестокостям, не смеют притронуться к телу младенца и покидают жилище «в дрожи», отказываясь от пищи: «это было единственным злодейством, которым у них не хватило смелости запятнаться».
2. «Ешьте, как отведала его и я»
Что было дальше?
Новость о содеянном Марией быстро распространяется среди врагов и за пределами городских стен. Некоторые римляне «сомневаются», другие выказывают «знаки сострадания», в то время как остальные чувствуют «еще большую ненависть к иудеям».
Тит заявляет, что «невинен пред Богом». Эту точку зрения разделяет и Иосиф Флавий, вложивший в уста своего героя следующие слова оправдания: во всем виноваты иудеи, потому что они предпочли «мятеж договору, войну миру, голод достатку и благоденствию, и начали своими собственными руками поджигать Храм, который римляне старались сохранить ради них», и в конечно итоге, следуя логике, «были достойны подобной пищи».
Что значит «были достойны подобной пищи»? Почему, комментируя антропофагию Марии, Тит уверяет, что «подобное деяние больше впору отцам, не желающим опустить оружие после многих ошибок, чем матерям»?
А потому – как буквально повторяет совсем в другом контексте и «Гренландская Песнь об Атли» (исл. Atlakviða), одна из героических поэм, входящих в состав «Старшей Эдды», – что лишь жестокий, зверский и отважный человек, принуждающий других к истреблению («дающий твоим воинам мечи»), «бесстрашный воин», может «без проблем переварить человеческие трупы, съесть их за столом и потом испражниться»[75]75
Цитировано в Ortiz R. Banchetti tragici nelle letterature romanze. Genova, Romano editrice moderna, 1947. PP. 61–62.
[Закрыть].
Чтобы питаться человеческой плотью, необходима жестокость, но особенно смелость (направленная, понятным образом, на самые большие злодеяния). Слова, что Мария обратила к солдатам – «Вы не боязливее женщины и не сострадательнее матери»[76]76
Flavio G. La guerra giudaica. Cit. Vol. II, libro VI, III, 4. P. 357.
[Закрыть], – указывают на две главные характеристики антропофага: безжалостность и смелость.
То есть Мария жестока? Почему съела и она? Чтобы выжить?
Нет, не только ради выживания: женщина «была поглощена бешенством еще большим, чем голод»[77]77
Ibidem.
[Закрыть].
Этими скудными словам Иосиф Флавий проводит черту между детоубийством и жестом антропофагии, вызванным необходимостью. Более того, родительница не убивает первого встречного и не питается трупами, грудами лежащими на улицах, а решает принести в жертву плод чрева своего.
Мать решается на этот поступок не только из-за нужды, но будучи в состоянии слепого гнева и, не стоит забывать, испытывая сострадание к будущему ребенка. Писатель повествует нам не столько о бесчеловечной матери, сколько о женщине в плену у страха, которая приносит в жертву ребенка на пике отчаяния, отдавая себе отчет в том, что, умри она сама от голода, не выжил бы и ее малыш.
«Счастлив тот, кто был убит до того, как его настигла жестокая голодная смерть» заявляет, к тому же, сам Флавий; или, как декламируют строки «Плача пророка Иеремии», оплакивающие предыдущую осаду Иерусалима: «Умерщвляемые мечом счастливее умерщвляемых голодом, потому что сии истаевают, поражаемые недостатком плодов полевых» (Плач. 4:9).
Ну а мятежники, что «не съели», значит, невинны?
Нет, отказ их не оправдывает, вот что говорит им Мария: «если вы брезгуете и бежите от моей жертвы, тогда будет так, будто я отведала его за вас, и остатки останутся мне»[78]78
Ibidem.
[Закрыть].
Даже если мятежники побрезговали питаться человеческой плотью, по сути, они уже напитались ею сполна: своеволием они довели иерусалимский народ до этого отвратительного состояния. Этой же логике следует утверждение Тита, согласно которому антропофагия была «больше впору отцам в доспехах». Ясно, что образ Марии, женщины в отчаянии, безумной и, по сути, милосердной, играет здесь особенную роль. Он является не столько актом сострадания, сколько аргументом обвинения по отношению ко всему народу иудейскому, осмелившемуся направить оружие против Рима: отчаяние Марии направлено на то, чтобы единолично обвинить восставших в произошедшем. Не случайно рассказчик говорит нам, что, как только новость об «этой мерзости» разошлась по всему городу, все были в ужасе, «будто бы они сами ее совершили»[79]79
Ibidem.
[Закрыть].
Эта коллективная вина является ключевой в оправдании коллективного гнета. Итогом материнской трапезы оказалось разрушение Иерусалима: Тит «позаботился о том, чтобы грешное злодеяние матери людоеда было похоронено под руинами своей родины, дабы стереть с лица земли город, в котором матери могли питаться подобной пищей»[80]80
Ibidem, Vol. II, libro VI, III, 5. P. 359.
[Закрыть].
Итак, Священный Иерусалим был совершенно сравнен с землей, солдаты подожгли «архивы, Ковчег, зал Синедриона и район по имени Офель. Пожар разошелся вплоть до дворца Елены, и огонь охватил улицы и дома, переполненные трупами жертв голода»[81]81
Ibidem, VI, 3. P. 393.
[Закрыть]. Храм был разрушен, и население уничтожено: «Так, на второй год правления Веспасиана, Иерусалим был захвачен, шел восьмой день месяца Горпай[82]82
Августовская луна македонского календаря. – Прим. пер.
[Закрыть]; в прошлом взят пятикратно, это был второй раз, когда город был разрушен»[83]83
Ibidem, X, 1. P. 411.
[Закрыть].
3. Возмездие Спасителя
Произведение Иосифа Флавия стало широко известным в Средневековье прежде всего благодаря пересказу на латыни, выполненному в IV веке Егесиппом. До этого его упоминал еще Евсевий Кесарийский, а перевел на латынь уже Руфин Аквилейский. В своем De excidio Urbis Hierosolymitanae Егесипп сокращает Bellum Judaicum Иосифа Флавия до 5 глав. Вышеупомянутый эпизод антропофагии в общих своих чертах остается неизменным, за исключением некоторых авторских дополнений в монологах Марии и Тита. В произведении, которое, по сути своей, является обобщенным пересказом, внимание к этому эпизоду говорит о заинтересованности автора в детальном описании детоубийства. Пересказ останавливается на каждой маленькой детали, в прямом смысле слова описывает его «кусочек за кусочком»: «вот ладошка малыша, вот его ступня, вот половина его тела: это мой сын… это я сделала, это я его так аккуратно разделила»[84]84
Hegesippi qui dicitur Historiae Libri V / Ed. V. Ussani, Wien, Hölder-Pichler-Tempsky, 1932 (CSEL, 66). P. 383; cfr. Schreckenberg H. Josephus in early christian literature and medieval christian art // Schreckenberg H., Schubert K. Jewish Historiography and Iconography in Early and Medieval Christianity. Assen-Maastricht-Minneapolis (Minn.), Van Gorcum-Fortress, 1992. PP. 7–139.
[Закрыть].
В отличие от Евсевия Кесарийского, Егесипп довольно сильно отдаляется от оригинала, с одной стороны, из-за антисемитского уклона, с другой – из-за эмоционального напряжения, с которым описывает убийство. Пафос трагедии концентрируется в длинных монологах Марии, драматический накал которых очень близок тексту Псевдо-Квинтилиана. Это сопоставление вызывает предположение, что античная речь могла быть одним из источников для De excidio Urbis Hierosolymitanae: в Cadaveribus pasti, действительно, была сцена как семейного людоедства, так и отцовского («отец проголодался по детям») и материнского («одна мать, под гнетом девятого месяца, рожает только для себя», и женщина в самом деле тут же поедает свое дитя)[85]85
[Quintiliano]. La città che si cibò dei suoi cadaveri (Declamazioni maggiori, 12) / Ed. Stramaglia A. Cassino, Edizioni dell’Università degli Studi di Cassino, 2002. P. 89 [27, 4]; о возможности того, что Егесипп мог вдохновиться Псевдо-Квинтилианом см. Введение Антонио Страмалья на с. 27–28.
[Закрыть].
Впоследствии история о матери антропофаге Иосифа Флавия, трактованная сквозь фильтр ветхозаветной традиции как последствие божьего гнева, приобретет первостепенную важность в средневековой литературе. Осада Иерусалима и всем известный каннибальский эпизод станут исключительным примером божьей кары, направленной против грешников, нарушителей, предателей и неверных. Он будет цитироваться в бесконечном количестве произведений, среди которых «Об уничтожени Иерусалима» (лат. De subversione Jerusalem), приписанное Валафриду Страбону в IX веке, и «О несчастье человеческого положения» (лат. De miseria condicionis humane) Иннокентия III (в миру Лотарио, граф Сеньи), которое восходит к концу XII века. Во второй половине XIII века Иаков Ворагинский добавит его в свои «Жития святых» (лат. Vitae sanctorum), произведение, впоследствии известное как «Золотая легенда» (лат. Legenda Aurea)[86]86
Lotario dei Segni, De miseria condicionis humane / Ed. Lewis R.E. Athens, University of Georgia Press, 1978. PP. 138–139; Walafridi Strabi. Opera omnia / Ed. Migne J.-P. 1852 (PL, 113–114). Vol. II, col. 968 C-D; Iacopo da Varazze. Legenda Aurea / Ed. Vitale Brovarone A., Vitale Brovarone L. Torino, Einaudi, 1995, LXVII. P. 373 (о названии Vitae sanctorum см.: Maggioni G.P. Iacopo da Voragine tra storia, leggenda e predicazione. L’origine del legno della Croce e la vittoria di Eraclio // «1492. Rivista della Fondazione Piero della Francesca», 6, 2013. P. 5 [PP. 5–30]); Dante. Commedia. Purgatorio. XXIII, 28–30. Cfr. Wright S.K. The Vengeance of Our Lord. Medieval Dramatizations of the Destruction of Jerusalem. Toronto, Pontifical Institute of Mediaeval Studies, 1989. PP. 130 ss.
[Закрыть].
Хоть основные черты истории и остаются неизменными, в более поздних источниках мы можем наблюдать значительные изменения в трактовке. «Золотая легенда», например, повторяет предыдущие версии, но интерпретирует их совершенно иначе: причиной божьего гнева становится вовсе не каннибальский эпизод, а убийство Иисуса Христа и нежелание убийц покаяться[87]87
Iacopo da Varazze. Legenda Aurea. Cit., LXVII. P. 373.
[Закрыть]. Такого же мнения придерживается и Якомо делла Лана в комментарии к «Божественной Комедии», из которого следует, что «Тит осадил Иерусалим, чтобы отомстить за грех иудеев, согрешивших против Христа»[88]88
Iacomo della Lana. Commento alla «Commedia». 4 Voll. / Ed. Volpi M., Terzi A. Roma, Salerno Editrice, 2009. Vol. I. Commedia. Purgatorio. XXIII, 28–30. P. 1415.
[Закрыть].
Антропофагский сasus belli, который, согласно Флавию (начиная с его первых латинских эпитом), провоцировал разрушение Иерусалима, теряет свой вес с новой, христианской точки зрения: иудеи совершили непоправимый, непростительный грех, они убили Христа, над ними будет тяготеть ужасная вина, вина в богоубийстве, пред которой блекнет любое другое обвинение. Теперь возмездие приходится на долю Спасителя; а материнская антропофагия из причины переходит в статус одного из последствий: вместо одного из главных мотивов разрушения Иерусалима она становится инструментом божественной кары, приближаясь к ветхозаветным примерам из Второзакония и Плача пророка Иеремии.
Боккаччо в «О судьбах выдающихся мужей» (лат. De casibus virorum illustrium) повторяет все topoi (рус. «общие места») в пересказе произошедшего: ответственность евреев за приговор Спасителю, их заслуженное несчастье, iusta Dei ira (рус. «благой гнев Божий»), терпимость со стороны римлян, прославление величия Иерусалима, пропорциональное жестокости его падения, своенравие иудеев, не признающих свою ошибку. В форме серии биномов «причина-следствие», Боккаччо перечисляет ошибки, совершенные иудеями, и последствия, уготованные им отвергнутым божеством: те, кто обманом схватил «Человека Бога», «суеверные, завистливые, лицемерные и мятежные», кто «заключил в цепи единственного поборника свободы», оказались в свою очередь под римским гнетом; те, кто высмеял своего правителя, были обмануты и побеждены чужеземными тиранами. Вдобавок, само тело евреев ждет та же судьба, что и тело Христа, безжалостно растерзанное, покрытое грязью и оплеванное. И не важно, что речь идет не о тех телах, что в первую очередь предали Спасителя: упрямые и вероломные иудеи в своей «иудейности» составляют одно большое тело, достойное наказания. В заключение Боккаччо сопоставляет двух Марий, Богородицу и Марию иудейку. Последняя, совершив акт каннибализма по отношению к своему собственному сыну, становится метафорой упрямого саморазрушения евреев: «те, кто был жесток с сыном Марии, увидели другую Марию поедающей члены своего маленького сына, смягченные на огне»[89]89
Boccaccio G. De casibus virorum illustrium / Ed. Ricci P.G., Zaccaria V. Milano, Mondadori, 1983, libro VII, cap. IX. PP. 646–647.
[Закрыть].
4. «В дни Мариам, вонзившей в сына клюв» (Чистилище, XXIII, 30[90]90
Пер. М. Лозинского. – Прим. пер.
[Закрыть])
Дантовская терцина из «Чистилища» (XXIII, 28–30) дает нам понять, что в Треченто знаменитый эпизод давно уже стал общепринятым атрибутом описания голода. Вот как комментирует строки поэта Якомо делла Лана: «они показались мне, то есть души, тот люд, что потерял Иерусалим, когда Мария съела своего сыночка; едва ли не сказать: очень худыми»[91]91
Iacomo della Lana. Commento alla «Commedia». Cit., Vol. II, Purgatorio, XXIII. 28–30. P. 1415.
[Закрыть].
Ассоциация между божественным гневом и разрушением Иерусалима укоренилась, несомненно, благодаря многочисленным версиям апокрифического текста «Возмездие Спасителя» (лат. Vindicta Salvatoris). Его латинский прототип был составлен между VIII и IX веками и отличается богатством причудливых деталей и анахронизмов[92]92
Vindicta Salvatoris // Evangelia Apocrypha / Ed. von Tischendorf C. Leipzig, H. Mendelssohn, 1876.
[Закрыть]. В оригинальной версии эпизод с матерью-каннибалом отсутствует, но приходится на многочисленные вернакулярные варианты.
В так называемой версии «Иафета» текста под названием «Наказание Господа Нашего» (фр. Vengeance de Nostre-Seigneur) каннибализм иудеям не приписывается. Это преступление совершают, однако, две женщины «обратившиеся в веру Иисуса Христа»: несчастная вдова африканского короля (Мария) и ее придворная компаньонка (Кларис). Бок о бок с повествованием об обращении персонажей в христианство идет и их позитивная оценка: ни одна из женщин не является убийцей, и они не стараются друг друга обмануть. Только лишь после смерти сына Клариса предлагает госпоже разделить плоть своего умершего малыша, а Мария последует ее примеру после смерти дочери. Она отвечает на приказ ангела, посланника божьего замысла – этакое Благовещение наизнанку. Таким образом свершаются библейские пророчества, а последующая кончина обеих матерей позволяет им покинуть повествование незапятнанными и воссоединиться в смерти со своими малышами[93]93
La Vengeance de Nostre-Seigneur. The Old and Middle French Prose Versions. The Version of Japheth / Ed. Ford A.E. Toronto, Pontifical Institute of Mediaeval Studies, 1984. PP. 146–156.
[Закрыть].
Театральные постановки этих текстов постоянно перерабатывались. Особенно в форме уличных инсценированных представлений они представляли собой в Средние века прямой канал распространения для «большой публики». Посреди городских улиц ставились, например, «Мистерии Лилльских процессий» (фр. Mystères de la Procession de Lille) – текст, дошедший до нас в манускрипте XV века, который содержит эпизод с осадой Самарии. В нем заметно развитие и разделение ролей двух родительниц: одна из них провоцирует свою невинную и уязвимую товарку на злодеяние посредством сложной психологической манипуляции, заставляя ее убить своего сына и разделить его плоть, но отказывается повторить то же самое, когда подходит ее очередь. Неискушенная мать мечется меж двух огней: материнским чувством и желанием утолить голод: «материнское чувство говорит мне, что я должна сохранить жизнь своего ребенка, но страх смерти ему противоречит. Вывод: мои страдания приумножаются в любом случае»[94]94
Les Mystères de la Procession de Lille. 5 Voll. / Ed. Knight A.E. Vol. III: De Salomon aux Maccabées, 36 (рp. 217–502), Genève, Droz, 2004, vv. 181–186. P. 227.
[Закрыть].
Те же матери появляются в «Наказании Господа Нашего Иисуса Христа» (лат. Vengeance de Nostre-Seigneur Jhesu Crist) Эсташа Маркаде, написанном в начале XV века, тексте, на котором основывались многочисленные театральные постановки. Этот рассказ приближается к библейской версии осады Самарии и споре о разделе плоти сыновей. Здесь мы видим на сцене самого Иосифа Флавия, к которому обращается одна из матерей с жалобой на то, что ее подруга не выполнила обещания и не поделилась плотью своего сына: «О, Иосиф, позвольте мне добиться справедливости! Я прошу у Вас, дайте мне съесть его, так же как она поступила с моим сыном»[95]95
Kail A.M.F. Édition de «La vengance Jesucrist» d’Eustache Marcadé (première et troisième journées), PhD Dissertation, Graduate Department of French. New Orleans, Tulane University, 1955. I, III giornata, v. 12708. P. 341.
[Закрыть].
5. Скрытая или очевидная антропофагия
Стоило нам просеять обильный корпус текстов, как личное дело каннибала обогатилось дальнейшими деталями. Нам остается лишь дополнить профиль изобразительными искусствами: мы обладаем широким репертуаром миниатюр, украшающих манускрипты, что делает материнскую антропофагию отличной областью исследования, для того чтобы реконструировать некоторые черты изобразительного ряда, присущие внутривидовому каннибализму[96]96
Здесь также исправлен термин «межвидовой» (лат. interspecifico) на «внутривидовой» (лат. intraspecifico). – Прим. пер.
[Закрыть].
Варианты изображений меняются в зависимости от источника, производя серии устойчивых типов в рамках рукописной традиции одного и того же произведения, как происходит, например, во французских переводах произведений Боккаччо. И все же иллюстративный аппарат любого кодекса может сильно отличаться от его копий, выполненных в далекой от оригинала среде или отдаленных от него во времени. В миниатюрах копий, с другой стороны, можно наблюдать аналогии, свойственные их собственному художественно-культурному горизонту.
Изображения антропофагии не всегда напрямую вторят тексту: авторская интерпретация происходящего в иллюстрациях часто доходит до того, что сравнение с текстом становится недостаточным: необходимо рассматривать серию миниатюр, иллюстрирующую сцену каннибализма в своей целостности, только так можно уловить разные смысловые уровни ее насыщенной структуры повествования[97]97
О взаимосвязи между изображением и текстом, а также понятии о серии и монтаже см.: Schmitt J.-C. Le corps des images. Essais sur la culture visuelle au Moyen Âge. Paris, Gallimard, 2002; Baschet J. L’iconographie médiévale. Paris, Gallimard, 2008. PP. 260–280; Wirth J. L’image médiévale. Naissance et développements (VIe—XVe siècles). Paris, Klincksieck, 1989; Bartholeyns G., Dittmar P.-O., Jolivet V. Image et transgression au Moyen Âge. Paris, Presses Universitaires de France, 2008.
[Закрыть].
Вопрос о двух– или трехмерности изображения совсем не является для нас второстепенным, так как подразумевает авторскую интерпретацию акта каннибализма. Придание правдоподоности изображению – сложный процесс, с одной стороны, придающий форму процессу, динамика которого лишь подразумевается в тексте, с другой – иллюстрирующий психологические механизмы и чувства, которые движут персонажами, с помощью жестов и эмоций.
Когда табу обретает физические черты через изображение, его таинственность, как и «невыразимость», постепенно сходят на нет. Подобная «власть» ставит художника перед основополагающим выбором: может ли он на самом деле изобразить дантовское «мерзостное брашно», то есть момент поглощения человеческой плоти. Некоторые предпочитают ничего не скрывать и придают ему форму, другие следуют стратегии, согласно которой людоедство изображается либо символически, либо в момент, напрямую предшествующий или последующий трапезе, что дает зрителю необходимые координаты для реконструкции самого акта. Обе тенденции сосуществуют.
Одна из миниатюр Евангелия Оттона III, рукописи, созданной в Рейхенау в X–XI веке и сегодня хранящейся в Баварской государственной библиотетке в Мюнхене (ms. Clm 4453), останавливается на предшествующем каннибализму детоубийстве. Многочисленные библейские аллегории и сцена убийства предоставляют зрителю простор для воображения (рис. 1). В случае расписной заглавной буквы одной из латинских версий «Иудейской войны» Иосифа Флавия, созданной около 1170–1180 года в Корбье и сегодня хранящейся в Национальной библиотеке Фрнации в Париже (ms. Latin 16730), акт антропофагии изображен символически: Мария подносит еще живого ребенка к открытым устам, в то время как изображенный тут же Иосиф Флавий сурово порицает ее выразительным жестом, указывая на младенца (этот жест является типичным для свидетелей каннибализма, рис. 2).
Настолько же эффективно намекают на поедание сцены разделения останков и их готовка: это случай одной из копий «Наказания Господа Нашего», составленной около 1373 года и входящей в состав рукописи Français 25415, на сегодняшний день хранящейся в Национальной библиотеке Франции. Здесь присутствуют миниатюры, на которых в хронологическом порядке изображены две женщины (Клариса и госпожа), сначала намеревающиеся разделать, а потом приготовить плоть своих детей.
В некоторых случаях каннибализм изображается недвусмысленно, как например в Часослове Невилла Хорнби, который сегодня находится Британской библиотеке Лондона (ms. Egerton 2781, составленный около 1340 года, рис. 3). Миниатюра занимает целый лист, представляя кровожадное зрелище взятия Иерусалима, в котором каннибализм известен по двум случаям: две женские фигуры, практически одинаковые, обгладывают детей, укрывшись в помещениях, куда наш взгляд падает сквозь пролеты арок. Фигура справа расположилась в городской башне и вгрызается в ягодицы ребенка, в то время как вторая родительница, что находится на другом конце городских стен, с левой стороны, вонзает зубы в голову жертвы. В современных этой миниатюре и последующих итальянских рукописях «Божественной Комедии» в той же самой характерной позе увековечен граф Уголино, обгладывающий череп епископа Руджери[98]98
У автора ошибка: епископа, упомянутого Данте, зовут Руджери, а не Раньери. – Прим. пер.
[Закрыть], в XXXIII песни «Ада» (речь идет о манускрипте Italien 2017 из Национальной библиотеки Франции и кодексах Egerton 943 вместе с более поздним Yates Thompson 36 из Британской библиотеки; в манускрипте британской библиотеки вышеописанная миниатюра соседствует со сценой, в которой тот же самый граф поедает своих детей в Башне Гваланди).
Независимо от того, является иллюстрация подробным изображением или лишь намекает на страшное преступление, однозначно распознать эпизод детского каннибализма позволяет само тело ребенка: в любой иконографии касающейся антропофагии, мы узнаем о природе трапезы благодаря телу жертвы – целому, расчлененному, либо по одному из его членов. В случае матерей антропофагов чаще можно увидеть живого младенца или его целые останки. Это необходимо, чтобы показать возраст ребенка, намекнуть на связь между преступником (матерью) и жертвой (новорожденным ребенком), давая таким образом понять, что речь идет именно об «убийстве с целью каннибализма со стороны матери».
В иконографии рукописи Français 50, в чей состав входит «Зерцало истории» (лат. Speculum historiale) Винсента из Бове, составленной в 1463 году и хранящейся в Национальной библиотеке Франции, применяется другая стратегия, которая позволяет художнику избежать изображения целого тела. Мы видим Марию за накрытым столом (рис. 4); в одной руке она держит ногу ребенка, другой же подает на тарелке его голову солдату, который вздергивает руки в знак омерзения: это схема, близкая к модели изображения смерти Иоанна Крестителя, которая среди прочего появляется в том же кодексе и во многом схожа со сценой каннибализма. Мы видим, как на другой посуде уже поданы и остальные части тела ребенка: останки не позволяют с точностью определить возраст жертвы, но пунктуально следуют отрывку из текста, цитирующего Егесиппа. Члены малыша, присутствующие на столе, являются частью еще одной текстуальной и изобразительной традиции, а именно – мести за трапезой, в которой голова или конечности жертвы – это последствие каннибальского возмездия, как в широко распространенной иконографии яства, предложенного Атрейем своему брату Фиесту[99]99
См. cap. IV, par. 2.
[Закрыть]. Этого достаточно для того, чтобы определить характер преступления, то есть детоубийство, и узнать в жертве дитя людоеда.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?